Что, если?

Платформа девять и три четверти гудела, как растревоженный улей. Густой белый пар от «Хогвартс-Экспресса» клубился над головами, смешиваясь с дымом от паровозной трубы и создавая в воздухе влажную, тёплую дымку, в которой фигуры людей казались размытыми, почти призрачными. Со всех сторон слышался гомон десятков голосов, пронзительные крики сов в клетках, мяуканье кошек, которых тащили в переносках, и оглушительное шипение пара, время от времени вырывавшегося из-под колёс. Пахло углём, машинным маслом, влажной шерстью мантий, сладким ароматом шоколадных лягушек, которые продавала ведьма с тележкой. Гарри стоял, вцепившись обеими руками в ручку тележки, которая была наполнена различными сумками и чемоданами которые Хагрид помог ему купить в Косом переулке. Гарри испытывал странное, незнакомое чувство сродни с гордостью пополам с неуверенностью. Впервые в жизни у него было столько собственных, и самое главное новых вещей, купленные специально для него, а не доставшаяся от Дадли. Но в то же время он чувствовал себя ужасно потерянным среди всей этой суеты. Все вокруг, казалось, знали, что делают: прощались с родителями, затаскивали багаж в вагоны, обменивались объятиями и последними наставлениями. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу стоял Рон Уизли. Они познакомились всего несколько минут назад, когда Поттер, отчаянно пытавшийся понять, как пробраться сквозь барьер между платформами, наткнулся на целое семейство рыжеволосых людей, которые с радостью ему помогли. — Ну и толпа, — пробормотал Рон, вытирая нос рукавом своей поношенной мантии, которая была ему слегка великовата и явно досталась от кого-то из старших братьев. Его веснушчатое лицо раскраснелось от духоты и волнения, а рыжие волосы торчали во все стороны, несмотря на явные попытки матери пригладить их перед выходом из дома. — Каждый год одно и то же. Мама говорит, что в наше время ещё хуже стало после всего, что случилось с...Думаю, ты знаешь, народ снова детей в Хогвартс отправляет, не боится. Гарри кивнул, хотя понятия не имел, что на это ответить. Именно в этот момент его взгляд случайно упал на группу людей, стоявших чуть поодаль, у самого края платформы, где пар был не таким густым и фигуры виднелись более отчётливо. Они резко выделялись из толпы, не только потому, что вокруг них образовалось небольшое пустое пространство, словно другие волшебники подсознательно старались держаться подальше, но и самим своим видом. Высокий мужчина с длинными, почти белыми светлыми волосами, зачёсанными назад и собранными в низкий хвост чёрной лентой, стоял, опираясь обеими руками на трость с серебряным набалдашником в виде змеиной головы. Его лицо было бледным, с острыми, аристократическими чертами. Одет он был в длинную чёрную мантию из дорогой ткани, которая струилась вокруг него, как вода, и ниспадала до самой земли, поблёскивая в свете платформенных фонарей серебряной вышивкой по краям. Рядом с ним стояла женщина, высокая, стройная, с такими же светлыми волосами, уложенными в элегантную причёску, и тонкими, изящными чертами лица, которые делали её похожей на фарфоровую куклу. Она то и дело наклонялась к мальчику, стоявшему перед ней, и что-то поправляла в его одежде. А мальчик... Мальчик был примерно одного возраста с Гарри и Роном, но на этом сходство заканчивалось. Школьник что-то раздражённо говорил женщине видимо, своей матери, и Гарри, хотя и не слышал слов за шумом платформы, отчётливо видел, как тот дёргает плечом, пытаясь высвободиться из её заботливых рук. — Глянь-ка, — вдруг оживился Рон, проследив за взглядом Гарри. Его лицо, до этого выражавшее лишь лёгкую скуку и волнение, вдруг озарилось каким-то озорным, почти мстительным весельем. — Это же Малфои. — Кто? — переспросил Гарри, не отрывая взгляда от странного семейства. — Малфои, — повторил Рон с таким выражением, словно это имя объясняло всё. — Отец вечно о них говорит. Вернее, ругается. Люциус Малфой, вон тот, с тростью, — он кивнул в сторону высокого мужчины, — в Министерстве магии работает, вроде бы в каком-то важном отделе. Мама говорит, он тёмный тип, ещё при Сами-Знаете-Ком с ним якшался, а потом выкрутился, сказал, что его заставили. Врал, конечно. А отец говорит, у него денег — как у гоблинов в Гринготтсе, и связей ещё больше. И нос он задирает выше крыши. Гарри перевёл взгляд на мальчика, который теперь уже откровенно отбивался от материнских рук. Это было забавно и немного нелепо. Гарри вдруг поймал себя на мысли, что ему это чувство незнакомо. Тётя Петуния никогда не поправляла ему воротник. Она вообще старалась к нему не прикасаться, словно он был заразным. Мальчик тем временем дёрнул плечом особенно резко, отступая на шаг, что-то буркнул — Гарри показалось, что он разобрал по губам «да знаю я, знаю», — и едва не налетел на собственный саквояж, стоявший позади. Его мать, красивая женщина в изумрудной мантии, лишь покачала головой с выражением долготерпеливой усталости, но руки наконец убрала. Мальчик выдохнул с явным облегчением и уже развернулся к поезду, когда его отец вдруг сделал шаг вперёд и положил руку ему на плечо. — Помни, что я тебе говорил, — произнёс мужчина, и его голос, хоть и негромкий, долетел до Гарри и Рона обрывками, вероятно из-за акустики платформы. Мужчина чуть сжал плечо сына, заставляя того остановиться и обернуться. — Присмотрись к попутчикам. Важно с первого дня понять, кто есть кто. Не трать время на всякий сброд. Особенно... Он не договорил и на какую-то долю секунды задержался на рыжей шевелюре, мелькавшей в толпе. Гарри проследил за этим взглядом и увидел близнецов Уизли, те как раз пытались запихнуть в вагон огромный, раздутый чемодан, из которого то и дело высовывался край какой-то мантии. Рон, стоявший рядом с Гарри, напрягся. Его веснушчатое лицо, ещё мгновение назад сиявшее от веселья, вдруг помрачнело. Он тоже понял, кого имел в виду этот бледный мужчина с тростью. — ...особенно на Уизли, я помню, пап, — перебил он – Я не идиот, чтобы водиться со всякими... Он не успел договорить, и трость в руке отца взметнулась вверх, и с глухим, но отчётливым стуком опустилась мальчику на затылок. Не сильно, так, чтобы не оставить синяка, но достаточно ощутимо, чтобы тот вздрогнул, осёкся на полуслове и прикусил язык. Щёки мальчика мгновенно вспыхнули ярким, почти болезненным румянцем, а плечи напряглись, словно он ожидал второго удара. — Никогда не перебивай старших, — произнёс мужчина ледяным, не терпящим возражений тоном. — Особенно меня. Ты меня понял? — Да, отец, — пробормотал Малфой, и его голос прозвучал так тихо, что Гарри едва расслышал. А позади него, у самого края платформы, стояли те двое, коренастый крепыш с бычьей шеей и его более высокий, но такой же массивный товарищ. И они, наблюдая за этой сценой, начали откровенно ухмыляться. Тот, что пониже, даже издал какой-то сдавленный смешок, похожий на хрюканье, и тут же осёкся, когда мальчик со светлыми волосами резко обернулся и прожёг его убийственным взглядом. Даже с расстояния в несколько десятков футов Гарри почувствовал, какой злостью был наполнен этот взгляд. Поттер и Рон переглянулись, и одновременно прыснули, зажимая рты ладонями, чтобы не расхохотаться в голос. Ситуация была слишком абсурдной, и эти двое, явно его приятели, смеялись над ним! — Ты видел? — прошептал Рон, и его глаза сияли от восторга. — Видел, а эти двое, сзади... они его друзья, что ли? Или слуги? — Да кто их разберёт, — фыркнул Рон, всё ещё ухмыляясь. Мальчик со светлыми волосами тем временем что-то резко сказал своим приятелям — Поттер снова не расслышал слов, но по тому, как те мгновенно стёрли ухмылки с лиц и вытянулись по струнке, стало ясно: разнос был знатный. После этого он развернулся на каблуках и зашагал к вагону, даже не обернувшись, чтобы попрощаться с родителями. Его мать что-то сказала ему вслед, но он лишь махнул рукой, не оборачиваясь, и скрылся в дверях поезда. Следом за ним, пыхтя и волоча сумки, свои и, видимо, его, потянулись те двое. — Ладно, — сказал Поттер, подхватывая свой чемодан. — Нам тоже пора садиться, наверное? А то места не останется. — Ой, точно! — спохватился Рон, оглядываясь на стремительно пустеющую платформу. — Погнали, пока мои братья не заняли всё приличное купе! Фред и Джордж вечно устраивают там какой-нибудь бедлам, то дымовую шашку запустят, то слизней на сиденья напустят... *** За окном проплывали серые, нахохлившиеся от дождя холмы. Тяжёлые капли барабанили по стеклу. Капли сбегали вниз извилистыми дорожками, сливались друг с другом, раздваивались, дрожали на ветру и снова устремлялись вниз, искажая и без того унылый пейзаж за окном, превращая