Червовый Валет

      «Додж» мчался по пустынному шоссе, разрезая предрассветный туман, словно акула — мутную воду. Тэхён вёл машину молча, устремив взгляд на дорогу, которая убегала вдаль серой лентой, исчезающей в сизой дымке. Чонгук сидел рядом, облачённый в его старую кожаную куртку, которая сидела на нём чуть мешковато, но придавала облику ту самую потрёпанную аутентичность, что ценилась в местах, куда они направлялись. Он смотрел в окно, за которым проплывали одноэтажные домишки, ржавые трейлеры, пустыри, заваленные строительным мусором, и бесконечные линии электропередач, уходящие к горизонту, словно швы на теле земли. Иногда на обочине мелькали выцветшие щиты с рекламой казино, адвокатов по разводам и круглосуточных ломбардов — святая троица вегасской экономики.       Тэхён искоса наблюдал за ним. Парень держался на удивление спокойно для человека, который полчаса назад вывернул перед ним свою душу наизнанку. Его профиль, подсвеченный бледным утренним светом, был безупречен, как камея, но Тэхён уже знал, что скрывается под этим фарфором. Знал — и от этого знания внутри разрасталась странная, тягучая тревога, смешанная с чем-то, чему он отказывался давать имя. Он слишком давно не позволял себе привязываться. Привязанность в его мире была смертным приговором, подписанным собственной рукой. Но этот мальчишка со своими шрамами и тихим, отчаянным голодом уже пробил первую брешь в его обороне. И Тэхён ненавидел его за это. И благодарил. И снова ненавидел.       — Ты когда-нибудь слышал о клубе «Никта»? — спросил он, нарушая тишину.       Чонгук покачал головой, не отрывая взгляда от окна.       — И не мог слышать. Его нет ни в одном путеводителе, ни в одном поисковике, ни в одной светской хронике. «Никта» — это место, которое существует в слепой зоне. Как гравитационная аномалия. Как чёрная дыра, в которую засасывает тех, кто либо слишком много должен, либо слишком много знает, либо просто устал быть на свету.       — И ты там бываешь, — это был не вопрос.       — Я там живу, — поправил Тэхён. — В переносном смысле. «Никта» — это мой второй дом. Или первый. Я ещё не решил. Там я играю. Там я дышу. Там я могу быть собой — настолько, насколько это вообще возможно для человека, который забыл, кто он.       Он свернул с шоссе на узкую грунтовую дорогу, уводящую в сторону заброшенной промышленной зоны. Вокруг громоздились остовы ржавых ангаров, горы металлолома и покосившиеся заборы с колючей проволокой. В воздухе пахло соляркой, пылью и чем-то сладковато-гнилостным — то ли химикатами, то ли разлагающейся плотью какого-нибудь неудачливого бродяги. Чонгук поморщился, но ничего не сказал.       — Привыкай, — бросил Тэхён, заметив его гримасу. — Это духи «Шанель № Смерть». Эксклюзивный аромат нижнего Вегаса. На Стрипе такой не купишь.       — Ты всегда так шутишь, когда тебе не по себе? — неожиданно спросил Чонгук, поворачиваясь к нему.       Тэхён сжал руль чуть крепче. Вопрос попал в цель, как метко брошенный нож. Он действительно шутил, когда нервничал. Это была его броня, его способ держать мир на расстоянии вытянутой руки. И то, что этот мальчишка считал его за один вечер, было... неприятно. И восхитительно.       — Я всегда так шучу, когда вокруг слишком много дерьма, чтобы воспринимать его всерьёз, — ответил он уклончиво. — А дерьма вокруг всегда много. Это Вегас, детка.       Машина, подпрыгивая на ухабах, подъехала к высокому бетонному забору, увитому ржавой колючей проволокой. На воротах висела табличка: «Частная собственность. Проход запрещён. Охраняется собаками». Тэхён заглушил двигатель, вышел из машины и подошёл к воротам. Достал из кармана связку ключей, нашёл нужный — старый, медный, с потёртой головкой — и отпер висячий замок. Ворота со скрежетом отворились.       — Собаки? — спросил Чонгук, выходя следом.       — Сдохли лет пять назад, — Тэхён усмехнулся. — Но табличка работает лучше любой сигнализации. Люди боятся собак больше, чем людей. И правильно делают. Люди хотя бы иногда договариваются.       Они вошли во двор, заваленный грудами строительного хлама и старыми покрышками. В глубине, за ржавым остовом грузовика, виднелся вход в подвал — тяжёлая металлическая дверь, выкрашенная в чёрный цвет, с единственной красной лампочкой над косяком. Лампочка горела тускло, едва заметно в наступающем рассвете.       — Добро пожаловать в «Никту», — произнёс Тэхён с мрачной торжественностью. — За этой дверью начинается другая вселенная. Законы физики там работают выборочно. Законы морали не работают вообще. Деньги имеют значение, но не то, которое ты привык. Там ты не Чон Чонгук, наследник империи. Там ты просто парень в потёртой куртке, который пришёл с Ки́мом. И это твоя единственная защита. Понял?       Чонгук кивнул. Его глаза в полумраке блестели — не страхом, а тем самым жадным любопытством, которое Тэхён заметил ещё в первую встречу. Оно пугало и завораживало одновременно.       — Тогда пошли, — Тэхён толкнул дверь.       Изнутри пахнуло теплом, табачным дымом, дешёвым виски и чем-то ещё — едва уловимым, железистым, как запах старой крови, въевшейся в бетонный пол. Лестница уходила вниз, в полумрак, подсвеченный тусклыми красными лампами, вмонтированными в стены. Ступени были стёртыми, скользкими от времени и пролитого алкоголя. Где-то в глубине гудел басами музыкальный автомат, игравший что-то блюзовое, тягучее, с хриплым женским вокалом, который звучал как плач по утраченной невинности.       Они спустились в главный зал. Это было просторное подвальное помещение с низким сводчатым потолком, подпёртым массивными бетонными колоннами, исписанными граффити на разных языках. В центре стояло несколько круглых столов, покрытых зелёным сукном, за которыми сидели люди — мужчины и несколько женщин, все с лицами, на которых жизнь оставила свои автографы в виде шрамов, морщин и застывшего в глазах цинизма. В углу, за стойкой бара, сколоченной из грубых досок, орудовал бармен — высокий, жилистый мужчина с выбритой головой и татуировкой в виде змеи, обвивающей шею. В дальнем конце зала, на небольшой сцене, изнывал под блюз саксофонист — тощий, с впалыми щеками и глазами, устремлёнными в пустоту.       Но главное внимание Тэхёна привлёк стол в центре. За ним сидели четверо. И троих из них он знал слишком хорошо.       Пак Чимин. Он восседал во главе стола, словно король на троне, хотя никакого трона не было — только продавленный стул с потёртой обивкой. Но Чимин умел сидеть так, что любой стул под ним становился троном. Он был одет в тёмно-бордовую шёлковую рубашку, расстёгнутую на две верхние пуговицы, открывающую гладкую, бледную кожу и тонкую золотую цепочку с кулоном в виде змеи, кусающей свой хвост. Его волосы, выкрашенные в пепельный блонд, были уложены в небрежную волну, открывающую высокий лоб и острые скулы. Черты его лица были почти болезненно красивы — пухлые губы, прямой нос, миндалевидные глаза с поволокой. Но красота эта была холодной, как лезвие ножа, спрятанного в рукаве. Чимин улыбался — мягко, обволакивающе, но его глаза при этом оставались абсолютно пустыми. Так улыбается змея перед броском.       Рядом с ним, развалясь на стуле с видом человека, которому всё по барабану, сидел Чон Хосок. Он был одет в ярко-жёлтую гавайскую рубашку, расстёгнутую почти до пупа, открывающую рельефный торс, покрытый замысловатыми татуировками в виде языков пламени и экзотических цветов. Его волосы, выкрашенные в огненно-рыжий, торчали во все стороны, словно он только что проснулся. На лице сияла широкая, белозубая улыбка, которая казалась бы добродушной, если бы не глаза — глаза у Хосока были как у акулы: холодные, внимательные, оценивающие. Он постоянно двигался: постукивал пальцами по столу, покачивал ногой, крутил в руках зажигалку. Казалось, что внутри него бурлит энергия, готовая в любой момент выплеснуться либо в дикий танец, либо в не менее дикую жестокость.       