Похмелье

      Берти никогда не был правильным. Он всегда был немного шебутным и свободным. Делал всё только так, как чувствует, никогда не заставлял себя быть иным. Смотрел на всех хитрым взглядом и смеялся громче всех с друзьями. Это хорошая свобода, дерзкая и честная. Но что-то испортилось в нём именно в тот вечер, когда все артисты, операторы и иного рода художники «Рыцаря…», собравшиеся однажды на первом этаже гостиницы в баре по случаю… а, уже и не важно, по какому случаю — они просто давно стали все близки почти как друзья. Ну, или вроде того. Близки же?              А в близком круге, как известно, люди расслабляются. Позволяют себе не кофе, а рюмочку чего покрепче. Ну и ещё рюмочку. Может быть, ещё. И ещё…              Основная часть каста уже разошлась. Сэм ушёл чуть раньше, не любил шум. Дэн уже успел запнуться на лестнице. А несколько красный от подпития и смеющийся — Господи, какая красивая у парня улыбка! — Финн уже вовсю прощался с Питером, добродушным гигантом, который чуть приподнял стройного и лёгкого товарища, обнимая его на прощание, прежде чем окончательно разбрестись по своим номерам. Берти, наблюдая эту сцену и вместе с тем внимательно слушая, что они говорят, не посмотрел, куда ставит опустевшую последнюю рюмку, и вмазал ею настолько сильно по столешнице, что стекло зазвенело, но, тем не менее, не разбилось. Берти чуть нахмурился.              Он давно смотрел на Финна, ещё до этого вечера. На чуть дёрганные юные движения. На белый парик, который очень шёл ему и делал его тонкое лицо ещё острее. На мягкие губы, растягивающиеся от захлёбывающегося мальчишеского смеха, когда он с друзьями. На то, как эти же губы одновременно улыбаются и чуть сжимаются, когда Финн смущается. Иногда забывал, что его все видят, что Финн видел. А Финн краснел и сжимал плечи как девица, в ответ на этот взгляд в упор — как тогда, когда Берти в очередной раз залип при всех, а Финн заметил это и сказал что-то про пронзительные голубые глаза, что Берти сначала почти не услышал, а потом вспоминал каждый раз перед сном.              Нет, что-то в Берти уже было испорчено с самого начала.              Берти знал, что это не нормально. Парень мог быть ему сыном по возрасту. Ко всему прочему, Берт уже был во вполне себе счастливом браке с прекрасной женщиной. У него был сын, которого он очень любил, и перед которым было даже больше стыдно, чем перед супругой. Но даже это не пресекало его вечно ищущий и находивший взгляд. Почему он вообще искал этого мальчишку? Он и сам не знал. Он не хотел знать. Просто чувствовал, как и всегда. И сейчас он чувствовал, что в животе разливается что-то огненное, от чего закладывает уши и хочется дышать часто-часто. Что-то, от чего мозг отключается, и включается то, чему у Берти не было названия.              Он продолжал смотреть на Финна и, терпеливо ожидая, когда парень пьяненько распрощается со всеми друзьями и останется один, снова взял в руку пустую рюмку, поднёс ко рту не глядя, промазал, со второго раза всё же пригубил и даже не осознал, кажется, что она уже пять минут как пуста. Но ему было всё равно. Он не отрывал взгляда от Финна, который теперь наконец-то остался здесь один — если не считать присутствие самого Берти, конечно — не смотрел на него, а оперся красивыми, почти эталонными, как считал Берти, ягодицами на высокий барный стул на расстоянии во всю длинную столешницу от Берти и, пьяно щурясь, включил смартфон, проверяя уведомления, как обычно делал в конце каждого дня.              Что-то зрело как волчья ягода и цвело как цветы картофеля. И как всё самое пафосное и ядовитое, что только мог вспомнить Берти.              Берти почти швырнул рюмку. Она опять жалобно звякнула так, будто была третьей лишней здесь, а он неторопливо, почти вальяжно, подошёл к Финну, чуть качнувшемуся даже с учётом такой опоры как барный стул.              