голые деревья и мокрые поля в размытые, почти импрессионистские картины. Небо, затянутое плотной, безнадёжной пеленой облаков, висело так низко, что, казалось, вот-вот коснётся верхушек голых, продуваемых ветром деревьев, чьи ветви гнулись и скрипели, словно жалуясь на непогоду. В вагоне было тепло, даже душно. Паровоз пыхтел где-то далеко впереди, разгоняя по трубам жар от магического котла, и этот жар проникал в каждый уголок смешиваясь с дыханием десятков учеников. Драко стоял у окна в коридоре, рассеянно наблюдая за тем, как мимо проносятся мокрые поля, ограждённые низкими каменными стенами. Редкие рощицы, чьи голые ветви гнулись под порывами ветра, проносились мимо, как тёмные, зловещие тени, и исчезали за поворотом, сменяясь новыми, такими же унылыми и неприветливыми. По наставлению отца он уже обошёл добрую половину вагона, заглядывая в каждое купе, оценивая каждого пассажира. Люциус Малфой не раз повторял: «Первое впечатление — самое важное, Драко. Ты должен с первого взгляда понять, кто перед тобой. Достоин ли он твоего времени, твоего внимания, твоей дружбы.» Но пока что результаты были удручающими. В первом купе сидела группка девчонок-первокурсниц. Они сбились в кружок на сиденьях, поджав под себя ноги и сбросив мантии, оставшись в простых форменных юбках и блузках, и хихикали над каким-то журналом с движущимися картинками. Драко на мгновение задержал взгляд на обложке, там была какая-то ведьма в нелепой розовой шляпе пыталась сотворить заклинание, но у неё из палочки вылетали только разноцветные искры и клубы дыма, от чего она сама начинала кашлять и чихать. Девчонки заливались смехом, тыкая пальцами в картинку, и даже не заметили его присутствия. Одна из них, с пышными, непослушными каштановыми волосами, которые торчали во все стороны, несмотря на явные попытки пригладить их, и со слегка выпирающими передними зубами, что-то увлечённо рассказывала, размахивая руками. Её голос, громкий и уверенный, пробивался даже сквозь закрытую дверь: — ...а в «Истории Хогвартса» написано, что потолок в Большом зале заколдован так, чтобы отражать настоящее небо! Представляете? Мы будем есть под звёздами! И читала, что лестницы там двигаются сами по себе, и нужно запоминать, в какие дни они ведут куда... Остальные слушали, раскрыв рты, и в их глазах читался восторг пополам с завистью, видимо, они сами ещё не успели прочитать все книги, которые она, судя по всему, проглотила ещё до прибытия в Хогвартс. Драко скользнул взглядом по её лицу и двинулся дальше, даже не замедлив шаг. Второе купе пустовало, если не считать одинокого чемодана с облупившейся эмблемой какого-то неизвестного Драко колледжа. Чемодан был старый, потёртый, с потускневшими медными застёжками, и лежал он на сиденье так, словно его хозяин только что вышел и вот-вот вернётся. Но хозяина не было. Малфой заглянул внутрь, окинул взглядом пустые сиденья, задержался на чемодане: эмблема изображала какую-то птицу с расправленными крыльями и девиз на латыни, который он не потрудился прочитать, и пошёл дальше. Пустое купе его не интересовало. Третье было забито под завязку какими-то шумными ребятами в одинаковых шарфах, видимо, целая компания друзей, которые ехали вместе не первый год. Они галдели, перебивая друг друга, смеялись над какими-то шутками, понятными только им, играли в карты, швырялись подушками и, судя по всему, прекрасно проводили время. На мальчика, когда он заглянул в купе, никто даже не взглянул. Драко почувствовал лёгкий укол... чего-то. Раздражения? Зависти? Он сам не знал. У него никогда не было такой компании.. только Крэбб и Гойл. А что до них? Эти двое годились лишь на то, чтобы таскать за ним сумки, кивать в такт его словам. Драко прекрасно понимал природу их «дружбы», если это вообще можно было так называть. Их отцы были обязаны Люциусу Малфою: кто деньгами, одолженными в трудные времена и так и не возвращёнными, кто удачным прикрытием в тёмных делах. С ними даже поговорить толком было нельзя. Словарный запас обоих ограничивался названиями еды (преимущественно пирожков, шоколадных лягушек и тыквенного сока), короткими, нечленораздельными междометиями и фразой «как скажешь, Драко», которую они произносили с таким тупым, бездумным послушанием, что иногда ему хотелось закричать. Для настоящей дружбы о которой с таким многозначительным видом твердил отец, они не годились совершенно. Слишком тупы и безынициативны. Малфой вздохнул, снова отворачиваясь к окну. Его собственное отражение глядело на него из мутного, заляпанного дождём стекла: бледное лицо с ещё по-детски мягкими, но уже обозначившимися скулами как наследство матери, говорили все, хотя Драко видел в зеркале только себя; светлые, почти белые волосы, зачёсанные назад с той безупречной аккуратностью, которой можно достичь только с помощью магического фиксирующего зелья, ибо Нарцисса лично следила за тем, чтобы он использовал его каждое утро; серые глаза, в которых сейчас читалась скука пополам с раздражением. Он невольно коснулся затылка кончиками пальцев. Место удара до сих пор горело, не от боли, та давно прошла, а от унижения. От того, что это произошло при всех. Драко стиснул зубы и заставил себя опустить руку. Лёгкое покачивание вагона убаюкивало. Колёса выстукивали монотонный, усыпляющий ритм: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Этот звук проникал в голову, смешивался с мыслями, утягивал в полудрёму, в то состояние, когда реальность и фантазии начинают путаться, а веки наливаются свинцовой тяжестью. Мальчик тряхнул головой, прогоняя наваждение, и заставил себя выпрямиться, расправить плечи. Спать в поезде? Нет уж. Он должен найти достойную компанию до прибытия в Хогвартс. Отец ясно дал понять: с кем ты сойдёшь с поезда, с теми тебя и будут ассоциировать весь первый год. А то и всю жизнь. Он уже начал терять надежду найти хоть кого-то путного, когда в дальнем конце коридора мелькнуло знакомое рыжее пятно. Уизли. Драко поморщился так, словно раскусил драже со вкусом рвоты. Даже желудок сжался в неприятном спазме, а во рту появился кисловатый привкус, какой бывает, когда тебя вот-вот стошнит. Отец всегда говорил об этом семействе с особым, каким-то личным презрением. Рыжие, бедные, плодовитые как садовые кролики, позор волшебного сообщества, предатели крови. Люциус произносил слово «Уизли» так, как другие произносят «грязнокровка» — с одинаковой долей брезгливости и Драко, сколько себя помнил, повторял за ним. А сам же рыжий мальчишка, которого он увидел мельком, долговязый, с грязноватым носом, на котором рассыпались веснушки, и в поношенной мантии, которая явно знавала не одного владельца и теперь висела на его плечах мешком, с торчащими из рукавов худыми, костлявыми запястьями, — выскочил из купе и умчался прочь по коридору, что-то крича на бегу. Малфой проводил его взглядом, полным плохо скрываемого отвращения, чувствуя, как внутри поднимается волна брезгливости и посмотрел в сторону купе, откуда тот выбежал. А внутри, на сиденье у окна, остался сидеть кто-то ещё. Драко замедлил шаг, приближаясь к стеклянной двери купе почти крадучись, сам не зная почему. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд внутрь, стараясь оставаться незамеченным, хотя стекло двери было прозрачным и любой, кто поднял бы глаза, сразу его увидел. Темноволосый мальчишка, примерно его возраста. Тот самый, которого Драко мельком видел на платформе в компании огромного, заросшего бородой великана в шкурах, который возвышался над толпой, как гора, и чей голос, низкий и раскатистый, был слышен, казалось, на всю платформу. Тогда эта пара привлекла его внимание своей нелепостью: крошечный, щуплый мальчишка, одетый в явно магловскую, мешковатую одежду, рядом с настоящей горой мышц и волос, который нёс его чемодан одной рукой, как пушинку. Драко тогда ещё подумал: «Наверное, какой-нибудь маглорождённый, которого отправили с сопровождающим, потому что сам он не найдёт дорогу». И забыл об этом. Сейчас, без своего гигантского спутника, мальчик выглядел ещё более... невзрачным. Волосы были словно воронье гнездо — чёрные, торчащие во все стороны, будто их никогда в жизни не касалась расчёска, и в них, кажется, запуталась пара крошек от печенья. Чёлка закрывала лоб почти до бровей, скрывая что-то, драко успел заметить краешек тонкой, розоватой линии, то ли шрама, то ли царапины, прежде чем мальчик мотнул головой, и чёлка снова упала на место. Одежда на нём была мешковатая, магловская, явно с чужого плеча, рукава свисали, закрывая запястья, а ворот был настолько широк, что открывал острые, худые ключицы. Маглорождённый, решил Драко с долей брезгливости, или из тех несчастных