Третьим был Ким Сокджин. Он сидел чуть поодаль, словно не совсем принадлежал этой компании, и всё же был её неотъемлемой частью. В отличие от остальных, одетых крикливо или вызывающе, Джин был облачён в безупречный светло-серый костюм-тройку, который сидел на нём как влитой, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Его чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая благородное лицо с правильными, почти античными чертами: высокий лоб, прямой нос, чётко очерченные скулы, полные губы, сложенные в лёгкую полуулыбку. Он был красив той спокойной, уверенной красотой, которая не нуждается в подтверждении. Но в его тёмных глазах, когда он поднял их на вошедших, мелькнуло нечто, от чего у Тэхёна по спине пробежал холодок. Это был взгляд человека, который видел слишком много и уже ничему не удивлялся. Человека, который давно перешёл грань, но сохранил при этом безупречные манеры.       Четвёртого Тэхён не знал. Это был коренастый мужчина с обветренным лицом и седым ёжиком волос, одетый в потёртую армейскую куртку без знаков различия. Он сидел молча, положив на стол тяжёлые, узловатые руки, и смотрел на вошедших с откровенной враждебностью.       — Ким Тэхён, — пропел Чимин, растягивая слова, словно смакуя дорогое вино. Его голос был мягким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — Какая неожиданная радость. Ты пропустил прошлую пятницу. Я уж думал, ты нас разлюбил.       — Работа, — коротко ответил Тэхён, подходя к столу. Чонгук держался чуть позади, как он и велел.       — Работа, — эхом повторил Чимин, и в его голосе прозвучала издёвка. — Это та самая работа, где ты стоишь у колонны и делаешь вид, что тебе есть дело до того, кто кому проиграл? Ску-ко-та.       — Зато стабильно, — Тэхён уселся на свободный стул, жестом велев Чонгуку сесть рядом. — В отличие от некоторых, я предпочитаю не светиться.       — Стабильность — удел посредственностей, — Чимин лениво повёл плечом. — А ты, Ким, никогда не был посредственностью. Ты просто притворяешься. Но мы-то знаем.       Он перевёл взгляд на Чонгука, и его глаза сузились, словно у кота, заметившего мышь.       — А это что за прелестное создание? — промурлыкал он. — Новенький? Ты никогда не приводил гостей, Ким. Это против правил. Или правила для тебя больше не писаны?       — Это со мной, — отрезал Тэхён. — И он под мою ответственность.       — О-о-о, — Чимин откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Под твою ответственность. Как трогательно. И кто же ты, прекрасный незнакомец, что удостоился такой чести?       Чонгук, памятуя наставления Тэхёна, молчал. Но его взгляд, устремлённый на Чимина, был твёрдым и не выражал страха. Чимин это заметил, и его улыбка стала шире.       — У него есть глаза, — констатировал он. — И они умеют смотреть. Это уже интересно. Обычно те, кого Ким приводит, опускают взгляд в пол и мечтают провалиться сквозь землю. А этот смотрит. Как тебя зовут, дитя?       — Чонгук, — ответил парень ровным голосом, не добавив ни фамилии, ни титула. Именно так, как учил Тэхён.       — Чонгук, — повторил Чимин, пробуя имя на вкус. — Просто Чонгук. Мне нравится. В этом есть что-то... первозданное. Я — Пак Чимин. Можно просто Чимин. Можно «Ваше Великолепие». Можно «О, Великий Змей». Выбирай на свой вкус, я не привередлив.       — Можно просто «псих», — буркнул Хосок, не переставая улыбаться. — Так короче и точнее.       Чимин бросил на него быстрый взгляд, в котором промелькнуло что-то острое, но улыбки не убрал.       — Хосок у нас сегодня в ударе, — пропел он. — Видимо, опять нанюхался своей радужной пыли. Не обращай внимания, Чонгук. Он безобиден. Почти.       — Почти — это ключевое слово, — хохотнул Хосок, подмигивая Чонгуку. — Я как фейерверк. Красиво, ярко, но если подойти слишком близко — опалит брови. А то и кое-что поважнее.       