Students. The Inside Out.

— Закругляемся, — отрезал Эндрю, материализовавшись у дивана VIP-зоны так резко, словно соткался из неонового дыма. Ники, который в этот момент пытался напеть Кевину какой-то очередной хит, осекся на полуслове и жалобно завыл, но спорить не посмел — взгляд Эндрю не обещал ничего хорошего. Аарон, сонный и злой, поднялся первым, без лишних слов направляясь к выходу. Кевин, бережно прижимая к себе недопитую бутылку, двинулся следом, слегка покачиваясь, но упрямо держа прямую спину. В «Мазерати» они загрузились под привычное, ленивое ворчание. Ники почти сразу отключился, уткнувшись лбом в прохладное стекло задней двери, Кевин тихо бормотал что-то про утреннюю пробежку, пока алкоголь окончательно не сморил и его. Нил сидел на переднем сиденье, глядя на то, как огни ночной Колумбии ложатся длинными цветными полосами на капот машины. В салоне пахло кожей, мятным дымом и теплом. Эндрю вел машину уверенно, ведя руль одной рукой, и Нил весь путь чувствовал себя так, словно его завернули в плотный, непробиваемый кокон. До дома они добрались, когда небо на горизонте начало едва заметно светлеть, окрашиваясь в холодный сизый оттенок. Разбуженные и пошатывающиеся Ники с Аароном поплелись наверх, Кевин на автопилоте ушел в свою комнату. Нил остался стоять внизу, посреди темной, тихой гостиной. Алкоголь уже медленно отпускал, оставляя после себя приятную, сонную истому и какую-то звенящую, обнаженную чуткость ко всему вокруг. Эндрю подошел к нему почти бесшумно. Он остановился в шаге, вытащил руку из кармана джинсов, и в полумраке комнаты что-то негромко звякнуло. Нил опустил взгляд. На раскрытой ладони Эндрю лежал маленький металлический ключ. — Забирай, — хрипло произнес Эндрю. В его голосе не было торжественности, только привычная, будничная резкость. — Можешь быть здесь, когда захочешь. Без вопросов. Нил медленно протянул руку и забрал ключ. Металл обжег пальцы холодом, но внутри у Нила в эту секунду что-то с треском надломилось. Этот крошечный кусочек железа весил больше, чем вся его прошлая жизнь. Ключ от дома. Настоящего дома, куда можно прийти не для того, чтобы зализывать раны или прятаться от ищеек отца, а просто потому, что ты имеешь право здесь находиться. Потому что тебя здесь ждут. Нил сжал ключ в кулаке так сильно, что грани врезались в кожу. В груди поднялась огромная, теплая и одновременно невыносимо горькая волна. На секунду ему стало до боли, до слез грустно — за все те годы, что он провел на бегу, за ту маленькую испуганную тень, которой он был, за маму, которая так и не узнала, что спасение выглядит именно так. Ему было жаль того времени, которое он потерял, притворяясь кем-то другим. Но, глядя на тяжелый металл в своей руке, Нил заставил себя сделать глубокий вдох. Он изо всех сил цеплялся за это новое, хрупкое чувство безопасности, пытаясь думать только о хорошем. О том, что прямо сейчас у него есть корт, есть Лисы, и есть этот дом. Он поднял глаза. Эндрю не ушел. Он стоял прямо перед ним, засунув руки обратно в карманы, и внимательно, неотрывно наблюдал за выражением его лица. В этом сером предрассветном свете его глаза казались темными омутами, но в них больше не было той колючей отстраненности. Нил смотрел на него — растроганный, уязвимый, с отчаянной благодарностью, которую не умел облечь в слова. Эндрю поймал этот долгий, честный взгляд его настоящих голубых глаз, задержался на нем на несколько секунд, а затем едва заметно хмыкнул, качнув головой. В этом коротком звуке было всё: и его привычное «ты ненормальный, Джостен», и безмолвное понимание того, что отныне этот ключ связывает их крепче любых клятв.

***

Тишина Колумбии окончательно укутала дом, когда они наконец разошлись по комнатам. Нил лег в постель, всё еще сжимая в кармане куртки прохладный металл ключа. Алкоголь оставил после себя мягкую, непреодолимую тяжесть, и стоило голове коснуться подушки, как мир вокруг погас — без сновидений, без кошмаров и без привычного ожидания удара. Проснулся Нил, когда солнце уже стояло высоко в зените, заливая комнату плотным, ленивым дневным светом. Будильники никто не заводил, и это ощущение безбилетного, украденного у жесткого графика времени пьянило не хуже вчерашней газировки. Внизу, на кухне, уже вовсю гремела посуда. Когда Нил спустился, Монстры в полном составе собирались за большим столом. Ники, нацепив солнцезащитные очки прямо в помещении, меланхолично возил вилкой по тарелке с яичницей, страдая от легкого похмелья. Аарон молча глушил вторую чашку крепкого черного кофе, а Кевин, уже успевший разложить рядом блокнот, хмуро изучал какие-то распечатки, хотя по его заспанному виду было понятно, что тактика экси сейчас дается ему с трудом. Эндрю сидел во главе стола. Перед ним дымился стакан какого-то невыносимо сладкого кофейного напитка с горой сливок. Когда Нил сел на место рядом, Эндрю даже не повернул головы, но точным, заученным движением подвинул к нему тарелку с поджаренными тостами и беконом. Завтрак проходил в уютном, ленивом молчании, прерываемом лишь тихими жалобами Ники на слишком яркое солнце за окном. Нил ел не торопясь, наслаждаясь этой сонной, домашней атмосферой. Его настоящие голубые глаза больше никто не комментировал — ребята либо были слишком увлечены своей едой, либо просто приняли этот факт как нечто само собой разумеющееся. Внутри у Нила до сих пор сохранялось то удивительное, хрупкое тепло, появившееся ночью на этой самой кухне. Спустя час, когда с завтраком было покончено, а вещи собраны, они вышли на улицу. Дневной воздух Колумбии был сухим и теплым. Эндрю привычно занял место за рулем «Мазерати», дождался, пока все рассядутся, и плавно выехал с подъездной дорожки. Обратный путь до Пальметто разительно отличался от ночной поездки. В машине было светло, Ники на заднем сиденье уже пришел в себя и вовсю щебетал о планах на следующую неделю, а Кевин изредка вставлял свои ценные замечания про режим тренировок. Нил сидел впереди, подставив лицо встречному ветру из приоткрытого окна. Он смотрел на пролетающие мимо пейзажи, на ровный профиль Эндрю, уверенно державшего руль, и чувствовал, как колеса машины везут их обратно в общежитие. К тренировкам, к учебе, к Лисам. Но теперь всё было по-другому. Теперь у него в кармане лежал ключ, а в мыслях впервые за всю жизнь появилось настоящее, осязаемое завтра.