полукровок, о которых в приличном обществе и говорить-то неловко. В руках он держал открытую коробку с драже «Берти Боттс» и время от времени, не глядя, доставал оттуда разноцветные шарики и отправлял в рот, то морщась, то удивлённо приподнимая брови, видимо, вкусы попадались самые неожиданные. Но, по крайней мере, этот мальчишка был один. Ни рыжих Уизли, ни прочего отребья поблизости. А в коридоре как раз назревал какой-то особенно громкий, раздражающий шум: близнецы Уизли, а это могли быть только они, больше ни у кого не хватило бы наглости так шуметь в поезде, полном народа, кажется, пытались запихнуть чью-то жабу в чей-то багаж. Слышны были их голоса, громкие, нахальные, полные какого-то нездорового, разрушительного веселья: — Давай, Фред, держи её за лапы! Она скользкая! — Сам держи, Джордж, у меня руки заняты! Ой, она вырывается! Лови её, лови! Их громкий, нахальный, совершенно не знающий стыда хохот эхом разносился по всему вагону, отражаясь от стен и заставляя Драко морщиться так, словно у него разом заболели все зубы. Где-то вдалеке слышался ещё и возмущённый девичий голос, кажется, та самая каштанововолосая выскочка из первого купе кричала: «Отдайте жабу! Это жаба Невилла! Вы не имеете права!» «Дикари, — подумал Драко с чувством глубочайшего, почти физического омерзения.». Он перевёл взгляд на темноволосого мальчишку в купе. Тот, казалось, тоже слышал шум в коридоре, его голова чуть повернулась в сторону двери, а на лице промелькнуло выражение лёгкого любопытства пополам с недоумением. Но он не встал, не вышел посмотреть, что происходит. Просто сидел и смотрел, как будто всё это его не касалось. И это Драко понравилось. Этот мальчишка не бросался в гущу событий, как эти рыжие идиоты. «Может, не так уж он и безнадёжен», — мелькнула мысль. Малфоф принял решение мгновенно. Дверь купе отъехала в сторону с резким, уверенным стуком — дерево ударилось о металлический ограничитель. В проёме, залитый желтоватым, дрожащим светом коридорных ламп, которые покачивались в такт движению поезда, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени, стоял мальчишка с волосами цвета платины. Темноволосый пассажир купе удивлённо посмотрел на гостя. Голова, до этого прислонённая к прохладному, подрагивающему от движения поезда стеклу, дёрнулась, и на мгновение в его зелёных глазах промелькнуло что-то, то ли испуг, то ли настороженность, то ли просто удивление от того, что кто-то решил зайти именно к нему. Коробка с драже в его руках чуть накренилась, и одно драже выкатилось и упало на сиденье. — Слушай, там в проходе настоящий балаган, — заявил Драко, не утруждая себя приветствием. Он слегка повел плечом, стряхивая с мантии невидимую пыль. — Какие-то рыжие носятся как угорелые, девчонка потеряла свою мерзкую жабу... Вокруг один сброд. Не возражаешь, если я тут пересижу? И, разумеется, не дожидаясь приглашения — да и к чему оно? — он шагнул вперед, занося ногу над порожком, как вдруг... БАМ. Звук был такой, будто в стену вагона врезался пушечный снаряд. Кто-то влетел в спину Драко сзади с разгона, со всей силы, которую только может развить двенадцатилетний пацан на узкой дорожке поезда. Резко мальчик обернулся, уже готовый разразиться той самой гневной тирадой, которую он репетировал перед зеркалом, когда представлял, как ставит на место прислугу. Перед ним, тяжело дыша, стоял тот самый рыжий пацаненок, который секунду назад промелькнул в коридоре размытым оранжевым пятном. Его щеки горели алым, грудь ходила ходуном под застиранной рубашкой, а на лбу выступила испарина. Видимо, он зачем-то передумал бежать, резко развернулся и на полном ходу вписался прямо в спину Драко, даже не заметив возникшего на пути препятствия. — Смотри, куда прёшь, Уизли! — рявкнул Драко. Он прижал ушибленный локоть к боку, чувствуя, как по ноге под брюками расцветает горячий будущий синяк. — А ты сам не стой в проходе! — огрызнулся Рон, сверкая голубыми глазами. Его веснушчатое лицо перекосило от раздражения и досады. Уизли бросил быстрый, встревоженный взгляд поверх плеча Малфоя в купе, на темноволосого мальчика. И, не сказав больше ни слова, даже не дождавшись ответа, он снова сорвался с места и умчался по коридору в противоположную сторону, стуча стоптанными кроссовками по ковру. Драко остался стоять в проеме, кипя от ярости. Губы сжались в тонкую бледную линию. В ушах звенело от грохота собственного сердца и стука колес. Усилием воли, проглотив комок злости, словно горькое зелье, он шагнул внутрь. Не дожидаясь приглашения, он уже скользнул на сиденье напротив, обтянутое вытертым плюшем. Сквозь окно вагона пробивался косой луч предзакатного солнца, заставляя пылинки в воздухе танцевать, словно крошечные золотые снитчи. Дождь за окном наконец стих, и тяжёлые серые тучи, ещё недавно висевшие так низко, что, казалось, вот-вот коснутся верхушек деревьев, начали расступаться, открывая в просветах бледное, вымытое небо, тронутое первыми розоватыми отблесками заката. Свет, пробивавшийся сквозь эту пелену, был мягким, рассеянным.Драко окинул собеседника быстрым, цепким взглядом и мысли снова покручивали то, что он обдумывал ранее. Гарри, со своей стороны, тоже разглядывал незваного гостя. И чем дольше он смотрел, тем сильнее в нём росло странное, смутное чувство. Где-то он уже видел эти светлые, почти белые волосы, зачёсанные назад с какой-то неестественной, кукольной аккуратностью... И вдруг его осенило. Тот самый мальчик, который раздражённо отбивался от материнских рук, поправлявших ему воротник, а потом получил подзатыльник от отца и покраснел так, что это было видно даже с другого конца платформы. Гарри вспомнил, как они с Роном переглянулись и одновременно прыснули в ладони, стараясь не расхохотаться в голос. Вспомнил, как этот самый мальчишка — Малфой, кажется, так его назвал Рон? — резко обернулся к своим приятелям, которые посмели ухмыляться, и прожёг их таким убийственным взглядом, что те мгновенно стёрли улыбки с лиц. И теперь этот самый «папенькин сынок» сидел напротив него, вальяжно откинувшись на спинку сиденья, закинув ногу на ногу, и смотрел на Гарри с таким видом, будто делал ему величайшее одолжение одним своим присутствием. Гарри почувствовал, как уголки его губ предательски поползли вверх. Он поспешно прикрыл рот ладонью, сделав вид, что закашлялся, и опустил глаза, чтобы Малфой не заметил его улыбки. Но внутри у него всё клокотало от сдерживаемого смеха. Гарри снова закашлялся, на этот раз громче, чтобы заглушить рвущийся наружу смешок, и украдкой вытер выступившие от сдерживаемого веселья слёзы. «Не смейся, — приказал он себе мысленно. — Не смейся, это невежливо. Он же не виноват, что у него такой отец. Наверное». Но воспоминание о том, как трость взметнулась вверх и с глухим стуком опустилась на затылок мальчишки, снова всплыло перед глазами, и Гарри пришлось прикусить губу, чтобы не фыркнуть. К счастью, Малфой, казалось, ничего не заметил. — Я видел тебя на платформе, — начал он, и в голосе появились те самые вкрадчивые, почти мурлыкающие нотки, которые, как он, видимо, считал, должны были располагать к доверию. Он чуть наклонил голову набок, и свет заходящего солнца, пробивавшийся сквозь окно, на мгновение осветил его лицо, делая его почти... красивым? Гарри моргнул, отгоняя эту странную мысль. — С тобой был тот здоровенный детина в шкурах. Выглядел так, будто его только что из леса выгнали. Кто это вообще такой? Поттер, всё ещё борясь с остатками смеха, сглотнул и постарался придать лицу серьёзное выражение. Получилось не очень, уголки губ всё ещё подрагивали, а в глазах плясали искорки, которые Малфой, к счастью, принял за что-то другое. — Это Хагрид, — сказал он, и его голос прозвучал чуть выше, чем обычно. Он прокашлялся. — Рубеус Хагрид. Он работает в Хогвартсе. — О, — Драко лениво повёл бровью, откидываясь на спинку — Я слышал о нём. Он вроде как слуга, да? Принеси-подай, выгуляй собачку Дамблдора? Гарри нахмурился. Обида за великана, который купил ему сову, который привёз его в Косой переулок и который первым в жизни сказал ему «С днём рождения», всколыхнулась в груди горячей, почти обжигающей волной. Смех, ещё мгновение назад щекотавший горло, мгновенно утих, сменившись глухим раздражением. — Он лесник, — отчеканил Гарри, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Да, именно так, я и сказал, — Малфой небрежно махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху или выдумывая оправдание для оговорки. — Лесник, слуга... разница невелика. И тот и другой прислуга. Я слышал, он вроде как дикарь. Живёт в какой-то деревянной хибаре на отшибе, на самой границе Запретного леса, время от