Червовый Валет

      Пустыня не прощает ошибок. Это Тэхён усвоил давно, ещё в те времена, когда его, молодого и зелёного, с глазами, полными казённого патриотизма и дурной отваги, гоняли по полигонам, имитирующим вражескую территорию. Инструкторы, прокалённые солнцем и войной до состояния дублёной кожи, любили повторять одну и ту же мантру: «Пустыня не твой враг, сынок. Враг — это ты сам. Пустыня просто ждёт, когда ты облажаешься». И они были правы. Пустыня не злая и не добрая — она равнодушная, как сама вечность, как бездна, в которую однажды заглянул Ницше и отшатнулся, ослеплённый собственной смелостью. Ей всё равно, умрёшь ты от жажды с распухшим языком, прилипшим к нёбу, сойдёшь с ума от теплового удара, разговаривая с кактусами и принимая их за старых друзей, или выживешь, чтобы рассказывать потом истории у костра, смакуя дешёвый виски и собственное величие. Она просто есть. Огромная, безмолвная, прекрасная в своей жестокости, как женщина, которая знает, что ты всё равно вернёшься, сколько бы раз она тебя ни убивала. И сейчас, шагая по раскалённому песку в рваном ритме, задаваемом усталостью и жаждой — двумя верными спутниками, что шли за ними по пятам, словно шакалы за подранком, — Тэхён чувствовал себя частью этого пейзажа. Таким же выжженным, лишённым всего лишнего, сведённым к базовым инстинктам. Инстинктам хищника. Инстинктам человека, который слишком долго был один.       Чонгук шёл позади, и Тэхён слышал каждый его шаг — не потому, что тот был шумным, а потому, что в пустыне любой звук становится событием. Шорох песка под подошвами дорогих ботинок, не предназначенных для таких прогулок (Тэхён мысленно усмехнулся, представив лицо продавца в бутике, если бы тот узнал, где окажется его товар). Неровное, сбивчивое дыхание, похожее на ритм сломавшегося метронома. Редкие спотыкания о камни, скрытые под слоем пыли. И — молчание. Полное, абсолютное, неестественное молчание. За те несколько часов, что они брели под беспощадным солнцем, превратившим небо в выцветший добела купол, Чонгук не издал ни звука, кроме этого самого дыхания. Ни жалобы, ни просьбы о привале, ни даже тихого стона, когда он, поскользнувшись на осыпи, разодрал ладонь об острый камень. Тэхён заметил кровь случайно, обернувшись проверить, не отстал ли он. Чонгук просто замотал руку обрывком рукава и шёл дальше, стиснув зубы.       И это молчание говорило Тэхёну больше, чем любые слова. Оно было красноречивее исповеди, откровеннее дневника, найденного под подушкой. Оно говорило о воспитании, вбитом побоями и унижениями, словно гвозди в крышку гроба: терпи, не показывай слабости, будь идеальным наследником даже на краю гибели, даже когда твоё тело кричит о пощаде. Оно говорило о гордости — той самой, аристократической, въевшейся в кости, которая не позволяла просить о помощи, даже когда помощь была жизненно необходима. И — Тэхён надеялся, отчаянно, почти суеверно, как молятся моряки в шторм, — оно говорило о доверии. О том, что Чонгук верил: он, Ким Тэхён, бывший солдат, вышибала, игрок и циник, выведет их отсюда. Что он не бросит, не предаст, не обменяет его жизнь на свою. И от этого доверия, хрупкого, как крылья бабочки, и тяжёлого, как могильная плита одновременно, у Тэхёна щемило в груди. Он не имел права на такое доверие. Но он собирался его оправдать. Чего бы это ни стоило.       Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в болезненные оттенки охры и багрянца, словно кто-то разлил по горизонту старые чернила, смешанные с кровью, когда они наконец увидели шоссе. Тонкая серая лента, разрезающая пустыню, как шрам на теле земли, показалась Тэхёну самым прекрасным зрелищем в его жизни. Прекраснее, чем Корсика на потрёпанной открытке, которую он носил у сердца. Прекраснее, чем лицо Чонгука в свете керосиновой лампы, когда тот, запрокинув голову и приоткрыв губы, стонал его имя. Хотя нет, последнее было всё-таки прекраснее. Но шоссе давало надежду. А надежда в их положении была ценнее красоты.       — Пришли, — выдохнул он, останавливаясь и опираясь руками о колени. Пот заливал глаза, размывая мир в акварельную муть, спина ныла так, словно по ней проехался грузовик, ноги гудели, как телеграфные столбы на ветру. Каждая мышца, каждая косточка, каждый сустав молили о пощаде. Но он не мог себе этого позволить. Пока Чонгук держался, он тоже будет держаться. — Дальше легче. Обещаю.       