Червовый Валет

      День перед встречей тянулся, как зубная боль — медленно, неумолимо, заполняя каждую минуту вязкой, тягучей тревогой, от которой не было спасения ни в молчании, ни в разговорах. Тэхён проснулся первым, как всегда — армейская привычка, въевшаяся в подкорку глубже, чем любая другая, — и долго лежал, глядя в потолок, на котором утренний свет, пробивающийся сквозь щели в жалюзи, рисовал причудливые узоры, похожие на карту несуществующей местности. Чонгук спал рядом, свернувшись калачиком, прижавшись к его боку, и его дыхание — ровное, тёплое, чуть слышное — было единственным звуком в этом номере, кроме далёкого гула кондиционера и редких автомобильных гудков с улицы. Тэхён смотрел на него и думал о том, как странно устроен мир: ещё две недели назад он не знал о существовании этого человека, а теперь не мог представить свою жизнь без него. Не в том смысле, в каком пишут в дешёвых романах — «не мог дышать», «не мог существовать», — а в том, более глубоком и пугающем, когда понимаешь, что все твои планы, мечты, маршруты побега вдруг оказываются перечёркнуты и переписаны заново, и в центре этой новой карты стоишь не ты один, а вы вдвоём. И от этого становится страшно — не за себя, а за него. За то, что ты можешь не справиться, не защитить, не оправдать того доверия, которое он тебе подарил, даже не спрашивая, готов ли ты его принять.       Чонгук пошевелился, его ресницы дрогнули, и он открыл глаза — медленно, словно нехотя, возвращаясь из какого-то далёкого, безопасного места, где не было ни «Стеклянного Дома», ни Ли Санхо, ни памяти о шрамах на собственной коже. Его взгляд сфокусировался на лице Тэхёна, и в нём промелькнула та самая тёплая, щемящая нежность, от которой у Тэхёна каждый раз перехватывало дыхание, словно он смотрел на что-то слишком прекрасное и слишком хрупкое, чтобы существовать в этом жестоком мире.       — Ты не спал, — сказал Чонгук вместо приветствия. Это был не вопрос.       — Спал, — соврал Тэхён, проводя пальцами по его волосам, спутанным после сна. — Просто проснулся раньше. Старая привычка. На войне тот, кто просыпается последним, рискует не проснуться вообще.       — Мы не на войне, — Чонгук придвинулся ближе, кладя голову ему на грудь, и Тэхён почувствовал, как его дыхание щекочет кожу сквозь тонкую ткань футболки.       — Мы всегда на войне, — ответил он, продолжая гладить его по голове. — Просто иногда враг носит костюм за три тысячи долларов и улыбается, прежде чем вонзить нож. Сегодняшний враг будет именно таким. Ли Санхо — не уличный бандит, не шакал вроде Сухёка. Он — акула. Хищник высшего порядка. С ним нельзя показывать страх, но нельзя и бросать вызов. Нужно балансировать на грани, как канатоходец над пропастью. И молиться, чтобы верёвка не оборвалась.       — Ты умеешь успокаивать, — пробормотал Чонгук, но в его голосе не было упрёка, только горькая ирония человека, который давно привык к тому, что успокоения ждать неоткуда.       — Я умею говорить правду, — Тэхён пожал плечами. — А правда редко бывает успокаивающей. Если хочешь сладкой лжи, найди себе священника или психотерапевта. Я же могу предложить только горькую истину и пистолет под подушкой.       Чонгук тихо рассмеялся — тем самым смехом, похожим на звон треснувшего колокольчика, который Тэхён так любил. Он приподнялся на локте и посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах, всё ещё сонных, но уже наполняющихся дневной тревогой, читалась сложная смесь чувств: страх перед предстоящим, благодарность за то, что он не один, и что-то ещё — глубокое, тёмное, похожее на решимость идти до конца, каким бы он ни был.       — Тогда давай свою горькую истину, — сказал он. — Что нас ждёт сегодня? Расскажи мне всё, что знаешь о Ли Санхо. Я хочу быть готовым.       