времени напивается дешёвым элем. Отец рассказывал — он там у Дамблдора на побегушках, но держат его, видимо, из жалости. Как старого домашнего тролля. Держат, потому что выгнать жалко, а пользы чуть. Внешность, кстати, полностью этому соответствует. Ты видел его руки? Грязь под ногтями, волосы на костяшках... Чистое зверство. В купе повисла короткая, но ощутимая пауза. Стук колёс на стыках рельс "та-дам, та-дам" показался оглушительно громким в этой внезапной тишине. Где-то вдалеке, в другом конце вагона, снова захохотали близнецы Уизли, их смех, громкий и нахальный, эхом прокатился по коридору и затих. — Я думаю, он великолепен. — Да? — переспросил мальчик, растягивая губы в лёгкой усмешке, за которой старательно прятал раздражение, царапающее горло. — Странный у тебя вкус на компанию. Кстати, о компании... Почему он был с тобой? Где твои родители? Или у тебя нет никого из взрослых приличных волшебников, чтобы проводить собственного ребёнка в школу? Это же Хогвартс, в конце концов, не какой-нибудь занюханный магловский интернат для отбросов общества. — Они умерли. Малфой замер всего на мгновение, лишь поджались губы. — О, извини. В глазах его не было ни капли скорби, только легкая досада на то, что светская беседа свернула в столь унылое русло. Ему было неинтересно копаться в чужих трагедиях. — Но они были из нашей породы, не так ли? — спросил Драко, подавшись чуть вперёд. Серые глаза хищно прищурились, всматриваясь в чужое лицо Гарри. Поезд качнуло, и на столике звякнули пустые стаканы. — Они были ведьмой и волшебником, если ты об этом. — Хорошо, — кивнул Драко, удовлетворённый ответом. Он снова откинулся на спинку, чувствуя под лопатками пружину дивана, и пустился в рассуждения, которые не раз слышал от отца за обеденным столом. — Знаешь, я действительно не думаю, что им стоит пускать в Хогвартс другую породу. Маглорождённых то есть. Их никогда не воспитывали так, чтобы они знали наши обычаи. Представь себе — некоторые из них даже не слышали о Хогвартсе, пока им не стукнет одиннадцать и сова не нагадит на их дурацкий тостер. Приходят с улицы, ничего не умеют, путают заклинания с детскими стишками, позорятся перед чистокровными семьями. Я считаю, им следовало бы оставить магию для старых волшебных родов... Он замолчал, чрезвычайно довольный своей маленькой речью. В купе повисла тишина, нарушаемая только мерным перестуком колёс да скрипом старых пружин дивана. Драко смотрел на Гарри в упор, чуть склонив голову набок. В его взгляде читалось ожидание — не то согласного кивка, не то хотя бы почтительного молчания новичка, осознавшего, кто перед ним сидит. Но мальчишка напротив просто уныло смотрел в ответ, слегка прикрыв веки, смотря на его положение сквозило лишь одно желание: чтобы этот разговор поскорее закончился. Гарри перевел взгляд в окно. Там, за грязноватым стеклом, проплывали темнеющие поля, и в этом движении было куда больше уюта, чем в компании напротив. Но Малфой, видимо, не привык к тому, что его игнорируют. — Какая у тебя фамилия, кстати? — спросил он, и в голосе прорезалась нотка нетерпения. Он достал из кармана мантии маленькую серебряную расческу и небрежно провел ею по и без того идеальной челке. — Поттер, — сказал Гарри ровным, почти скучающим голосом. Он даже не повернул головы от окна. — Гарри Поттер. — Поттер? — переспросил Драко, и голос его прозвучал совсем иначе. Он стал тише, словно сел, и в нем прорезалась легкая хрипотца, как у человека, которому внезапно перехватило горло. Гарри наконец оторвал взгляд от окна и посмотрел на собеседника. Это стоило увидеть. Малфой, еще секунду назад вальяжно развалившийся на сиденье, как хозяин жизни, теперь сидел прямо. Серебряная расческа замерла в его пальцах на полпути к волосам. Лицо его на мгновение потеряло привычную маску легкого превосходства и стало почти до картикатурного удивленным. Светлые брови взметнулись вверх, а рот слегка приоткрылся. Драко сглотнул. Гарри отчетливо увидел, как дернулся его кадык над тугим воротничком белоснежной рубашки. Затем последовал медленный, очень контролируемый выдох через нос, словно Малфой пытался утихомирить бешено забившееся сердце. — Вот как,— выдавил он наконец, и слово это упало в тишину, как камень в пруд. Он кашлянул в кулак, прочищая горло, и попытался вернуть на лицо прежнюю снисходительную полуулыбку. Получилось не очень. Уголок губ дернулся в нервном тике. Мальчишка подался вперёд, упираясь ладонями в колени. Обивка сиденья под ним скрипнула. — Значит, это правда, — протянул блондин, и в его голосе послышались нотки детского любопытства. — Отец устраивал целые дискуссии за ужином. Говорил, что тебя, возможно, отправили куда-нибудь в Дурмстранг, в их мрачные замки на скалах, чтобы закалить дух. Или что тебя воспитывают в каком-нибудь старинном поместье под чарами Фиделиуса, вдали от посторонних глаз и журналистов. А ты, оказывается...жил среди маглов? Гарри почувствовал, как к щекам приливает кровь. Стыд, который он испытывал всю жизнь в школе маглов, накрыл его с новой силой. Собеседник же, то ли не заметив этой ледяной стены, то ли намеренно проигнорировав её вдруг оживился. Он чуть ли не подпрыгнул на сиденье, и его лицо осветилось азартом. — Слушай, — Драко бросил быстрый, вороватый взгляд на дверь купе, будто проверяя, не прилип ли там кто ухом к щели, не подслушивает ли этот рыжий Уизли. — А у тебя же должен быть этот... ну... шрам. Покажешь? — Зачем? — Как зачем? — Драко даже опешил от такого вопроса. Его брови взлетели вверх настолько высоко, насколько это было возможно, и на лбу, прямо под челкой, прорезалась тонкая морщинка удивления. — Поттер, ты серьезно? Все о нём говорят! Даже в «Пророке» писали, пока тебя не нашли! Говорят, он похож на молнию, что он светится, когда рядом тёмная магия, или жжет, или что-то в этом роде. Покажи, а? Ну что тебе стоит? Мальчишка замолчал, ожидая, что Гарри сейчас же с готовностью откинет чёлку, как какой-нибудь цирковой уродец на ярмарке. Драко даже чуть привстал, перенеся вес тела на край сиденья, приготовившись увидеть легенду воочию. Но Гарри не шелохнулся. Он сидел, выпрямив спину так, что позвоночник уперся в жесткую спинку дивана, и смотрел прямо перед собой. Ему вдруг стало невыносимо тошно. В груди поднялась горячая, удушливая волна отвращения. Сначала этот мальчишка оскорбил Хагрида, потом небрежно, даже не извинившись толком, прошелся по его погибшим родителям. А теперь он хочет, чтобы Гарри задрал чёлку и продемонстрировал ему шрам, как будто это какая-то диковинная зверушка в террариуме? — Это просто шрам, он не светится. Не жжет. И я не хочу его показывать. — Да ладно тебе, — протянул Драко, пытаясь сохранить непринуждённый тон. Но в его голосе уже проскальзывало раздражения, тонкие нотки капризного ребенка, которому не дали игрушку. Он откинулся на спинку, скрестил руки на груди и поджал губы. — Я же не враг тебе. Наоборот, я могу стать... полезным. Ты же, как я погляжу, ничего не знаешь о нашем мире. Я могу рассказать тебе, с кем стоит дружить, а кого лучше обходить стороной. В Хогвартсе полно отребья, Поттер. Сам скоро увидишь. Уизли, например. Гарри покачал головой. Он вспомнил слова Хагрида, сказанные в покосившейся хижине на скале под вой бури. «Нет ни одной плохой ведьмы или волшебника, которые не побывали в Слизерине». Тогда он не придал этому значения. Но сейчас, глядя на этого самоуверенного блондина с острым подбородком и вечно недовольным голосом, он начинал понимать, что Хагрид, возможно, был абсолютно прав. — Я как-нибудь сам разберусь, с кем мне дружить, — сказал он, но голос его чуть смягчился, он даже позволил себе легкую, едва заметную усмешку. — Спасибо за предложение. Может, ты и прав, и мне нужен кто-то, кто поможет разобраться... в этом во всём. Драко удовлетворённо откинулся на спинку сиденья, и по его лицу разлилась знакомая волна самодовольства. Пружины дивана жалобно скрипнули под его весом. Он снова закинул ногу на ногу, и носок его начищенного ботинка чуть не коснулся колена Гарри. — Вот и славно, Поттер. Поверь, ты не пожалеешь. В этот момент тишину купе азорвал резкий, неприятный скрежет. Дверь отъехала в сторону с таким грохотом, будто её толкнули не рукой, а плечом, и тут же в проеме, заслонив собой весь коридорный свет, возникла массивная фигура. В купе сразу стало тесно и как-то душно. Это был коренастый мальчик с короткой, уходящей прямо в плечи бычьей шеей и туповатым, словно вырубленным из одного куска дерева, выражением лица. Его маленькие, глубоко посаженные глазки уставились сначала на Драко, с привычной собачьей преданностью,потом на Гарри. — Драко, мы тебя обыскались. Весь поезд