«Пусть попробует сломать», — пронеслось в его воспалённом сознании. От этой мысли, от осознания своей абсолютной уязвимости и того, что его жизнь и тело полностью во власти того, кто сильнее его в десятки раз, эрекция под его ладонью стала только твёрже, почти болезненной.

— Вообщем то, мы союзники до поры до времени, конечно. Потому что в политике вечных союзов не бывает. Мы выигрываем время. Пока они там чешут репу и думают, выполнять им свои обязательства или нет, мы спокойно разберемся с Западом. А когда разберемся... — он сделал паузу — Когда разберемся, тогда посмотрим. Восток большой, а мы, немцы, народ хозяйственный. Земли там много, ресурсов много. Место есть, где развернуться.

Гарри замер когда шляпа набрала воздуха — если у шляпы вообще могли быть лёгкие — и выкрикнула на весь зал: — СЛИЗЕРИН! На мгновение в Большом зале повисла мёртвая тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают свечи под потолком и как где-то за преподавательским столом Хагрид судорожно втянул воздух. А потом стол Слизерина взорвался аплодисментами.

Я смотрел на него и ощущал странную, мучительную двойственность: в один момент хотелось обнять его, притянуть к себе, прижаться щекой к его плечу и почувствовать хоть что-то живое. А в другой — отвращение резало изнутри, будто я проглотил слишком большой кусок чего-то твёрдого и теперь это стояло в горле, мешая дышать. Тот самый ком — колючий, мерзкий, давящий. Он не уходил уже давно. Не неделю, не месяц.