Сокджин, до этого молча наблюдавший за сценой с выражением лёгкой скуки на лице, вдруг подался вперёд. Его движение было плавным, как у крупного хищника, который решает, стоит ли тратить энергию на добычу.       — Тэхён, — произнёс он, и его голос оказался неожиданно глубоким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. — Ты привёл гостя в неподходящее время. У нас сегодня... деловая встреча.       Он кивнул на четвёртого, незнакомого мужчину. Тот всё так же молчал, сверля Тэхёна и Чонгука тяжёлым взглядом.       — Я не надолго, — ответил Тэхён. — Просто хотел показать ему место. И уйти.       — Показать место, — повторил Сокджин задумчиво. — Место, Ким, это не достопримечательность. Это... хм... перевалочный пункт для душ, которые ещё не решили, в какой круг ада им отправляться. Здесь не проводят экскурсии.       — А я провожу, — Тэхён пожал плечами. — У меня свои правила.       — У тебя нет правил, — мягко возразил Сокджин. — У тебя есть инстинкты. И они тебя обычно не подводят. Но сегодня... — он снова посмотрел на Чонгука, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на узнавание. — Сегодня ты привёл кого-то, кто пахнет... иначе.       — Иначе — это как? — встрял Хосок, с любопытством разглядывая Чонгука.       — Иначе — это как дорогой коньяк в бочке из-под дешёвого виски, — пояснил Сокджин. — Снаружи — грубая кожа и потёртости. Внутри — выдержка и... шрамы. Много шрамов.       Чонгук вздрогнул едва заметно. Откуда этот человек, видевший его впервые, знал о шрамах? Тэхён напрягся. Сокджин был опасен не физической силой, а своим чутьём. Он видел людей насквозь, как рентген. И это делало его самым непредсказуемым из всей компании.       — Джин, — предостерегающе произнёс Тэхён. — Он со мной.       — Я знаю, — Сокджин откинулся обратно, теряя интерес. — Именно поэтому он до сих пор жив. И именно поэтому я советую тебе увести его отсюда. Сейчас. Пока наша «деловая встреча» не перешла в фазу, которую посторонним видеть не обязательно.       Он бросил многозначительный взгляд на незнакомца. Тот, словно по команде, положил на стол небольшой кожаный кейс и щёлкнул замками. Крышка откинулась, и внутри, в поролоновых ложементах, тускло блеснули стволы — два пистолета, разобранный автомат и несколько глушителей.              Чонгук замер. Он, конечно, ожидал увидеть оружие в таком месте, но одно дело — ожидать, и совсем другое — видеть его вживую, на столе, в окружении людей, для которых это был просто рабочий инструмент.       — О, смотрите, он удивился, — пропел Чимин, наблюдая за реакцией Чонгука. — Какая прелесть. Он ещё не разучился удивляться. Ким, где ты его нашёл? В церкви?       — В казино, — буркнул Тэхён, поднимаясь. — Всё, мы уходим. Джин прав, нам здесь не место.       — Подожди, — вдруг сказал Чонгук. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо. Все взгляды скрестились на нём. — Я хочу посмотреть.       Тэхён замер на полпути. Он обернулся и посмотрел на Чонгука. Тот сидел, выпрямив спину, и смотрел на оружие с тем же жадным, голодным любопытством, с каким смотрел на него самого в «Элизиуме».       — Что посмотреть? — переспросил Тэхён, не веря своим ушам.       — Сделку, — ответил Чонгук. — Я хочу видеть, как это происходит. Ты обещал показать мне мир, где нет правил. Вот он. Я хочу остаться.       За столом повисла тишина. Даже музыка, казалось, стала тише. Чимин, Хосок и Сокджин переглянулись. На их лицах читалось разное: у Чимина — хищный интерес, у Хосока — весёлое изумление, у Сокджина — задумчивость.       Незнакомец нахмурился и потянулся к кейсу, но Сокджин едва заметным движением руки остановил его.       — А мальчик-то с яйцами, — хохотнул Хосок, хлопнув себя по колену. — Ким, где ты откопал это сокровище? Я хочу такого же.       — Он не игрушка, — отрезал Тэхён, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Чонгук, встань. Мы уходим.       — Нет, — сказал Чонгук, не двигаясь с места. Он поднял глаза на Тэхёна, и в них горело то самое упрямство, которое тот уже начинал узнавать. — Ты сказал, что в этом мире нет места моим деньгам. Что мои правила здесь не работают. Но я пришёл сюда не для того, чтобы прятаться за твоей спиной. Я пришёл, чтобы увидеть. Так дай мне увидеть.       Тэхён смотрел на него, и внутри боролись два желания: схватить мальчишку за шкирку и выволочь отсюда силой, спасая от того, что могло произойти; или остаться и позволить ему увидеть, понимая, что это либо сломает его окончательно, либо закалит так, как не закалили годы отцовских пыток. И он не знал, какой исход будет хуже.       — Пусть останется, — раздался голос Сокджина. Все повернулись к нему. Он сидел, сложив руки на животе, и смотрел на Чонгука с выражением, которое Тэхён не мог расшифровать. — Если он хочет увидеть — пусть видит. Это его выбор. А выбор, Ким, это единственное, что у нас никто не может отнять. Даже если этот выбор ведёт в ад.       — Джин, ты не понимаешь, — начал Тэхён.       — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — перебил его Сокджин мягко, но с такой сталью в голосе, что Тэхён осёкся. — Я понимаю, что этот мальчик пришёл сюда не за острыми ощущениями. Он пришёл за правдой. О себе. О мире. О тебе. И если ты сейчас уведёшь его, он никогда тебе этого не простит. И себе не простит. Так что садись, Ким. И дай ему смотреть. Это его право.       Тэхён медленно, словно против воли, опустился обратно на стул. Чонгук бросил на него быстрый взгляд — в нём читалась благодарность, смешанная со страхом и возбуждением. Тэхён ничего не ответил, только едва заметно кивнул.       — Ну что ж, — Чимин всплеснул руками, изображая радушного хозяина. — Раз все согласны, продолжим. Мистер Смит, — обратился он к незнакомцу, — прошу прощения за заминку. Наш друг Ким иногда приводит... интересных гостей. Но это не должно мешать бизнесу.       Мистер Смит (имя явно было вымышленным, как и всё в этом месте) недовольно хмыкнул, но спорить не стал. Он вытащил из кейса один из пистолетов — компактный «Зиг Зауэр» с глушителем — и положил его на стол перед Сокджином. Тот взял оружие, осмотрел его с ленивой грацией коллекционера, изучающего новый экспонат, проверил затвор, заглянул в ствол, принюхался.       — Чистый, — констатировал он. — Без маркировки. Хорошая работа. Где взял?       — Военные излишки, — буркнул Смит. — Списанное, но в идеальном состоянии. Пятьсот за штуку.       — Пятьсот, — повторил Сокджин задумчиво. — В прошлый раз было четыреста.       — Инфляция, — Смит пожал плечами. — Войны, кризисы, санкции. Оружие дорожает.       — Как и всё в этом мире, — вздохнул Сокджин. — Кроме человеческой жизни. Она, наоборот, дешевеет. Парадокс.       Он кивнул Чимину. Тот достал из-под стола небольшой металлический чемоданчик, открыл его. Внутри, в аккуратных пачках, лежали стодолларовые купюры. Смит оживился, потянулся было к чемоданчику, но Чимин захлопнул крышку.       — Сначала товар, — пропел он. — У нас тут, знаешь ли, не супермаркет. Сначала показываешь всё, потом получаешь деньги.       Смит нахмурился, но спорить не стал. Он начал выкладывать на стол остальное содержимое кейса: второй пистолет, автомат (компактный «Хеклер и Кох» MP5, отметил про себя Тэхён), глушители, запасные магазины. Всё было в отличном состоянии, смазанное, ухоженное.       Чонгук смотрел, не отрываясь. Его глаза блестели, дыхание стало чуть чаще. Тэхён наблюдал за ним краем глаза, пытаясь понять, что творится в этой красивой, искалеченной голове. Страх? Возбуждение? Любопытство? Всё вместе?       — Хорошо, — кивнул Сокджин, закончив осмотр. — Берём. Чимин, отсчитай.       Чимин снова открыл чемоданчик и начал выкладывать пачки на стол. Смит жадно следил за его руками. Когда последняя пачка легла на стол, он потянулся к деньгам.       