прошли. Гойл говорит, поезд скоро приедет. Уже Хогвартс видно, вон там, за холмом. Огромный такой, с башнями... Он неопределённо махнул рукой куда-то в сторону коридора, и Гарри услышал, как где-то за стенкой вагона возбужденно зашептались и захихикали первокурсники. — И ещё... — Крэбб нахмурился, и на его низком лбу прорезалась глубокая складка, свидетельствующая о титанической работе мысли. — Мантии надо надевать. Ты сказал, чтоб мы тебя предупредили. Ну, вот... я предупреждаю. Драко раздражённо дёрнул головой. Острая скула напряглась, и на мгновение на лице промелькнуло выражение досады, смешанной с брезгливостью. Крэбб, разумеется, явился в самый неподходящий момент. — Да, да, Крэбб, я помню, — отмахнулся он с таким видом, будто отгонял назойливую муху от десерта. Затем повернулся к Гарри, и его лицо мгновенно преобразилось. Острые черты смягчились, на губах заиграло нечто вроде сожаления — Похоже, нам пора. Он начал подниматься, упираясь ладонями в колени, но Крэбб всё ещё стоял в дверях, загородив проход своей тушей, его взгляд медленно, как тяжелый маятник, переводился с Драко на Гарри и обратно. В маленьких глазках читалась мучительная работа мысли. Видимо, его мозг, непривычный к таким нагрузкам, пытался обработать информацию: Драко Малфой сидит и мирно, почти по-дружески беседует с каким-то незнакомым мальчишкой в обносках, а не гонит его прочь. Что-то тут не так. В купе повисла неловкая пауза, нарушаемая только пыхтением Крэбба и стуком колес. — А это кто? — спросил он наконец, и голос его прозвучал гулко, как из бочки. — Это, Гарри Поттер. И если у тебя есть хоть капля мозгов, Крэбб, а я очень на это надеюсь, хотя порой и сомневаюсь, ты сейчас же закроешь рот и пойдёшь собирать вещи. И скажи Гойлу, чтобы он не забыл свой чемодан в проходе, как в прошлый раз. Челюсть Крэбба медленно, словно на ржавых петлях, отвисла. Его нижняя губа оттопырилась, обнажая крупные, чуть неровные зубы. Он уставился на Гарри так, будто перед ним прямо сейчас возник призрак. Глаза его, до этого тусклые и сонные, вдруг расширились, став почти круглыми, и в них промелькнуло нечто похожее на суеверный ужас. Впрочем, учитывая историю Гарри и то, как он сам только что узнал о своей «известности», это сравнение было не таким уж и далёким от истины. Многие, наверное, думали, что он либо миф, либо давно мертв. — Поттер? — переспросил Крэбб, и голос его сорвался на сиплый шепот, полный благоговения. — Тот самый? — Да, тот самый, — Драко закатил глаза с таким трагизмом, словно ему приходилось объяснять, что небо голубое, а трава зеленая. Светлые ресницы дрогнули, и он шумно, демонстративно вздохнул. — А теперь, будь так любезен, иди. Я сейчас приду. Крэбб, пятясь и едва не споткнувшись о порог — его пятка зацепилась за металлическую направляющую двери, и он чуть не завалился назад, взмахнув руками, как ветряная мельница, исчез в коридоре. За дверью послышалось его тяжелое дыхание, а затем громкий, совершенно не умеющий быть тихим шепот, каким обычно переговариваются в библиотеке люди, никогда там не бывавшие: — Гойл! Гойл, ты не поверишь! Там, у Драко... сидит... Поттер! Гарри Поттер! Собственной персоной! С тем самым шрамом, про который в газетах писали! И он... ну, выглядит так себе, если честно, но это точно он!... Драко стоял у двери, и его лицо на мгновение утратило лоск. — Видишь, с кем приходится иметь дело? — сказал он и в его глазах промелькнула искренняя досада. — Крэбб и Гойл — ребята верные, я не спорю. Пойдут за тобой и в огонь, и в воду, если прикажешь. Но мозгов у них, честно говоря, — он покрутил ладонью в воздухе, словно подбирая нужное слово, — маловато. Иногда мне кажется, что у них в головах ветер гуляет. Тебе, Поттер, несказанно повезло, что ты встретил меня, а не наткнулся первым делом на этих двоих. Они бы тебя, наверное, минут пять разглядывали, а потом спросили бы, не хочешь ли ты лягушку в шоколаде. Он усмехнулся собственной шутке. — Ладно, — сказал он, берясь за ручку двери. — Увидимся в Хогвартсе, Поттер. И... подумай над моими словами. Он вышел в коридор, и дверь с лязгом закрылась за ним, отрезав Гарри от шума и гомона прохода. *** Большой зал Хогвартса сиял. Он был именно таким, каким его описывали в книгах и одновременно совершенно невообразимым потому что ни одна книга, ни один рассказ Хагрида не могли передать того, что чувствовал человек, впервые переступивший его порог. Тысячи свечей парили в воздухе над четырьмя длинными столами, и это зрелище завораживало: они висели без всякой видимой опоры, покачиваясь в невидимых потоках воздуха, и их тёплое, живое пламя отражалось в золотых тарелках, серебряных кубках и начищенных до блеска приборах, заставляя всё помещение мерцать, переливаться, дышать светом. От этого мерцания по стенам бегали тени — длинные, причудливые, они скользили по каменной кладке, по гобеленам с гербами факультетов, по высоким стрельчатым окнам, за которыми сгущалась настоящая, неподдельная ночь. Потолок был заколдован под ночное небо, и это, пожалуй, поражало больше всего. Бархатно-чёрный, глубокий, бескрайний, он был усыпан звёздами, не нарисованными! А самыми настоящими, которые мерцали и подмигивали, словно живые. Тонкий серп луны висел прямо над преподавательским столом, заливая серебристым светом лица профессоров, и казалось, что если долго смотреть в эту высь, можно забыть, что находишься в помещении, и ощутить себя стоящим под открытым небом, посреди древнего замкового двора. Воздух в зале был густым от запахов. Пахло деревом от длинных столов, отполированных тысячами рукавов за сотни лет. Пахло едой, которая ещё не появилась на столах, но уже угадывалась где-то за кулисами — жареным мясом, печёным картофелем, пряными травами и чем-то сладким, обещающим десерт. Первокурсники жались друг к другу в центре зала, между преподавательским столом и четырьмя длинными столами факультетов. Их было около сорока, бледных, взволнованных, с широко распахнутыми глазами, в которых плескался страх пополам с восторгом. Кто-то перешёптывался, прикрывая рот ладошкой, чтобы не быть услышанным. Кто-то нервно теребил край мантии и ткань уже пошла мелкими складками от этих судорожных движений. Один круглолицый мальчик, с влажными от волнения ладонями то и дело вытирал руки о бока, оставляя на чёрной ткани едва заметные влажные следы. Драко стоял в первых рядах, выпрямив спину так, будто проглотил метлу, и задрав подбородок с тем особым выражением, которое он репетировал перед зеркалом в Малфой-мэноре всё лето. Он старался выглядеть так, будто всё происходящее его нисколько не волнует. Краем глаза он наблюдал за Поттером. Тот стоял чуть поодаль, в компании рыжего Уизли, и выглядел откровенно напуганным. Его зелёные глаза метались по залу, не находя, за что зацепиться, от парящих свечей к звёздному потолку, от потолка к преподавательскому столу, от профессоров к притихшим ученикам за факультетскими столами. Он то и дело облизывал пересохшие губы, а его руки, худые и бледные, нервно сжимались в кулаки и разжимались. Мешковатая мантия, которую он, видимо, так и не научился носить правильно, висела на его плечах, делая его ещё более потерянным. Рон Уизли, стоявший рядом с Гарри, выглядел немногим лучше. Его веснушчатое лицо раскраснелось то ли от духоты зала, то ли от волнения, то ли от того и другого вместе. Он то и дело дёргал себя за манжету поношенной мантии, которая явно досталась ему от старшего брата, а может, и не от одного, и бросал быстрые, затравленные взгляды на гриффиндорский стол, где уже сидели его старшие братья. Те, заметив его взгляд, синхронно показали ему большие пальцы и подмигнули, отчего Рон покраснел ещё сильнее и уставился в пол. Преподавательский стол возвышался на небольшом помосте в дальнем конце зала. За ним, лицом к первокурсникам и всем собравшимся, сидели профессора. Хагрид, огромный и лохматый, написал над всеми, как дружелюбная гора, и его глаза-жуки влажно поблёскивали в свете свечей и он явно нервничал за Гарри. Рядом с ним сидел крошечный профессор Флитвик, чья макушка едва виднелась над столом, а ноги, не достававшие до пола, болтались в воздухе. Профессор Квиррелл, бледный и дёрганый, в своём нелепом фиолетовом тюрбане, то и дело оглядывался через плечо, словно ожидал, что кто-то подкрадётся к нему сзади. Суровая профессор МакГонагалл сидела с идеально прямой спиной. И в самом центре, на высоком резном кресле, напоминающем трон, сидел Альбус Дамблдор. Его длинная серебряная борода спускалась почти до пояса и была заправлена за пояс, чтобы не мешаться. Очки-половинки поблёскивали в свете свечей, а за ними голубые глаза, которые, казалось, видели всё