Тэхён сел на кровати, потянулся, разминая затёкшие за ночь мышцы, и начал рассказывать. Он говорил о том, что знал — из слухов, из обрывков разговоров в «Никте», из досье, которое однажды показал ему Намджун за бутылкой виски и обещанием никогда не раскрывать источник. Ли Санхо был правой рукой главы «Стеклянного Дома», но при этом — гораздо большим, чем просто исполнителем. Он был стратегом, переговорщиком, человеком, который решал, кому жить, а кому умереть, и делал это с той же лёгкостью, с какой другие выбирают вино к ужину. Он начинал в «Триаде», много лет назад, но потом что-то произошло — никто не знал, что именно, ходили только слухи, один мрачнее другого, — и он перешёл на сторону конкурентов, принеся с собой не только информацию, но и жестокую, почти патологическую преданность новым хозяевам. Он был образован, говорил на трёх языках, одевался с иголочки и мог цитировать Сунь-Цзы вперемешку с Макиавелли, прежде чем отдать приказ о ликвидации. Его боялись даже те, кто стоял выше него в иерархии, потому что он обладал редким даром — видеть людей насквозь, находить их слабые места и использовать их с хирургической точностью.       — Звучит как твой близнец, — заметил Чонгук, когда Тэхён закончил. — Только в более дорогом костюме и с менее симпатичным лицом.       — У меня симпатичное лицо? — Тэхён приподнял бровь, и в его голосе промелькнуло наигранное удивление. — Ты никогда не говорил.       — Не хотел, чтобы ты зазнавался, — Чонгук улыбнулся, но улыбка быстро погасла, уступив место серьёзности. — Что он может хотеть? От нас. От меня. Кроме очевидного — контроля над активами отца.       Тэхён задумался. Этот вопрос мучил его с того самого момента, как Сокджин назвал имя. «Стеклянный Дом» мог просто устранить Чонгука и попытаться захватить империю через подставных лиц, но они этого не сделали. Вместо этого они прислали людей к трейлеру, а теперь согласились на переговоры. Значит, им нужно что-то, что может дать только живой Чонгук. Его подпись? Его согласие на передачу активов? Или что-то ещё — что-то, о чём они даже не догадывались?       — Не знаю, — признался он честно. — Но мы это выясним. Сегодня. А пока... нам нужно подготовиться.       Они встали, и день потянулся своим чередом, наполненный мелкими, почти ритуальными действиями, которые помогали занять руки и отвлечь мысли. Тэхён сходил в ближайший магазин, купил еды — консервы, хлеб, растворимый кофе, — и новую одежду для Чонгука: простые чёрные джинсы, тёмную футболку, лёгкую куртку, которая не привлекала внимания, но сидела хорошо. Чонгук переоделся, и Тэхён заметил, что даже в этой простой одежде он выглядит так, словно только что сошёл с обложки журнала — не из-за брендов, а из-за той врождённой, неистребимой грации, которая была у него в крови.       — Ты мог бы быть моделью, — сказал Тэхён, оглядывая его. — В другой жизни.       — В другой жизни я, возможно, и был бы, — ответил Чонгук, поправляя воротник. — Но в этой я — мишень. Так что давай сосредоточимся на том, чтобы не умереть, а потом уже обсудим мои карьерные перспективы.       Оставшееся до вечера время они провели, репетируя. Тэхён играл роль Ли Санхо — холодного, вежливого, опасного, — а Чонгук учился отвечать: не показывать страха, не отводить взгляд, не давать слабину. Это было похоже на театральную постановку, только ставки были настоящими, и право на ошибку отсутствовало. Тэхён видел, как Чонгук старается, как его лицо превращается в маску — ту самую, которую он носил годами, общаясь с отцом, — и от этого зрелища у него щемило в груди. Этот мальчик слишком хорошо умел прятать боль. Слишком хорошо для того, кто должен был быть просто ребёнком.       Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая стены мотеля в тревожные оттенки оранжевого и пурпурного, они начали собираться. Тэхён проверил «Зиг Зауэр» — обойма полная, патрон в патроннике, глушитель в кармане на случай, если придётся действовать тихо. Он не собирался брать оружие на встречу — Сокджин просил без него, и нарушать это условие значило бы выказать недоверие, которое могло стоить им переговоров, — но оставить его в номере было бы глупо. Он сунул пистолет в поясную кобуру, прикрыл курткой и надеялся, что обыскивать их не будут. Чонгук наблюдал за ним молча, и в его глазах читалась тревога, смешанная с решимостью.       — Я хочу, чтобы у меня тоже было оружие, — сказал он неожиданно.       Тэхён обернулся.       — Ты умеешь им пользоваться?       — Нет, — признался Чонгук. — Но я хочу учиться. Если сегодня что-то пойдёт не так... я не хочу быть беспомощным. Я устал быть беспомощным.       Тэхён смотрел на него долгим взглядом. Он понимал это чувство — чувство, когда ты устал быть жертвой, когда ты хочешь взять контроль в свои руки, даже если эти руки дрожат. Он подошёл к рюкзаку, достал старый «Глок» — тот самый, с которым не смог расстаться, — и протянул Чонгуку.       — Это простой, — сказал он. — Предохранитель вот здесь. Стрелять — нажимать на спуск. Целиться в центр массы. Не в голову, не в ноги — в грудь. И помни: если достал оружие, будь готов его применить. Колебания стоят жизни.       Чонгук взял пистолет. Его руки дрожали — едва заметно, но Тэхён видел. Он держал его так, словно это была змея, которая могла укусить в любой момент. Но в его глазах горела та самая упрямая искра, которую Тэхён так любил.       — Я буду готов, — сказал он.       Они вышли из мотеля, когда солнце уже скрылось за горизонтом, уступив место сумеркам — тому короткому, волшебному времени, когда мир на мгновение замирает между днём и ночью. Такси, вызванное Тэхёном, ждало у входа. Они сели, и машина тронулась, унося их прочь от временного убежища в самое сердце опасности.       Дорога до «Никты» заняла около получаса. Всё это время они молчали, держась за руки на заднем сиденье, и смотрели, как за окном проплывает ночной Вегас — город, который никогда не спит, город, который питается мечтами и выплёвывает кости. Неоновые вывески, толпы туристов, смех, музыка, звон монет — всё это казалось сейчас далёким, нереальным, как декорации к фильму, в котором они были единственными живыми актёрами.       У входа в «Никту» их снова встретили Чимин и Хосок. На этот раз они были одеты иначе: Чимин — в чёрный костюм, строгий и элегантный, без обычной театральности, Хосок — в тёмно-синюю рубашку, которая делала его похожим на человека, способного на серьёзные поступки. Их лица были сосредоточенными, почти мрачными, и Тэхён понял, что сегодняшняя ночь особенная даже для них.       — Они уже здесь, — сказал Чимин, не тратя время на обычные колкости. — Санхо и двое его людей. Ждут внизу. Джин с ними. Он просил передать: никаких резких движений. Он гарантирует безопасность, пока вы соблюдаете правила.       — Мы поняли, — ответил Тэхён, и они начали спускаться в подвал.       Внутри «Никта» преобразилась. Кто-то — вероятно, по приказу Сокджина — навёл здесь относительный порядок: мусор убран, лампы заменены на новые, дающие ровный, почти уютный свет, столы сдвинуты, освобождая пространство в центре, где теперь стоял один большой стол, застеленный чёрной скатертью. За этим столом, лицом к входу, сидели трое.       Первого Тэхён узнал сразу — Ким Сокджин, в своём неизменном сером костюме, с чашкой кофе перед собой и выражением лица человека, который наблюдает за шахматной партией, исход которой ему уже известен. Рядом с ним, но чуть поодаль, сидели двое незнакомцев. Один — крепкий, с бычьей шеей и маленькими, настороженными глазами, явно охранник, телохранитель, человек, чья работа — быть живым щитом. Второй — и Тэхён понял, что это и есть Ли Санхо, — был совсем другим.       