Зубы Берти росли чуть причудливо, хищно — кривые резцы и острые клычки придавали ему как мужчине харизмы и опасности. Он знал это, и умел выставлять их напоказ, когда нужно. Он улыбнулся Финну. Верхний клык уперся в нижнюю губу.              — Ну что, как первый пьяный вечер с нами?              Финн, каким бы пьяным он ни был, кажется, замер, мгновенно отреагировав на голос. Его губы знакомо сжались, при улыбчиво напряжённых щеках. Смущение, подумал Берти. Смущение, которое сводило Берти с ума. Каждый раз, когда Финн на него так реагировал, что-то больное внутри радостно чавкало и рычало так, будто парень ему лично сказал, что жить без него и его похотливого взгляда не может. Ему нравилась эта милая реакция. Это как с девушками, но более раскрепощённо — он же пацан, не сломается.              — Всё в порядке, — как-то слишком шумно выдохнул Финн. Завис. — Ну, в плане… да, было хорошо. Я думаю. Все классные, а-ха-ха-ха… Да.              — Даже я? — такого бархата ни у какого лорда и короля не было, какой был у Берти в голосе. Он ещё чуть показал острые зубы.              Финн дёрнул плечом. Опустил взгляд. Берти мысленно поперхнулся от переполняющего чувства, будто только что залпом выпил большую кружку обжигающего чая с гвоздикой. Почему-то с гвоздикой. Нечто уютное и трепетное было в этом чувстве — и Берти шёл за ним, как привязанный поводком. Будто не по своей воле стоял сейчас тут и смотрел на красного Финна, у которого заметно расширились зрачки. Или это показалось Берти в полутьме?              — О, хах… Ты… Ты особенно. Классная, кстати, была шутка сегодня в начале вечера, правда! — голос Финна дрожал на каждом слове, но теперь он смотрел прямо в глаза собеседнику. Тот, в свою очередь, тоже пялился в ответ не моргая. — Ну, в плане, ты всегда в тему… Господи.              — Ну что ты, не Господи, а просто Берти, — совершенно не зло ухмыльнулся Берти, довольный своим ответом.              Финн хихикнул над его шуткой и, рассеянно улыбаясь, почесал шею.              — Извини, я, кажется, бред несу сейчас, — он вновь качнулся. — Пере… перебрал… Наверное. Ну, перепил.              — Да, ты действительно сам не свой, — голос Берти звучал почти наигранно сочувствующе от того, как он пытался не задыхаться от щенячьего восторга. Финн вдруг прикрыл глаза так, будто у него закружилась голова, и он пытается стабилизироваться. Мысль уже пришла к Берти и зацепилась мёртвой хваткой за его извилины, зрея и пульсируя.              Ощущая лишь азарт и непреодолимое влечение, Берти настолько аккуратно, насколько мог, спросил — всё же не спросил, выпалил:              — Тебя проводить до номера? У нас, вроде как, на одном этаже. Второй же?              «Нет, я реально сделал это. Я сделал… Но что же я делаю?»              Финн посмотрел на него так, будто был трезв. Берти на секунду сжал губы. И вот зачем он это сказал? Это было странно. Это точно было странно.              А Финн улыбнулся, кокетливо провёл рукой по волосам — кокетливо же? — и встал со стула, на который опирался. Пока он сидел на краю стула, между ним и Берти была хоть какая-то неприличная, но дистанция. Как только он встал, то чуть не врезался Берти, но увернулся. Или его просто качало.              — Да, второй. С-спасибо, я не против.              Они неторопливо вышли с бара внизу, неторопливо пошли к лестнице, также неторопливо поднялись по ней. Молча. Берти впервые в жизни не знал, что сказать. Его прежде чистая уверенность сменилась странным напряжением и тянущим ощущением в животе. По правде сказать, если бы не страх спугнуть то, что происходит уже сейчас и постепенно зреет для будущего, он бы уже давно сбежал в туалет на всю ночь от разрастающейся тревоги, которой не ощущал со средней школы. Но он шёл рядом с Финном — рядом! — по пустому коридору, слышал его тяжёлое дыхание и изредка поглядывал на аккуратный с маленьким носом профиль парня.              