и сразу: каждого первокурсника, каждую тень, каждое движение в зале. На его губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка. В центре зала, прямо перед первокурсниками, стоял простой деревянный табурет. Старый, потёртый, с выщербленными ножками и сиденьем, отполированным до блеска за сотни лет использования. А на нём лежал древний остроконечный колпак – Распределяющая Шляпа. Она была грязной, залатанной в нескольких местах, с потёртыми полями, на которых виднелись следы бесчисленных прикосновений. Прореха возле полей, напоминавшая рот, придавала ей странное, почти живое выражение ибо казалось, что она спит, но в любой момент может проснуться и заговорить. В зале повисла напряжённая тишина. Ученики за столами притихли, прекратив перешёптываться. Профессор МакГонагалл вышла вперёд, и стук её каблуков по каменному полу прозвучал в наступившей тишине особенно отчётливо. В руках она держала длинный свиток пергамента. Её строгий взгляд пробежался по рядам первокурсников. — Когда я назову ваше имя, вы выйдете вперёд, сядете на табурет и наденете Шляпу, а после того как Шляпа объявит ваш факультет, вы пройдёте к соответствующему столу. Она сделала паузу, обвела взглядом притихших первокурсников и опустила глаза к списку. — Ханна Аббот! От толпы отделилась девочка с румяными щеками и светлыми косичками. Она на негнущихся ногах подошла к табурету, села, и МакГонагалл опустила Шляпу ей на голову. Мгновение — и прореха открылась. — ПУФФЕНДУЙ! Стол справа взорвался радостными криками и аплодисментами. Ханна, сияя улыбкой, побежала к своим, а на табурет уже садился следующий первокурсник. Драко наблюдал за происходящим с лёгким нетерпением. Всё это было предсказуемо. Крэбб и Гойл, разумеется, отправились на Слизерин — Шляпа едва коснулась их макушек, прежде чем выкрикнуть вердикт. За ними последовала Пэнси Паркинсон — девчонка с острым личиком и глазами-бусинками, которая, проходя мимо Драко к столу Слизерина, бросила на него быстрый, ищущий взгляд. Драко едва заметно кивнул ей, та улыбнулась и села неподалёку. — Драко Малфой! Мальчик шагнул вперёд и зале пробежал шепоток — фамилию Малфой знали все. Он почувствовал, как десятки глаз упёрлись в его спину, и позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. — О, — раздался тихий, шуршащий голос прямо у него в ухе. — Ещё один Малфой. Я помню твоего отца. И деда. И прадеда. Все как один — амбициозны, хитры, знают себе цену... — Слизерин, — прошептал Драко одними губами. — Слизерин. — Да-да, сомнений нет. СЛИЗЕРИН! Последнее слово она выкрикнула на весь зал. Стол Слизерина взорвался аплодисментами Драко снял Шляпу, передал её МакГонагалл и, не удостоив взглядом остальные столы, направился к своим. Распределение продолжалось. Рыжий Уизли отправился в Гриффиндор, что ж, этого следовало ожидать. Вся их семейка училась там. Драко фыркнул, когда стол гриффиндорцев взорвался радостными криками, приветствуя очередного представителя. А потом МакГонагалл выкрикнула имя, от которого по залу прокатился взволнованный шёпот. — Гарри Поттер! Гарри шёл к табурету, и каждый шаг отдавался в висках глухим, тяжёлым стуком, словно кто-то бил в барабан где-то глубоко внутри его головы. Он чувствовал на себе взгляды сотен глаз. Его руки, лежащие по швам, дрожали мелкой, противной дрожью, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть это. Лицо его было каким-то зеленоватым, словно его вот-вот стошнит, и в свете тысяч парящих под потолком свечей эта бледность казалась почти нездоровой. Поттер сел на табурет и профессор МакГонагалл шагнула к нему, держа в руках древний, потрёпанный остроконечный колпак, и на мгновение их взгляды встретились. Шляпа опустилась ему на голову. Поля упали на глаза, отрезая его от света тысячи свечей, от сотен любопытных взглядов. — Так-так-так, — прошелестело прямо у него в голове. — Гарри Поттер. Надо же... Интересно, интересно... Гарри сжал зубы. — О, — голос Шляпы стал задумчивым, оценивающим. — Непростой выбор. Очень непростой. Ты не такой, как все, Гарри Поттер. В тебе намешано столько всего, что даже я, старая Шляпа, видавшая виды, на мгновение теряюсь. Я вижу храбрость — да, много храбрости. Я вижу ум — острый, живой, хотя ты сам о нём пока не догадываешься. Ты привык считать себя обычным, даже посредственным, но это не так. И я вижу жажду проявить себя, о, этого хоть отбавляй. Ты хочешь доказать, что чего-то стоишь. Гарри молчал. Что он мог сказать? Всё, что говорила Шляпа, было правдой. — Гриффиндор? — продолжала Шляпа, словно размышляя вслух. — Да, Гриффиндор тебе подходит. Там ты найдёшь друзей, верных, преданных, тех, кто пойдёт за тобой в огонь и в воду. Там ты будешь среди равных, среди тех, кто ценит храбрость и благородство. Но... но Гриффиндор не даст тебе того, что тебе нужно на самом деле. Он даст тебе семью, но он не величия. А тебе, Гарри Поттер, уготовано величие. Нравится тебе это или нет. Гарри почувствовал, как внутри у него всё сжимается. Величие? Он не хотел величия. Он хотел просто быть обычным. Хотел, чтобы его оставили в покое и дали жить своей жизнью. Но Шляпа, казалось, не слышала его мыслей, или слышала, но не придавала им значения. «Не Слизерин, — мысленно взмолился он – Пожалуйста, только не Слизерин. Куда угодно, только не туда». — Не Слизерин? Почему же? Что ты имеешь против Слизерина, мальчик? Гарри замялся. Перед его внутренним взором пронеслись обрывки сегодняшнего дня: Хагрид, рассказывающий о факультетах и о том, что все злые волшебники учились на Слизерине; Рон, говорящий то же самое в поезде, с тем же убеждением в голосе; Драко Малфой, смотрящий на всех остальных с таким презрением, словно они были грязью под его начищенными ботинками. — Там учатся... плохие люди — Плохие люди, — повторила она, и в её голосе прозвучала ирония. — Плохие люди, говоришь. А ты знаешь, Гарри Поттер, что Салазар Слизерин, основатель этого факультета, был одним из величайших волшебников своего времени? Что он ценил в учениках амбиции, хитрость, целеустремлённость — качества, без которых невозможно достичь истинного величия? Да, он был... разборчив. Да, он считал, что магия должна оставаться в старых волшебных семьях. Но разве это делает его злым? Или просто человеком своего времени, который ошибался в одном, но был прав в другом? Гарри не нашёлся, что ответить. Он никогда не думал об этом в таком ключе. Для него Слизерин был просто... Слизерином. Факультетом, от которого все предостерегали. — Я... я не хочу быть злым, — прошептал он одними губами, и его мысль прозвучала жалобно, почти по-детски. — А кто говорит, что ты будешь злым? — в голосе Шляпы послышалось что-то похожее на тепло. — Слизерин не делает людей злыми, Гарри. Он даёт им знания и силу. А уж как это использовать — решать тебе. Ты можешь использовать амбиции, чтобы достичь власти и помогать людям. Ты можешь использовать хитрость, чтобы переиграть врагов и защитить друзей. Ты можешь использовать целеустремлённость, чтобы идти к своей цели, не сворачивая, даже когда весь мир против тебя. И ты, Гарри Поттер, имеешь все шансы использовать эту возможность правильно. Гарри молчал. В голове у него была полная каша. — Тебе уготована великая судьба, Гарри Поттер, — произнесла она, и её голос стал ниже, торжественнее, словно она провозглашала пророчество. — Очень великая. Гарри зажмурился. Он был измотан. Измотан долгим днём, новыми впечатлениями, страхом перед неизвестностью. У него больше не было сил спорить. Не было сил бороться. Шляпа была древнее, мудрее, она знала лучше. Кто он такой, чтобы спорить с тысячелетним магическим артефактом? И в этой заминке, Шляпа увидела свой шанс. Она набрала воздуха, если у шляпы вообще могли быть лёгкие, и в этот момент Гарри показалось, что он слышит, как весь зал затаил дыхание. А потом Шляпа выкрикнула на весь зал: — СЛИЗЕРИН! На мгновение в Большом зале повисла мёртвая тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают свечи под потолком и как где-то за преподавательским столом Хагрид судорожно втянул воздух. А потом стол Слизерина взорвался аплодисментами. Громкими, торжествующими, с откровенным ликованием. Драко Малфой хлопал стоя, и его лицо сияло от удовольствия. Крэбб и Гойл колотили ладонями по столу, создавая грохот, похожий на барабанный бой. Пэнси Паркинсон что-то визжала, но её голос тонул в общем шуме. Остальные три стола молчали. Гриффиндорцы переглядывались с открытыми ртами. Кто-то из старшекурсников покачал головой. Рон Уизли, уже сидевший за гриффиндорским столом, выглядел так, будто ему только что дали под дых. Профессор МакГонагалл замерла с поднятой рукой, в которой держала свиток. Её обычно