Горький брак

Прошло два месяца. Два месяца интриг, шепота за спиной, маленьких побед и больших поражений. Агнес старела. Не лицом — лицо её оставалось всё таким же острым, непроницаемым, с тонкими губами, которые никогда не знали мягкой улыбки. Она старела душой. Ненависть, которую она копила к невестке, съедала её изнутри, как ржавчина съедает железо. Она перестала спать. Перестала есть. Её руки, сухие и жилистые, дрожали, когда она подносила кубок к губам. Но она не сдавалась. Она не умела сдаваться. В то утро она решила выехать в город. Не к простому народу — к тем, кто повыше. К купцам, к ремесленникам, к тем, у кого были деньги и влияние. Она хотела перетянуть их на свою сторону, показать, что истинная королева — она, а не та девчонка из Аскалона, которая разъезжает по площади и раздаёт милостыню, как будто это её деньги. Агнес оделась в лучшее платье — тёмно-синее, расшитое золотом, надела корону, взяла с собой десяток стражников. Этого было достаточно. Она не боялась. Она никогда не боялась. Она не знала, что вчера, в одном из бедных кварталов, умер ребёнок. Сын торговца, который отказался платить налоги, которые Агнес установила для «избранных». Торговца казнили. Жена повесилась. Ребёнок остался один и умер от голода на пороге собственного дома. Люди запомнили. Люди не простили. Они ждали. Они готовились. Агнес не знала. Она ехала по узкой улочке, и её лошадь цокала копытами по булыжникам, и она думала о том, какие слова скажет купцам, как убедит их, как заберёт у Мерари последнюю опору. Она не заметила, как улица опустела. Как исчезли прохожие. Как закрылись ставни. Она не заметила, пока не стало слишком поздно. Их было много. Сорок, пятьдесят, может быть, сто. Они вышли из переулков, из подворотен, из подвалов — мужчины, женщины, старики, даже дети. В руках у них были камни, палки, ножи. Стражники обнажили мечи, но их было слишком мало. Десять против сотни. Агнес закричала — не от страха, от ярости. «Как вы смеете! Я — королева-мать! Я прикажу вас всех перевешать!» Её крик утонул в рёве толпы. Первый камень попал ей в плечо. Второй — в голову. Она упала с лошади, и лошадь, испуганная, понесла прочь, сбросив ещё двоих стражников. Началась резня. Стражники дрались отчаянно, но их завалили числом. Кто-то успел выхватить рог и протрубить сигнал бедствия. Кто-то не успел ничего. Мерари приехала через полчаса. Она услышала сигнал из дворца, села на коня и поскакала с десятком верных рыцарей, не дожидаясь подкрепления. Улица, где всё случилось, была залита кровью. Стражники лежали в лужах красного, их тела были изуродованы до неузнаваемости. Лошади бились в агонии, перерезанные. А в центре, на булыжниках, лежала она. Агнес де Куртене. Королева-мать. Её платье, тёмно-синее, расшитое золотом, превратилось в кровавое месиво. Лицо было разбито — глаза выбиты, нос сломан, губы разорваны. Она была мертва. Умерла не сразу. На её лице застыло выражение ужаса — того самого, который она сама внушала другим. Мерари слезла с лошади. Её ноги дрожали. Она подошла к телу свекрови, опустилась на колени и посмотрела в её лицо. Внутри неё не было ненависти. Не было радости. Не было даже облегчения. Была только пустота — такая же, как в тот день, когда она узнала про проказу. Толпа, которая убила Агнес, разбежалась, когда увидела королевских рыцарей. Но некоторые остались. Они стояли в дверях, в окнах, смотрели на Мерари с ужасом и надеждой. Они боялись, что она прикажет казнить всех. Они надеялись, что она поймёт. Мерари поднялась. Она вытерла кровь с рук о подол своего платья — того самого, кремового, в котором она приехала из Аскалона. Повернулась к толпе и сказала тихо, так, что услышали только те, кто стоял ближе всех: «Уходите. И не возвращайтесь». Толпа исчезла, как дым. Остались только мёртвые стражники, мёртвые лошади и мёртвая Агнес. Мерари посмотрела на неё в последний раз и отвернулась. Она не будет молиться за неё. Она не будет проклинать её. Она просто забудет. Или попытается забыть. Потому что ненависть — это яд, который убивает того, кто его носит. А она не хотела умирать. Она хотела жить. Ради него. Ради себя. Ради той любви, которую они нашли в этом аду. Она села на коня и поехала обратно во дворец. Внутри неё что-то оборвалось. Не сердце — цепь. Цепь, которая держала её последние два месяца. Теперь она была свободна. Свободна от страха перед свекровью. Свободна от интриг. Свободна от прошлого, которое тянуло её на дно. Она была королевой. Настоящей. И никто не мог отнять у неё это право. Даже смерть. Особенно смерть.