Ли Санхо выглядел так, словно сошёл со страниц журнала о бизнесе и стиле: высокий, поджарый, с аристократическими чертами лица, которые могли бы показаться красивыми, если бы не холодные, почти мёртвые глаза. Они были цвета тёмного янтаря, с лёгкой желтизной, как у хищной птицы, и смотрели на мир с той особой, отстранённой жестокостью, которая свойственна людям, давно перешагнувшим через мораль. Он был одет в тёмно-синий костюм, который сидел на нём идеально, подчёркивая узкие бёдра и широкие плечи, белую рубашку без галстука и туфли ручной работы, блестящие в свете ламп. На его левой руке поблёскивали часы — что-то швейцарское, дорогое, с кожаным ремешком, — а на правой был тонкий серебряный перстень с чёрным камнем. Он не выглядел угрожающе. Он выглядел так, словно сама угроза была ниже его достоинства.       — Господин Ким, господин Чон, — произнёс он, и его голос оказался неожиданно мягким, почти бархатным, с лёгким акцентом, который Тэхён не смог определить. — Прошу, садитесь. Джин много о вас рассказывал. Особенно о вас, господин Чон. Ваша история... впечатляет.       Чонгук вздрогнул при этих словах, но не показал страха. Он сел напротив Санхо, выпрямив спину, и посмотрел ему прямо в глаза — так, как они репетировали. Тэхён сел рядом, готовый в любой момент вскочить и действовать.       — Благодарю за приглашение, — сказал Чонгук, и его голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Хотя, признаться, я бы предпочёл встретиться при других обстоятельствах.       Санхо улыбнулся — вежливо, без тепла.       — Обстоятельства редко бывают такими, какими мы их предпочитаем, — заметил он. — Но мы здесь, и это главное. Я ценю вашу смелость — прийти сюда, зная, кто я и что представляю. Это говорит о характере. Ваш отец тоже обладал характером. Правда, его характер в итоге его и погубил.       Чонгук сжал челюсти, но ничего не ответил. Санхо, казалось, этого и ждал. Он откинулся в кресле, сложив руки перед собой, и продолжил:       — Давайте перейдём к делу. «Стеклянный Дом» — не благотворительная организация. Мы не занимаемся местью ради мести, не убиваем ради удовольствия. Мы — бизнес. И ваш отец, Чон Сокджин-старший, был нашим деловым партнёром. Он заключил с нами соглашение, по которому мы должны были получить контроль над определёнными активами в обмен на защиту и решение его проблем с «Триадой». Он получил защиту. Мы начали решать его проблемы. А потом он умер — весьма неожиданно и весьма некстати для нас. Теперь его активы, включая контрольный пакет корпорации, заморожены до вступления наследника в права. Или до его... исчезновения.       Он сделал паузу, давая словам осесть. В подвале было тихо, только где-то гудел вентилятор.       — Мы не хотим вашего исчезновения, господин Чон, — продолжил Санхо. — Это создало бы слишком много шума, слишком много ненужного внимания. Мы хотим, чтобы вы вступили в права наследования и передали нам то, что ваш отец обещал. Взамен мы гарантируем вашу безопасность — от «Триады», от шакалов вроде Ли Сухёка, от любых других... заинтересованных лиц. Вы сможете жить спокойно, сохранив часть состояния, достаточную для безбедного существования. Это щедрое предложение, учитывая, что ваш отец нас, по сути, кинул.       Чонгук молчал, переваривая услышанное. Тэхён смотрел на Санхо, пытаясь прочитать его истинные намерения. Предложение звучало логично, даже разумно — но в мире, где они жили, логика и разум часто были лишь ширмой для чего-то более тёмного.       — Что именно вы хотите получить? — спросил Чонгук. — Контрольный пакет? Права на определённые активы? Что?       Санхо снова улыбнулся — на этот раз чуть шире, и в его улыбке промелькнуло что-то похожее на одобрение.       — Хороший вопрос. Мне нравится, когда люди сразу переходят к сути. Мы хотим три вещи. Первое: контрольный пакет акций вашей корпорации. Второе: права на недвижимость в Лас-Вегасе и Макао, которой владел ваш отец через подставные компании. И третье... — он сделал паузу, и его взгляд стал острее. — Третье: информацию. Ваш отец вёл дневник. Не официальный, не тот, что лежал в его кабинете на виду. Настоящий. В нём он записывал всё: свои сделки, своих партнёров, их слабости, их тайны. Этот дневник — ключ к очень многим дверям. Мы знаем, что он существует. Мы знаем, что ваш отец спрятал его перед смертью. И мы уверены, что вы — единственный, кто может его найти.       