строгое, непроницаемое лицо на мгновение дрогнуло, и на нём отразилось нечто среднее между изумлением и тревогой. Она медленно опустила руку и повернулась к директору. — Профессор Дамблдор, — произнесла она вполголоса, но в тишине, которая всё ещё висела над незатронутыми столами, её слова прозвучали отчётливо. — Вы уверены, что... — она запнулась и перевела взгляд на Шляпу, которую Гарри всё ещё держал в руках, — что всё правильно? Шляпа, вы абсолютно уверены? — Шляпа редко ошибается, Минерва, — сказал Дамболдор почти вполголоса, но акустика Большого зала была такова, что каждое его слово разнеслось под заколдованным потолком так же ясно и отчётливо, как если бы он говорил в полную силу. — Очень редко. И каждый раз она оказывалась права, хотя мы понимали это далеко не сразу. Поттер, — его голос стал чуть громче — прошу вас, присоединяйтесь к своему факультету. Добро пожаловать в Хогвартс. Гарри, всё ещё оглушённый происходящим, поднялся с табурета. В ушах звенело от тонкого, противного писка, какой остаётся после слишком громкого звука. Он передал Шляпу МакГонагалл, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. На мгновение их взгляды встретились. В глазах профессора Поттер увидел искреннее, почти материнское беспокойство. Каждый шаг давался ему с трудом. Он чувствовал на себе взгляды всего зала, сотни, буквально сотни пар глаз: кто-то рассматривал его с любопытством, кто-то с удивлением, кто-то с разочарованием, а кто-то с откровенным, неприкрытым страхом, словно он был заразным больным, который только что вошёл в комнату, полную здоровых людей. Особенно жгли взгляды с гриффиндорского стола. Там, среди алых чужих голов, сидел Рон Уизли. Его веснушчатое лицо, застыло маской искреннего, глубочайшего потрясения. Рот приоткрылся, обнажая неровные зубы, глаза расширились, а брови взлетели так высоко, что почти скрылись под рыжей чёлкой. Слизеринский стол приближался с каждым шагом. Собственные шаги отдавались в висках глухим, размеренным стуком: тук... тук... тук... Лица учеников за другими столами расплывались, теряли чёткость, превращались в размытые пятна. И только зелёный, изумрудный, холодный свет, исходивший, казалось, от самого слизеринского стола, оставался ярким, резким, почти режущим глаз. Стол был накрыт тяжёлым зелёным сукном с серебряной вышивкой, изображавшей извивающихся змей, переплетённых в замысловатый, гипнотический узор. В свете тысяч парящих под потолком свечей эта зелень отливала холодным, драгоценным блескомСеребряные тарелки, кубки и приборы, расставленные перед каждым местом, сияли так, словно их только что начистили и в их отполированных до зеркального блеска поверхностях отражались огоньки свечей. Драко Малфой сидел в самом центре стола, на самом выгодном месте, оттуда открывался отличный вид и на преподавательский стол, где восседали профессора, и на весь зал, где за другими столами притихли ученики, всё ещё переваривавшие сенсационную новость: Мальчик-Который-Выжил — слизеринец. Рядом с Драко, словно специально оставленное, чтобы Крэбб и Гойл не заняли это место своими тушами, пустовало одно место. Тарелка перед ним сияла нетронутой чистотой, кубок ждал, когда его наполнят тыквенным соком, а приборы лежали ровно, параллельно друг другу, словно солдаты на параде. Когда Гарри приблизился, Драко поднял на него взгляд, и его лицо озарилось улыбкой. Он привстал, подавшись вперёд, и жестом указал на пустое место рядом с собой. — Эй, Поттер! — голос Драко звучал громче. – Да очнись ты! Садись! Мы на одном факультете! Гарри опустился на скамью рядом с ним. Он положил руки на колени и уставился в пустую золотую тарелку перед собой. Его лицо всё ещё было бледным, губы чуть подрагивали, а зелёные глаза казались стеклянными, невидящими. Драко, не замечая его состояния, снова встряхнул его за плечо. — Это же... это же просто великолепно! — продолжал он, и его голос звенел от восторга. — Я знал, Поттер! Я чувствовал, что так и будет! Отец будет в восторге, когда узнает!... Он убрал руку с плеча Гарри и откинулся назад, всё ещё сияя улыбкой. Его взгляд скользнул по залу, по притихшим гриффиндорцам, которые всё ещё не могли поверить в случившееся, по взволнованным пуффендуйцам, по задумчивым когтевранцам, и в этом взгляде читалось чистое, ничем не замутнённое торжество. Тем временем золотые тарелки на столах, повинуясь какому-то заклинанию, одна за другой начали наполняться едой. Это происходило бесшумно, сначала на тарелках появлялись горки дымящегося жареного цыплёнка с хрустящей золотистой корочкой, затем отбивные, истекающие прозрачным соком, горы печёного картофеля, посыпанного розмарином и крупной морской солью, пироги с тыквой, мясом и почками, от которых поднимался такой аромат, что даже самые сытые ученики начинали глотать слюну. Соусники наполнялись густой, тёмной подливой, кувшины тыквенным соком, а корзинки свежим, ещё тёплым хлебом с хрустящей корочкой. За столом тут же застучали приборы, зазвенели кубки, зазвучали оживлённые голоса. Ученики, ещё минуту назад с замиранием сердца наблюдавшие за распределением, теперь набросились на еду с тем особым аппетитом, какой бывает только после долгого, волнительного дня. Крэбб и Гойл, сидевшие по другую сторону от Драко, уже навалили себе на тарелки целые горы еды и теперь жевали с таким сосредоточенным видом, словно от этого зависела их жизнь. Пэнси Паркинсон, устроившаяся чуть поодаль, то и дело бросала на Гарри быстрые, оценивающие взгляды и что-то шептала сидевшей рядом Миллисенте Булстроуд, которая в ответ лишь пожимала квадратными плечами. А Гарри... Гарри просто сидел и смотрел в свою тарелку. Еда на ней в лице сочного куска цыплёнка, горка картофельного пюре, несколько ломтиков моркови и горошек выглядела аппетитно, пахла восхитительно, но ему совершенно не хотелось есть. В горле стоял ком, а в животе поселилась холодная, липкая тяжесть, которая напрочь отбивала аппетит. — Поттер! — голос Драко вырвал его из мрачных размышлений. — Ты чего не ешь? Еда отличная, между прочим... — Я... я не голоден, — пробормотал он, и его голос прозвучал тихо, почти безжизненно. — Не голоден? — Драко приподнял бровь, и в его взгляде промелькнуло искреннее недоумение. — После такого дня? Поттер, ты шутишь!.. «Что я наделал?» — подумал Гарри. Он опустил глаза обратно в тарелку. Пюре, которое он так старательно ковырял, теперь напоминало поле битвы — всё в бороздках, ямках и неровностях. Горошины разбежались по краям, цыплёнок лежал нетронутым, а морковь, которую он даже не заметил, одиноко сиротливо смотрела на него с края тарелки... *** ...Пир подходил к концу. Золотые тарелки, ещё недавно ломившиеся от яств теперь сияли первозданной чистотой, словно никакой еды на них никогда и не было. Дамблдор поднялся со своего резного кресла, напоминавшего трон, и его длинная серебряная борода качнулась, когда он обвёл зал взглядом голубых глаз, которые, казалось, видели каждого ученика по отдельности, даже тех, кто прятался в дальних углах. — Первокурсники Слизерина! — раздался звонкий, властный голос. — За мной! Это была девушка с пятого или шестого курса, высокая, с гладко зачёсанными тёмными волосами и острыми чертами лица, которые делали её похожей на хищную птицу. На её груди поблёскивал значок старосты. Она окинула собравшихся первокурсников быстрым, оценивающим взглядом и, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла к выходу из Большого зала, явно ожидая, что все последуют за ней. Гарри поднялся со скамьи. Ноги всё ещё были ватными, а в голове стоял лёгкий туман, то ли от обильной еды, то ли от всего пережитого за этот бесконечно длинный день. Он двинулся за старостой, но не успел сделать и трёх шагов, как сбоку материализовался Драко. Его светлые волосы мерцали в свете факелов, когда они вышли из Большого зала в коридор, а на губах играла чуть снизходительная улыбка. Следом за Драко, как два больших, неповоротливых корабля, плывущих в кильватере флагмана, топали Крэбб и Гойл. Их тяжёлые шаги гулко отдавались от каменных плит пола. Крэбб то и дело шмыгал носом и вытирал его рукавом мантии отчего оставались разводы от соплей, а Гойл смотрел прямо перед собой с отсутствующим выражением, какое бывает у людей, чьи мысли заняты исключительно предстоящим завтраком, обедом или ужином. Коридоры Хогвартса в этот вечерний час были полны красоты. Факелы, вставленные в кованые железные кольца на стенах, горели ровным, чуть зеленоватым пламенем — магическим, не дающим дыма и копоти. Их свет плясал на древней каменной кладке, выхватывая из темноты то причудливую горгулью, застывшую в немом крике, то гобелен с изображением рыцарей, замерших