И в этот момент дверь в подвал с грохотом распахнулась.       Все замерли. Рука Смита застыла над деньгами. Чимин молниеносно сунул руку под стол. Хосок перестал улыбаться и как-то неуловимо подобрался, словно пружина, готовая распрямиться. Сокджин даже не пошевелился, только его глаза стали холоднее.       В дверном проёме стояли трое. Двое — крепкие, коротко стриженные, в одинаковых чёрных куртках, с руками, демонстративно засунутыми в карманы. Третий — пониже, похуже, с неприметным лицом и бегающими глазками. Он вышел вперёд и осклабился, показав жёлтые зубы.       — Всем доброго утра, — произнёс он скрипучим голосом. — Извините, что без звонка. Дела, знаете ли, не ждут.       Сокджин медленно, очень медленно, повернул голову в его сторону.       — Ли Сухёк, — произнёс он ровным голосом, в котором не было ни удивления, ни страха. — Какая... неожиданность. Я думал, ты ещё месяц будешь зализывать раны после нашей последней встречи.       — Раны зализаны, — осклабился Сухёк. — И аппетит разыгрался. Ты задолжал мне, Джин. За прошлый раз. За моих парней, которых твой ручной зверёк, — он кивнул на Хосока, — положил в больницу.       — Они первые начали, — пожал плечами Хосок, и его улыбка вернулась, став ещё шире и безумнее. — Я просто закончил. Это называется эффективность.       — Заткнись, клоун, — огрызнулся Сухёк. — С тобой я позже разберусь. А пока, — он обвёл взглядом стол, задержавшись на деньгах и оружии, — я вижу, у вас тут маленький шопинг. И я хочу свою долю. Скажем... всё.       — Всё? — переспросил Сокджин с лёгким удивлением. — Ты уверен, что хочешь именно всё? Аппетиты растут, Сухёк. Это опасно для здоровья. Можно подавиться.       — Я рискну, — Сухёк сделал шаг вперёд. Его сопровождающие двинулись следом, держа руки в карманах. У Тэхёна не было сомнений, что там оружие.       Он медленно, незаметно для посторонних, положил руку на поясницу, где под курткой был спрятан небольшой, но надёжный «Глок». Чонгук сидел рядом, замерев, и Тэхён чувствовал, как от него волнами исходит напряжение. Он хотел бы сказать ему, чтобы тот сидел тихо и не высовывался, но было поздно — взгляд Сухёка уже зацепился за новое лицо.       — А это кто у нас? — он кивнул на Чонгука. — Новенький? Смазливый. Твой вкус, Джин? Или Ки́ма? Вы всегда любили красивых мальчиков.       — Не твоё дело, — отрезал Тэхён, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.       — О, защитничек, — Сухёк осклабился. — Ну-ну. Мальчик, наверное, дорого стоит? Может, включим его в счёт? В счёт долга?       Он сделал ещё шаг, протягивая руку к Чонгуку. И в этот момент произошло сразу несколько вещей.       Тэхён выхватил «Глок» и направил его на Сухёка. Хосок, словно распрямившаяся пружина, метнулся вперёд и оказался между Сухёком и Чонгуком, перехватив протянутую руку и вывернув её под неестественным углом. Чимин выудил из-под стола обрез и взял на мушку сопровождающих. Сокджин не пошевелился, но его глаза стали двумя чёрными провалами, в которых не было ничего, кроме обещания медленной, мучительной смерти.       Сухёк взвыл от боли в вывернутой руке. Его сопровождающие дёрнулись, но замерли, увидев направленное на них оружие.       — Ещё одно движение, — произнёс Сокджин тихо, почти ласково, — и твои парни украсят собой бетонный пол. А ты, Сухёк, будешь умирать долго. Очень долго. Я лично прослежу.       В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Сухёка и далёкий вой саксофона, который, казалось, стал ещё печальнее.       Чонгук сидел, вжавшись в стул. Его лицо побледнело, но глаза... глаза горели. Он смотрел на происходящее с тем же жадным, неутолённым голодом, что и в первый момент. Тэхён, бросив на него быстрый взгляд, увидел в этих глазах не страх. А восхищение. Дикое, первобытное восхищение перед разворачивающимся насилием. И от этого зрелища у него внутри всё перевернулось.       — Отпусти его, Хосок, — скомандовал Сокджин. Хосок нехотя разжал хватку, и Сухёк, пошатнувшись, отступил, баюкая вывернутую руку.       — Ты... ты пожалеешь, — прошипел он, пятясь к двери. Его сопровождающие, не опуская рук, двинулись за ним. — Вы все пожалеете. Я вернусь. И тогда...       — Дверь закрой с той стороны, — перебил его Чимин, поигрывая обрезом. — И передай своим, что следующего предупреждения не будет. Будет сразу кремация.       Сухёк, бросив последний полный ненависти взгляд, скрылся за дверью. Его люди вышли следом. Дверь с грохотом захлопнулась.       В подвале повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и стуком сердца в ушах. Саксофон замолчал — видимо, музыкант счёл за лучшее ретироваться.       — Ну что ж, — нарушил молчание Сокджин, поправляя манжеты рубашки. — Вечер перестаёт быть томным. Смит, забирай деньги и проваливай. Товар оставь. О цене договоримся позже.       Смит, бледный как полотно, судорожно сгрёб пачки в чемоданчик и, не сказав ни слова, бросился к выходу. Через секунду его шаги затихли на лестнице.       Чимин отложил обрез и снова улыбнулся, как ни в чём не бывало.       — Ну вот, — пропел он. — А ты, Ким, говорил, что у нас скучно. Видишь, Чонгук? У нас никогда не бывает скучно. Добро пожаловать в семью.       Хосок, всё ещё стоя рядом с Чонгуком, посмотрел на него сверху вниз. Его улыбка стала мягче, но глаза оставались акульими.       — Ты держался молодцом, — сказал он неожиданно серьёзно. — Не закричал, не убежал, не обделался. Для новичка — высший пилотаж. Уважаю.       Он хлопнул Чонгука по плечу и отошёл к столу, где начал собирать оружие в кейс.       Тэхён убрал «Глок» и повернулся к Чонгуку. Тот сидел, всё ещё бледный, но с горящими глазами. Их взгляды встретились.       — Ты как? — спросил Тэхён тихо.       — Живой, — ответил Чонгук, и его голос дрожал, но не от страха. От возбуждения. — Я... я никогда не чувствовал себя таким... живым.       Тэхён смотрел на него и понимал, что только что пересёк черту, с которой нет возврата. Он показал этому мальчишке бездну. И бездна посмотрела в ответ — не только посмотрела, но и улыбнулась. И теперь они оба были по уши в этой бездне. Вместе.       — Поехали домой, — сказал он, поднимаясь.       — Уже? — разочарованно протянул Чимин. — А как же обсуждение? Анализ полётов? Разбор ошибок? Я уже приготовил речь о том, как Сухёк был жалок.       — В следующий раз, — бросил Тэхён, беря Чонгука за локоть и поднимая со стула. — Нам пора.       — Заходите ещё, — пропел Чимин им вслед. — Особенно ты, Чонгук. Ты делаешь это место... интереснее.       Хосок помахал рукой, не переставая улыбаться. Сокджин только проводил их взглядом, в котором читалась сложная смесь мыслей и эмоций.       Когда они поднялись по лестнице и вышли в серый утренний свет, Чонгук глубоко вдохнул прохладный воздух, пахнущий пылью и бензином, и вдруг рассмеялся. Смех был нервным, срывающимся, но искренним.       — Это было... — он покачал головой, не находя слов.       — Не говори ничего, — оборвал его Тэхён, открывая дверцу «Доджа». — Просто садись в машину. И дай мне пять минут тишины. Мне нужно подумать, какого чёрта я только что сделал и почему мне кажется, что это только начало.       Чонгук послушно сел в машину. Тэхён завёл двигатель, и «Додж», взревев, выехал со двора, оставляя позади ржавые ангары, бетонный забор и подвал, в котором остались трое мужчин, оружие и эхо несостоявшегося насилия.       Впереди был Вегас. Впереди был день, полный неопределённости. Впереди была игра, ставки в которой только что выросли до небес.       И Тэхён, глядя на дорогу, убегающую под колёса, вдруг понял, что Корсика отдалилась ещё на один шаг. А Чонгук — приблизился. И он не знал, радоваться этому или плакать.       Скорее всего, и то, и другое одновременно. Как и всё в этом проклятом, благословенном городе.