Боже, как он… привлекал Берти. Нет, Берти его хотел. Ему нравились мужчины раньше, но не так сильно. Этот… он был другим. Его талия была тоньше, нос меньше, губы розовее, ресницы длиннее. Он дёргал плечами, жеманился, играл в поцелуйчики и шуточно флиртовал с другими парнями на съемочной площадке. Его можно было хотеть. Это было правильно. Для Берти. Он был почти уверен, что Финну действительно нравятся мужчины. А могло быть иначе? Кто считает иначе, тот слеп, думал Берти.              Он сглатывал слюну, глядя на Финна. Финн, кажется, не замечал. Или не хотел замечать? Парень лишь смотрел вперед и почти незаметно улыбался уголком рта. О чём он думал? Берти поймал себя на том, что ревнует его к его же мыслям. А вдруг тот думает про Питера? Берти поморщился на себя же. Глупость же!              Финн вдруг остановился у стены и привалился к ней плечом неподалёку от двери — по-видимому, его номер. Берти тоже замер.              — Всё в порядке? — осторожно спросил Берти. Он не видел лица Финна, так как стоял чуть за вздрогнувшим плечом, по диагонали от него.              — Да… Да, всё хорошо… — обернулся Финн и посмотрел на него через плечо, почти как тогда, когда Берт прямо перед камерами залип на нём. Глаза были голубые, огромные, улыбающиеся и такие… беззащитные в своей извиняющейся честности. — Ноги ватные. Алкоголь так действует… Себя понимаю вроде, а реакции… медленные.              «Реакции… медленные».              Он вновь отвернулся, отлип от стены и сделал шаг к двери. Берти почти машинально взял его за локоть, чтоб не упал, хотя сам немного трясся. Сжал пальцы на чужом узком локте сильнее, чем следовало бы. Смотрел на него дольше, чем следовало бы. Финн лишь быстро повернул голову, коротко посмотрел на чужие чуть влажные от волнения пальцы, давящие на самую мягкую кожу на руке, и пробормотал «Спасибо…», проводя ключ-картой.              Дверь открылась. Финн сделал шаг в номер, а Берти зашёл вместе с ним, всё ещё поддерживая его за локоть — грубовато, почти функционально, но не ласково. Будто ему действительно было дело до того, удержится ли этот мальчишка на ногах, только и всего. Мальчишка.              Мысль, та самая, испорченная, всё ещё пульсировала, увеличивалась опухолью на сером веществе Берти. Всё складывалось идеально — Берти с Финном наедине, Финн пьян, Берти пьян, Берти в номере Финна, Берти уже трогает Финна пусть и за локоть, но всё тот же контакт. Теперь у Берти были доли секунды, чтобы придумать, как сделать всё в одно действие и ничего при этом не испортить.              Если Финна алкоголь затормаживал и делал мягким и податливым, будто масло, если бы оно умело тревожиться, то Берти от алкоголя ловил волну решимости, рык в груди и крепость рук.              Одно быстрое, почти агрессивное движение, глухой звук удара спины о дерево, испуганный щелчок захлопнувшейся двери и странный чужой выдох, похожий на нежный стон — и вот Финн оказался в узком пространстве между дверью и Берти, а губы Берти уже прижимались со страшной силой к горячим приоткрытым губам Финна. Берти углубил поцелуй, и, к его удивлению — он аж широко открыл успевшие прикрыться от удовольствия и опьянения глаза — Финн ответил ему. Открывал рот, придвигался еще ближе, целовал так жадно, будто кто-то придёт и отнимет у него губы и руки его мужчины прямо сейчас.              Он хотел тоже.              Короткие ногти Берти впились в локоть парня, другая, свободная ладонь стукнула об дверь прямо у уха Финна — тот впервые не вздрогнул вблизи Берти даже от шума, ведь так был занят другим — и осталась там же. Финн же, в свою очередь, схватил мужчину за рубашку так, как хватаются дети, когда не хотят, чтобы от них уходили.              