Чонгук побледнел. Дневник. Он ничего не знал о дневнике. Отец никогда не упоминал о нём, никогда не показывал. Но теперь, услышав об этом, он вдруг вспомнил — смутно, как сквозь туман, — что в детстве, когда его наказывали и запирали в кабинете отца, он видел что-то похожее. Маленькую книгу в потёртом кожаном переплёте, спрятанную за рядом бухгалтерских отчётов. Он тогда не придал этому значения. А теперь это всплыло, как труп со дна реки.       — Я не знаю ни о каком дневнике, — сказал он, и это было правдой. — Если он и существовал, я никогда его не видел.       Санхо не выглядел удивлённым или разочарованным.       — Ваш отец был параноиком, — сказал он. — Он не доверял никому, даже вам. Но он любил вас — по-своему, извращённо, жестоко, но любил. И он оставил вам ключ. Где-то. В том, что вы знаете, что вы помните, что вы носите в себе. Мы не торопим вас. У вас будет время вспомнить, найти. Но не бесконечное.       Он замолчал, давая им время осознать услышанное. Тэхён смотрел на Чонгука и видел, как в его глазах борются страх, растерянность и что-то ещё — тень воспоминания, которое он пытался ухватить, но оно ускользало.       — А если я не смогу найти? — спросил Чонгук. — Если дневника не существует или он уничтожен?       Санхо пожал плечами — элегантно, почти по-европейски.       — Тогда мы вернёмся к первоначальному плану, — сказал он. — К тому, который предполагал ваше исчезновение. Но я надеюсь, до этого не дойдёт. Вы кажетесь мне... интересным человеком, господин Чон. Было бы жаль терять такого.       В подвале повисла тишина. Тэхён чувствовал, как напряжён Чонгук, как его дыхание стало чаще, а пальцы, лежащие на коленях, побелели. Он хотел взять его за руку, но не стал — здесь, под взглядом Санхо, любое проявление слабости могло быть использовано против них.       — Нам нужно время, — сказал Тэхён, вступая в разговор. — Чтобы обдумать предложение. Чтобы попытаться найти то, о чём вы говорите. Вы дадите нам это время?       Санхо перевёл взгляд на него, и Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот взгляд был как рентген — он проникал под кожу, под мышцы, под кости, добираясь до самой сути.       — Ким Тэхён, — произнёс он медленно, словно пробуя имя на вкус. — Бывший военный, вышибала, игрок. Человек, который мечтает о Корсике, но вместо этого возится с наследником, за которым охотится полгорода. Вы либо очень глупы, либо очень храбры. Либо и то, и другое. Я дам вам время. Семьдесят два часа. Этого достаточно, чтобы обдумать предложение и начать поиски. Если за это время вы найдёте дневник или хотя бы его след — мы продолжим переговоры. Если нет... — он развёл руками, и этот жест был красноречивее любых угроз.       — Семьдесят два часа, — повторил Тэхён. — Договорились.       Санхо кивнул и встал, давая понять, что встреча окончена. Его телохранитель поднялся следом, готовый прикрыть хозяина. Сокджин, всё это время молча наблюдавший за сценой, тоже встал, но его лицо оставалось непроницаемым.       — Я провожу вас, — сказал он Тэхёну и Чонгуку. — Идёмте.       Они поднялись по лестнице и вышли в ночь. Воздух был прохладным, пахнущим бензином и пылью. Где-то вдалеке гремела музыка, смеялись люди — обычная ночь в Вегасе, которая для них только что стала переломной.       — Дневник, — сказал Чонгук, когда они отошли на достаточное расстояние. — Я... я, кажется, что-то помню. Что-то из детства. Но это так смутно...       — Не здесь, — оборвал его Тэхён, оглядываясь. — В номере. Поговорим в номере.       