в вечной битве, то портрет какого-то давно почившего волшебника, который провожал процессию первокурсников сонным, но любопытным взглядом. Где-то впереди слышался плеск воды — они проходили мимо внутреннего дворика с фонтаном, и его струи в свете луны отливали жидким серебром. — Ну что, Поттер, — голос Драко раздался совсем близко, прямо над ухом Гарри— Хорошо всё-таки, что мы на одном факультете, а? Я, честно говоря, даже не сомневался. Он говорил непринуждённо, словно они были старыми друзьями, которые просто продолжают разговор, прерванный на полуслове. Крэбб и Гойл, шагавшие позади, одобрительно загудели. Гойл даже попытался что-то сказать, но его голос прозвучал так глухо и невнятно, словно он говорил с набитым ртом, хотя рот у него был пуст. Гарри шёл, глядя прямо перед собой, на покачивающиеся спины идущих впереди первокурсников. Его лицо, всё ещё бледное после церемонии распределения, было неподвижным, а в зелёных глазах читалась сложная, противоречивая гамма чувств. Он слушал Драко, и каждое его слово отдавалось где-то внутри странным, неприятным эхом. «Я не соглашался с тобой дружить», — вертелось у него на языке. Он хотел сказать это сразу, как только Драко начал свою пламенную речь о «совместных планах», подробности которых он не услышал. Но слова застревали в горле. Почему-то было трудно вот так, в лицо, сказать это мальчику, который хоть и странно, хоть и высокомерно, всё же проявлял к нему интерес. Искренний или корыстный, Гарри пока не разобрался, но интерес был. И потом, в глубине души, в том самом тёмном уголке, куда Гарри боялся заглядывать, жила крошечная, ядовитая мысль. Она поселилась там в тот самый момент, когда Шляпа выкрикнула «СЛИЗЕРИН!», и с тех пор грызла его изнутри. «Неужели у меня не хватило храбрости для Гриффиндора?» Он вспомнил, как Рон смотрел на него с гриффиндорского стола. Вспомнил этот взгляд: потрясённый, почти испуганный, словно Гарри только что на его глазах превратился в нечто чужое, опасное, незнакомое. Вспомнил, как близнецы Уизли, которые ещё в поезде подмигивали ему и предлагали помощь с багажом, теперь смотрели на него с тем же настороженным недоумением. Вспомнил, как Хагрид сидел за преподавательским столом с лицом человека, которому только что сообщили дурную весть. И эта мысль — «неужели я недостаточно храбр?» — жгла его изнутри. Но он быстро попытался развеять её, затолкать поглубже, засыпать сверху другими мыслями. Шляпа сказала, что у него великая судьба. Шляпа сказала, что Слизерин это путь к величию. Кто он такой, чтобы спорить с тысячелетним магическим артефактом? Может быть... — Эй, Поттер, ты меня вообще слушаешь? — голос Драко вырвал его из размышлений. Гарри моргнул и повернул голову. Драко смотрел на него с лёгким раздражением, но в серых глазах всё ещё плясали искорки, он явно был слишком доволен сегодняшним вечером, чтобы всерьёз злиться. — Я не соглашался с тобой дружить, — сказал Гарри наконец. — И... это просто везение, что мы оказались на одном факультете. Или невезение. Я ещё не решил. Драко замер на полушаге. Его брови поползли вверх. Он явно не ожидал такого ответа. Повисла неловкая пауза. Даже Крэбб и Гойл, казалось, почувствовали, что что-то пошло не так, и перестали жевать — хотя откуда у них снова взялась еда, оставалось загадкой. Именно в этот момент Крэбб, чьи умственные способности были, мягко говоря, ограниченны, решил, что настал подходящий момент, чтобы прояснить ситуацию. Он наклонился к Драко, точнее, попытался наклониться, но из-за своей массивной комплекции это выглядело так, будто небольшая гора решила сменить положение, и прошептал голосом, который, как ему казалось, был тихим, но на самом деле разнёсся по всему коридору: — Драко, ты же говорил, что вы уже друзья с Поттером... Щёки его вспыхнули, то ли от злости, то ли от смущения. — Заткнись, Крэбб! — прошипел он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Кто тебя вообще спрашивал? Сиди и молчи, если не понимаешь, о чём речь! Крэбб, чьё лицо и без того не отличалось богатством мимики, сейчас и вовсе застыло маской испуганного недоумения, так выглядит собака, которую отругали за украденную со стола котлету, а она даже не поняла, в чём провинилась. Он энергично закивал, отчего его подбородки заколыхались, как желе на блюде, и отступил на шаг назад, едва не наступив на ногу Гойлу. Тот же, в свою очередь, на всякий случай тоже отступил. Драко проводил их взглядом, полным плохо скрываемого раздражения, и снова повернулся к Гарри. — Да друзья мы, верно? Он замолчал на мгновение, пристально глядя на Гарри. — Слушай, а ты чего такой хмурый? — спросил он вдруг — Это из-за того рыжего, да? Ну, Уизли. Который на тебя так смотрел в зале, будто ты у него последнюю шоколадную лягушку отобрал. Драко фыркнул. — Да не бери ты в голову! — Драко говорил быстро, оживлённо, размахивая руками, словно от этого его слова становились убедительнее. — Подумаешь, Уизли! Их тут знаешь сколько? Целая куча! Пятеро братьев, и ещё сестра какая-то мелкая, говорят, скоро приедет. Они везде, как... как кролики! Он хихикнул, явно довольный собственным сравнением, но тут же осёкся, заметив, что Гарри не смеётся. — Слушай, Поттер, я серьёзно, — он понизил голос и подошёл чуть ближе, словно собирался поделиться секретом. — Ты просто не понимаешь, как тут всё устроено. Ты же ничего не знаешь о нашем мире, верно? Уизли они бедные. У них денег нет совсем. Ты видел мантию этого Рона? Старая, вся в заплатках. И палочка, наверное, от брата досталась. И отец их в Министерстве работает, но не на важной должности, а в каком-то отделе по магловским штукам. Мой отец говорит, это позор. Над ними все смеются. Если ты будешь с ними дружить, то и над тобой смеяться начнут. Он выпалил это и замолчал, переводя дыхание. Щёки его раскраснелись, а в глазах горел азарт — он явно верил в то, что говорил, и искренне считал, что помогает Гарри, открывает ему глаза на правду. — А со мной... — он сделал шаг вперёд и чуть улыбнулся, на этот раз не снисходительно, а почти застенчиво. — Со мной тебе будет хорошо. У моего отца связи по всему Министерству. Он знает всех важных людей. И министра знает, и даже людей из «Пророка». Он может помочь... ну, с чем угодно. Если у тебя будут проблемы, он решит... Он осёкся, заметив, как лицо Гарри меняется. Тот больше не выглядел растерянным или смущённым. Гарри резко остановился прямо посреди коридора. Драко, не ожидавший этого, этого, сделал ещё шаг и едва не врезался в него. — Слушай. Вот чего ты ко мне прилип, а? Драко опешил. Его рот приоткрылся, но из него не вылетело ни звука. — Ты всё ходишь за мной, ходишь, говоришь, говоришь... «Поттер то, Поттер сё, давай дружить, я тебе помогу, у меня отец важный...» Я вообще никого тут не знаю, я только сегодня утром узнал, что я волшебник! А ты уже всё решил за меня — с кем мне дружить, с кем не дружить, что мне делать, куда идти... Надоело! Он замолчал, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, а щёки горели — то ли от злости, то ли от смущения, он и сам не понимал. Драко стоял перед ним с таким лицом, будто его ударили по голове, растерянный, непонимающий, с открытым ртом и расширенными глазами. Он явно не ожидал такого отпора. — Я... — начал он, но Гарри не дал ему договорить. — Всё, хватит. Я устал. Я хочу просто дойти до спальни и лечь. Без твоих советов, без рассказов про то, кто тут главный и с кем мне водиться. Сам разберусь. Понял? Он развернулся и быстрым шагом пошёл вперёд, туда, где в конце коридора уже маячила спина старосты. Она как раз остановилась у какой-то стены и, кажется, собиралась объяснять что-то про пароль. Гарри почти бежал, не оборачиваясь. Он чувствовал, как горят уши, и знал, что если сейчас обернётся и увидит лицо Драко, то, возможно, пожалеет о своих словах. Но останавливаться не хотелось. Поттер в заднем ряду, стараясь отдышаться и унять колотящееся сердце. Рядом с ним оказалась Пэнси Паркинсон, та самая девочка с острым личиком и глазами-бусинками. Она покосилась на Гарри с любопытством, явно заметив его раскрасневшиеся щёки и сбитое дыхание, но ничего не сказала, только хмыкнула и отвернулась.Через несколько секунд сзади послышались шаги. Тяжёлые, неуклюжие это Крэбб и Гойл догоняли процессию. А между ними, с совершенно потерянным, обиженным лицом, плёлся Драко. Он не пытался догнать Гарри, не пытался что-то сказать. Просто шёл, опустив голову и глядя под ноги, словно его только что отчитали при всех, что, в общем-то, было недалеко от истины. Где-то в глубине души у Поттера, впрочем, шевелилось смутное, неприятное чувство вины. Драко ведь, в конце концов, просто хотел дружить, верно?