Пальцы Финна сжимались, разжимались, тянулись и сжимались снова на ткани рубашки на груди Берти, затем у шеи, потом — снова на груди. Рука Берти — та, что сжимала локоть прежде — резко сдвинулась и, жадно ухватив за талию, как ухватил бы девушку, прижал к себе, не прекращая поцелуй, от которого уже заканчивалось дыхание. Берти боялся обрывать этот поцелуй, потому что тогда пришлось бы что-то говорить. Он всё ещё не знал, что говорить. Он не хотел ничего говорить.              Финн спас его — отлип первым, быстро и судорожно вздохнул, а затем приник снова к нему, будто тот был глотком прохладной воды во время разрастающегося жара лихорадки и внезапно напавшего страшного кашля. Берти издал нечленораздельный звук прямо в губы Финну, теперь обхватившему его за шею, а влажная ладонь — та самая, что прежде легла на талию Финна — опустилась ниже, загребая упругую мышцу. Финн поперхнулся, опять прервал целование на долю секунды, чуть растерянно посмотрел Берти в глаза и опять нашёл его губами, как щенята ищут молока матери.              Что-то в этом жесте — не страстном, а ищущем, почти нежном — сорвало все предохранители. Берти больше не опирался второй рукой на закрытую, но, насколько он помнил, не запертую дверь. Большая ладонь легла на затылок парня, пальцы зарылись в короткие волосы. Берти сжал его сильнее — притянул и за затылок, и за ягодицу — без права и возможности уйти. А Финн, кажется, и не хотел.              Они не знали, прошла минута, час прошёл или месяц, но воздух кончался, губы высыхали, а поцелуев стало недостаточно. Финна явно вело, ноги всё ещё подкашивались, и Берти, не отрываясь от него, довёл его до постели и уронил на неё — прямо на смятую одежду, которую Финн оставил там утром. Сам Берти навис над парнем, скрыв его собой, словно балдахином, от мира, а вернее, от всей остальной комнаты. В этой тюрьме двух тел, рука Финна потянулась к поясу Берти, и двумя пальцами, просунутыми между кожей и тканью, Финн чуть оттянул джинсы и трусы от тела Берти, всё ещё продолжая целоваться, но ещё более пьяно и лениво, чем в начале — он расслабился, оказавшись на кровати, ведь не надо было больше пытаться не упасть.              А Берти наоборот — напрягся. Понял, что испугался. Он, взрослый мужик, уважаемый артист, муж, отец и просто мужчина, которому под пятьдесят и у которого опыта хоть отбавляй — он испугался, потому что он не был готов. Не морально, нет — эту границу он уже давно раз сто переступил в своей голове. Физически. Ему нравились мужчины раньше, но ничего никогда не заходило дальше флирта. Теоретически он знал каждую деталь, он даже представлял, но фактически он совершенно не знал, что делать. Он не знал, как сказать, что и хотел бы устроить себе — и Финну — абсолютно жаркую ночь, и при том у него меньше опыта в этом, чем, вероятно, у Финна именно в подобных контактах, как он думал. Он не хотел думать о том, что в этой ситуации скорее должен вести Финн — а он уже и начал. Берти хотел всё по-другому.              — Эй, — тихо и как-то слишком быстро, будто боялся опоздать, произнёс Берти, прекращая поцелуй. Он смотрел в глаза остановившемуся Финну так страшно и прямо, как и всегда, когда не мог отвести взгляд. — Я не готовился к этому, и ты, я думаю, тоже. В плане… Если ты хочешь всего.              Финн быстро убрал пальцы, задев колкие жёсткие волосы Берти внизу живота. Если бы Финн мог покраснеть сильнее, чем он есть, он бы покраснел, это Берти видел ясно, несмотря на пелену перед глазами и начинавшую гудеть голову.              — Я… Я не думал, что ты меня… — Финн запнулся. — Ну, или я тебя… сегодня… В смысле, ох, я вообще собирался другое, прости, я тогда…              Берти замер. Действительно, есть же много способов, так сказать, взаимодействовать со своим полом. Он просто сейчас думал как обычный мужик, который только и мечтает о том, чтоб испытать все прелести партнёра по съемкам. Испытать так, как он за свою жизнь пробовал обычно различных дам и только представлял с мужчинами. И забыл, что напротив него был обычный человек, который трясся от возбуждения и алкоголя и хотел, чтоб это напряжение хоть как-то закончилось, не важно каким путём.              Берти кивнул.              — А, я понял, всё хорошо, — прошелестел Берти так, будто они были не одни в номере, и улыбнулся. — Давай, я хочу этого.              Теперь уже его пальцы искали край брюк, неловкими, но настойчивыми движениями расстёгивали ремень Финна. Ремень не поддавался. Он отстранился, опёршись теперь на колени, подключил вторую руку, наконец опустил взгляд на секунду, и — чудо! — концы ремня повисли, открывая пуговицу брюк и ширинку. Берти снова поднял взгляд на ошарашенного Финна.              Финн благодарно клюнул его в губы и тоже потянулся к джинсам Берти, с которыми не закончил.              Они представляли собой странную человеческую конструкцию: руки хаотично стремились по телам друг друга, губы то встречались то разъединялись, одна нога Финна была между колен Берти, вторую ногу Финн закинул на него. Ширинки были уже расстёгнуты, штаны чуть приспущены, трусы почти приоткрывали то, к чему оба боялись прикоснуться.              Берти решился первым — он наблюдал за Финном весь вечер, он пошёл за ним, он поцеловал его. Он хотел Финна так страшно, что сводило скулы и живот. Просунув руку под плотную резинку трусов парня, Берти обхватил его ладонью — и почувствовал как он был возбуждён и твёрд настолько, что, должно быть, плотные брюки уже были пыткой. Финн двинул бёдрами и издал звук, напоминающий скуление. Берти вынул руку — Финн всхлипнул от внезапного исчезновения чужой горячей ладони — и двумя быстрыми уверенными движениями спустил штаны Финна с его бёдер, стянул их полностью, чтоб не мешали, оголив сильные ноги — и член, который только что трогал.              Берти завис. Он редко когда воспринимал члены как часть сексуальности — ну был и был. У всех мужиков есть, у него самого тоже есть. У Финна, вон, есть. Но именно сейчас этот открывшийся вид заставил его сердце испытывать на себе такую тахикардию, от которой сломался бы любой счётчик пульса.              Финн лежал перед ним с чуть скатавшейся наверх и открывающей плоский живот облегающей футболкой, с явно подбритыми недавно волосами внизу живота, которые теперь отрастали и были заметно темнее волос на голове, с этим… с этим членом, возбуждённый вид которого прямо сейчас сводил Берти с ума. Финн, ко всему прочему, смотрел на Берти ожидающе и пьяно, приглашая начать. Вид Эроса. Или Ганимеда. Финн однажды исполнял роль римлянина, почему же он никогда не играл парня, за которым увиваются греческие боги? Будь Берти режиссёром, он бы давал ему только такие роли. Роли любовников, муз, трогательных парней, что много и печально вздыхают и смотрят в небо…              Финн лежал и смотрел. Ждал, что сделает Берти.              А Берти в этот момент стал хуже животного, которому бросили кровавый стейк. Он припал с жадным поцелуем и тяжёлым дыханием к животу Финна, а тот вздохнул и чуть дёрнулся — видимо, борода Берти кольнула нежную кожу у пупка. Берти целовал то ниже, то выше, но, казалось, не планировал работать ртом. Вместо этого он снова обхватил ладонью Финна и начал двигать рукой. Медленно, в такт поцелуям. Финн вцепился в затылок Берти — у Берти были совсем короткие волосы, он не мог схватиться за них, но хотел, по-видимому, прижать эти губы ещё сильнее к себе, к открытому и беззащитному животу, который он, выгибая спину, приближал к лицу целовавшего его мужчины.              