Они вернулись в мотель тем же путём, что и приехали. Всю дорогу Чонгук молчал, глядя в окно, и его лицо было напряжённым, словно он вёл внутренний диалог с призраками прошлого. Тэхён не мешал ему, понимая, что сейчас каждое лишнее слово может сбить с мысли.       В номере, заперев дверь и проверив окна, Тэхён сел на кровать и посмотрел на Чонгука.       — Рассказывай, — сказал он. — Всё, что помнишь. Даже если кажется неважным.       Чонгук сел рядом, обхватив себя руками, словно ему было холодно, хотя в номере было душно.       — Это было давно, — начал он. — Мне было, наверное, лет восемь или девять. Отец наказал меня за что-то — я уже не помню, за что именно, — и запер в своём кабинете на всю ночь. Я сидел там, в темноте, и боялся пошевелиться. А потом... потом мне стало скучно, и я начал разглядывать книги на полках. Там были в основном бухгалтерские отчёты, папки с документами, всякая скукота. Но в самом углу, за рядом этих папок, я увидел книгу. Маленькую, в кожаном переплёте, без названия на корешке. Я достал её, открыл... Там был рукописный текст. Почерк отца — я узнал его, он был очень характерным, с наклоном влево и острыми буквами. Я начал читать, но ничего не понял — там были какие-то имена, даты, суммы, странные фразы. Мне стало неинтересно, и я поставил книгу обратно. А потом... потом я забыл о ней. До сегодняшнего дня.       Он замолчал, глядя в стену. Тэхён обдумывал услышанное.       — Ты помнишь, где стояла эта книга? Конкретное место?       — В кабинете отца, — Чонгук покачал головой. — Но после его смерти там всё перевернули. Адвокаты, аудиторы, люди из корпорации. Если дневник и был там, его наверняка уже нашли и забрали.       — Или нет, — возразил Тэхён. — Если твой отец был так параноидален, как говорит Санхо, он мог спрятать его надёжнее. В сейфе, о котором никто не знал. В тайнике. В банковской ячейке на чужое имя. Где угодно.       Чонгук задумался. В его глазах мелькнула искра — та самая, которую Тэхён так любил.       — Ключ, — прошептал он. — Санхо сказал, что отец оставил мне ключ. Что-то, что я знаю, помню, ношу в себе. Что это может быть?       Они оба замолчали, погружённые в размышления. В номере было тихо, только кондиционер гудел да где-то за стеной играло радио. Тэхён смотрел на Чонгука и вдруг заметил, как тот машинально коснулся шрама на левом плече — того самого, самого страшного, рваного, над сердцем.       — Твои шрамы, — сказал он. — Ты говорил, что отец... оставлял их. Может, в них что-то скрыто?       Чонгук замер. Его рука всё ещё лежала на шраме. Он медленно опустил взгляд, словно видел своё тело впервые.       — Я... не знаю, — прошептал он. — Но теперь, когда ты сказал... Это звучит безумно, но это в его духе. Превратить моё тело в карту. В ключ.       Тэхён подошёл и сел рядом, взяв его за руки.       — Мы выясним, — сказал он. — У нас есть семьдесят два часа. За это время мы можем многое успеть. А пока... давай просто отдохнём. Завтра начнём поиски.       Чонгук кивнул, но его глаза всё ещё были полны тревоги. Он прижался к Тэхёну, и тот обнял его, гладя по спине, по волосам, шепча что-то успокаивающее. Постепенно дыхание Чонгука выровнялось, тело расслабилось. Он заснул прямо в его объятиях, измученный, но живой.       Тэхён сидел, обнимая его, и смотрел в темноту за окном. Впереди было семьдесят два часа. Впереди была гонка со временем, в которой на кону стояло всё. Но сейчас, в эту минуту, у него было только одно желание — защитить этого человека, чего бы это ни стоило.       Ночь опустилась на Вегас, укрывая город своим тёмным крылом. Где-то вдали гремела музыка, звенели монеты, разбивались надежды. А здесь, в дешёвом мотеле, двое мужчин спали, прижавшись друг к другу, и им снилась Корсика — скалистый берег, лазурная вода и одинокая пиния, склонившаяся над обрывом. Снилось место, где можно было бы начать всё заново. Если они выживут.       Игра продолжалась. И времени оставалось всё меньше.