Берти давно не ощущал такого, чтоб ему для собственного удовлетворения почти хватало глядеть на этот прекрасный вид раскрасневшегося стройного тела, слышать его вздохи и приносить ему удовольствие, не получая ничего, кроме этого. Самому Берти уже действительно было тесно в своих плотных джинсах. Он знал, что мальчишка скоро кончит, он чувствовал, что и сам кончит, если — как только — Финн к нему прикоснётся.              Он начал двигать рукой быстрее, тонкая кожа двигалась вместе с ладонью. Финн промычал что-то и выгнулся. Берти чувствовал, как под его губами напрягся живот Финна, как он весь вздрогнул и затем застыл. Рука Берти стала влажной, вязкие капли спермы медленно покатились по тыльной стороне ладони. Он разжал пальцы и, быстро оглядевшись и не увидев вокруг даже намёка на бумажные полотенца или что-то в этом духе, обтёр руку о край простыни — её в любом случае придётся менять после этой ночи.              Берти ещё, наверное, секунд десять нависая и не моргая смотрел на раскрасневшегося взъерошенного и невероятно красивого Финна, пока его дыхание не начало восстанавливаться. Берти смотрел так пристально, будто был драконом и следил за сохранностью своей горы золота.              Убедившись, что Финн не потерял сознание от комбо алкоголя и оргазма, Берти перекатился и лёг рядом с ним, на ту же самую разметавшуюся по постели одежду, что валялась там ещё с утра. Он сам был на грани сознания и разрядки одновременно — всё ещё был напряжён, джинсы давили, ноги уже тряслись. Берти сам расстегнул ширинку и судорожно стянул джинсы, резинка на трусах неловко и неудобно скрутилась. Он собирался уже сам закончить свои мучения, но мягкое, почти деликатное движение чужой горячей руки остановило его: пальцы Финна прикоснулись к запястью Берти.              — Можно я? — Финн уже лежал на боку, опираясь на локоть. Его пьяный взгляд был ещё более пьяным, а изгиб талии из-за изогнутого торса таким, что Берти сглотнул. Было непонятно, заметил Финн реакцию Берти или нет, но, тем не менее, добавил, глупо хихикнув: — Ты… Боже, ну ты был… Прекрасен. Я хочу быть благодарным. Насколько это возможно…              Финн коснулся Берти через ткань трусов. Не так настойчиво, как делал это Берти. По крайней мере, Берти казалось, это было иначе, чем вся предыдущая близость, что у них случилась. Теперь вздрогнул он. Финн медленно моргнул и сел, чтобы было удобнее — и на секунду поморщился и закрыл глаза.              — Финн? — кажется, действительно перепугался Берти.              — Всё нормально, просто в глазах… потемнело. Уже прошло.              — Не стоило так резко вставать. Ты перебрал и только что кончил.              — Аха-ха, давай, чтоб мне… мне было б не обидно, ты сейчас тоже кончишь после вечера пьянства, и мы вместе будем лежать… полубессознательные… хы, — каждое слово давалось с трудом. Даже это неловкое «хы» в конце, выданное с полной уверенностью в том, что до этого была сказана страшная глупость. Берти показалось, Финн всё же был пьянее него.              — Пожалуйста, Финн, умоляю, просто молчи, иначе у меня всё опустится, — наигранно взмолился Берти как бы в шутку. Финн рассмеялся и заулыбался светло и честно, томно глядя полуприкрытыми глазами и всё ещё одними пальцами поглаживая член Берти через ткань. Берти поёрзал на месте.              Финн не стал полностью стягивать с него трусы, только оттянул резинку, открыв сам член. Секунду Финн смотрел на него, сжав губы, будто решался на что-то. Потом наклонился.              Берти ахнул, когда губы — те губы, о которых он так мечтал уже несколько месяцев, которые целовал этой ночью, те губы, из которых вырывались все сладкие стоны ещё несколько минут назад — обхватили его головку. Он зарычал.              Финн двигал и губами, и языком настолько активно, насколько вообще мог в этом состоянии, и Берти не мог точно сказать, насколько Финн в этом хорош и делал ли раньше, ведь они оба были пьяны, но мог сказать точно две вещи: во-первых, это было восхитительно, а во-вторых — он скоро прослывет скорострелом, поскольку безбожно кончит в течение уже следующей минуты, и отсчёт уже пошёл.              Берти хватило ещё ровно на пять движений Финна. Не успев ничего сказать, Берти кончил со сдавленным стоном. Не предупреждённый никак Финн не выпустил в этот момент член изо рта, но теперь выплюнул, потому что поперхнулся. По крайней мере, сдавленный кашель свидетельствовал об этом. Финн отвернулся в сторону и сплюнул на ту же простыню, потому что больше некуда. Берти машинально отодвинул одежду, на которой они проделали всё это.              «Да уж, она пострадала за каждый наш грех, совершённый на ней. А нагрешили мы тут знатно», — мысленно хмыкнул Берти.              Он думал, что Финн найдет для него упрёк за то, что тот не предупредил, что кончил в рот, что кончил так быстро — хотя, в сложившейся ситуации последнее скорее было плюсом, чем минусом. Но вместо этого Финн просто упал рядом, избегая испачканных участков постели слишком ловко для его измождённого и довольного состояния, и лениво потянулся, зевнув. Он думал, что Финн, разморенный алкоголем и блаженством, тут же уснёт, но тот опять выгнулся, прикрывая глаза — ресницы лежали на щеках — и медленно произнёс:              — А знаешь, ты… ты мне тоже нравишься, — он только моргал, едва шевеля губами, и глядел куда-то на свою согнутую в колене голую ногу, которой неторопливо качал из стороны в сторону. — В смысле… Давно нравишься. Я хотел этого… правда. До сих пор не… не могу поверить, что мы…              Берти сжал зубы. Когда он представлял, что Финн скажет ему такое, это ощущалось иначе — более триумфально, что ли, приятно. Но не так, как сейчас, когда это происходило с ним в реальности, когда парень, чей смущённый взгляд он постоянно ловил на себе, действительно признался в симпатии… Берти чувствовал себя грязно, будто ребёнок подарил ему свой восхищённый рисунок, над которым трудился часами, а Берти порвал его и выкинул. Он не знал, что ответить на эту искренность. Он не был готов к этому. Он думал, что для Финна это тоже приятное желание и интересный эксперимент. Так что же ответить?              Финн избавил его от мучительной попытки сконструировать хоть сколько-то не обидных в этой ситуации фраз: он перекатился поближе к Берти и уткнулся горячим лбом ему в плечо, всё ещё скрытое тканью строгой рубашки, промокшей насквозь от пота. Пара секунд, и Берти услышал ровное дыхание засыпающего всё ещё полуголого мальчика, так доверчиво прижавшегося к нему, что его не хотелось звать даже мысленно как-то иначе, кроме как «мальчиком».              Сам Берти спать не хотел. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Думал обо всём, что произошло, прокручивал в голове каждую деталь близости. Думал о том, где облажался, где был хорош. Думал о жене, которой изменил — это ведь считается изменой, да? Думал о том, как считал, что всё это было случайно, а сам прекрасно знал, что планировал. Он повернул голову вбок, к Финну и посмотрел на его мирное и нежное во сне лицо — лицо парня чуть ли не вдвое моложе него, только что признавшегося в пустоту, что он этому парню нравится давно и искренне. Берти стало тошно от себя, как часто бывает после оргазма. Только сейчас это было сознательное чувство.              У Берти зачесалась спина от неровно лежащей ткани под ним, а телу стало вдруг холодно. Всё сделалось мерзким и неуютным, а перед коллегой и женой с сыном было стыдно. Он не мог оставаться. Не после оргазма, не после слов, которые не планировал слышать. Он подождал ещё пару минут, прислушиваясь к дыханию Финна и, убедившись, что тот точно спит, осторожно отодвинулся от Финна, встал — но всё равно умудрился скрипнуть кроватью. Финн, потный лоб которого теперь не прилегал к источнику тепла, а обдавался холодным ночным воздухом, нахмурился во сне, но это выражение быстро сошло с его лица. Берти быстро поправил трусы, натянул обратно джинсы, застегнул их. Ещё раз посмотрел на полуголого парня — тонкого и беззащитного в этой наготе — и, найдя одеяло, сбившееся куда-то к углу кровати, накрыл его.              Тихо, пытаясь не скрипеть и не шуметь, Берти вышел из комнаты, прикрывая за собой дверь и следя за тем, чтобы она защёлкнулась, и медленно побрёл в свой номер так, будто просто прогуливался. Тишина вокруг давила на виски. Берти показалось, что он это заслужил.              Он добрался до своего номера, завалился спать, не раздеваясь, но так и не уснул.              Утром, когда все снова встретились на завтраке, Финн спустился позже всех. Берти увидел его: он был в порядке, не считая того, что губы у него были припухшие и подсохшие, а взгляд виноватый, извиняющийся — будто все знали, что они с Берти делали ночью, и теперь ему было стыдно. Но всем было всё равно, только глаза Сэма странно бегали от одного к другому, улавливая и расплетая крепкий, почти физический канат одного взгляда, протянутый к другому. Молчаливый, стеснительный Сэмми… Он часто видел больше нужного. Даже если сейчас Финн, взглянув раз, избегал смотреть на Берти и уселся так далеко от него как только смог, хотя обычно старался быть поближе к Берти.              «Блять. Я реально всё испортил».              Берти уткнулся в свою тарелку. Его уже тыкал локтем под бок Дэн.              — Мистер Карвел, ты чего такой кислый? Овсянка, сэр, овсянка! — он склонился к Берти, тряся кудрями, и заглянул ему в лицо. Уже тише спросил: — Что случилось? Реально. Веселился вчера весь вечер больше моего, а теперь кашей сидишь булькаешь.              — Перепил, — всё также опустив голову, и незаметно поглядывая в сторону Финна исподлобья, произнес Берти. — Голова болит.              Это, впрочем, не было неправдой. Берти действительно вчера сколько-то выпил, и у него действительно болела голова. Но Дэну не обязательно было знать, что она болит не от алкоголя, а от парня, который сидит с ними за тем же большим общим столом.              — Да ты, вроде, выпил не так много? Как мне показалось.              — Много-много. Для меня — слишком много, — Берти невесело хмыкнул. — Всё, что можно… и нельзя было выпил.              Дэн пожал плечами. Он или, в отличие от внимательного Сэма, не заметил взгляды Берти на Финна, или решил сделать вид, что не заметил из какого-то чувства сострадания, которого, как Берти знал, у Дэна не было в таких ситуациях, с которых можно было ухохотаться вусмерть. Наверное, он всё же ничего не знал.              Краем уха он услышал, как Питер в свою очередь что-то спрашивал у Финна, а тот, наигранно посмеиваясь, отвечал — про то, что спина болела, как у старика, про похмелье, про то, что пить больше не будет никогда…              Берти не знал, куда себя деть. Он понимал, что произошедшее ночью — стыд. Что Финн никогда не скажет, что спина у него болит, потому что старший коллега приложил его спиной об дверь, а потом полночи прикасался к нему так, что Финн выгибал эту же спину чуть ли не хруста. Что Финн не скажет, что его губы высохли и потрескались, а на щеке и подбородке раздражение, потому что носящий для роли бороду коллега целовал его. Что Финн не скажет, почему делает вид, что не замечает Берти.              Берти знал, что Финн никогда и ничего не скажет про него другим, потому что это не то, чем хвастаются, и у него немного отлегло — что о его слабости душевной знает лишь один человек, который признался в симпатии в самый тихий момент, а теперь делает вид, что его не замечает.              У Берти всякое в жизни его свободной было, многое он знал. Но сейчас он выяснил кое-что новое: самое сильное похмелье случается не от алкоголя.