Чонгук рухнул на землю, не в силах больше стоять. Это было не грациозное падение, не картинное обессиливание — это был коллапс, обрушение тела, которое дошло до предела и перешагнуло его. Его лицо, покрытое слоем пыли и пота, превратившим его в грязную маску, было бледным, почти серым, губы пересохли и потрескались, как земля в сезон засухи. Но глаза — глаза всё ещё горели. Той самой упрямой, несгибаемой искрой, которую Тэхён полюбил с первого взгляда. Полюбил. Он даже мысленно не боялся этого слова, не прятался за эвфемизмами и циничными шутками. Потому что в мире, где всё может закончиться в любую секунду — от пули, от жажды, от предательства, — нет смысла врать себе. Себе нужно говорить правду. Особенно если эта правда — единственное, что у тебя осталось.       — Дай мне... минуту, — прохрипел Чонгук, откидываясь на спину и глядя в небо. Его грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные меха, на висках бились жилки, и Тэхён видел, каких усилий ему стоит просто оставаться в сознании. — Минуту... и я смогу идти дальше.       — У нас есть время, — Тэхён сел рядом, чувствуя, как песок, ещё горячий после дня, жжёт сквозь ткань джинсов. Он достал флягу — старую, армейскую, с выцарапанными инициалами, — взвесил в руке. Воды оставалось на донышке. Может, глотка три, если экономить. Он сделал крошечный глоток, просто чтобы смочить горло, превратившееся в наждачную бумагу, и протянул флягу Чонгуку. — Пей. Но экономно. Как я учил.       Чонгук взял флягу дрожащими руками, и Тэхён заметил, что его пальцы сбиты в кровь — видимо, цеплялся за камни, когда шёл, чтобы не упасть. Он поднёс горлышко к губам, сделал глоток, второй. Остановился, хотя Тэхён видел по его глазам, как ему хочется выпить всё до капли, до последней молекулы влаги, а потом, возможно, разгрызть саму флягу в тщетной надежде выжать из неё ещё хоть что-то. Жажда в пустыне — это не просто желание пить. Это безумие, которое подкрадывается незаметно, а потом накрывает с головой, превращая человека в животное.       — Хороший мальчик, — сказал Тэхён, забирая флягу и завинчивая крышку. — Ты учишься. Быстрее, чем я ожидал.       — У меня хороший учитель, — ответил Чонгук, и в его голосе, несмотря на усталость, на боль, на пересохшее горло, прозвучала тёплая ирония. Та самая, от которой у Тэхёна каждый раз что-то переворачивалось внутри.       Они сидели на обочине шоссе, глядя, как солнце медленно умирает за горизонтом, словно великий актёр, покидающий сцену после финального монолога. Воздух становился прохладнее, пустыня оживала звуками: стрекот цикад, похожий на электрический треск, шорох песка, перекатываемого ветром, далёкий, тоскливый вой койота, зовущего луну. Мир, который днём казался безжизненным, стерильным, как операционная, наполнялся тайной, скрытым от глаз движением, ночной жизнью, о которой дневные существа даже не подозревали. Тэхён любил это время. Время, когда маски сброшены и все становятся теми, кто они есть на самом деле. Хищниками. Или добычей.       — Тэхён, — позвал Чонгук через некоторое время, и его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.       — М?       — Что будет, когда мы доберёмся до города? Я имею в виду... после всего. Есть ли у нас план? Или мы просто... импровизируем?       Тэхён задумался. Он и сам не знал. У них не было плана, только смутные очертания, призрачные контуры будущего, которые могли рассыпаться от одного дуновения реальности. Связаться с Джином — это понятно. Попытаться договориться — расплывчато, но направление задано. Выжить — базовая программа, вшитая в подкорку. Всё остальное — туман, в котором можно блуждать вечно, если нет компаса. А компас у них был только один — друг в друге.       — Для начала мы найдём место, где можно переночевать, — сказал он, тщательно подбирая слова, чтобы не давать пустых обещаний. — Деньги у меня есть, немного, но на дешёвый мотель хватит. Там отмоемся от этой чёртовой пыли, которая, кажется, проникла мне даже в мысли, поедим что-нибудь горячее, отоспимся на нормальной кровати, а не на песке. А завтра я свяжусь с Сокджином. Узнаем, что он хочет за свои услуги. И будем действовать по обстановке. Это не план, я знаю. Это... эскиз плана. Но иногда эскизов достаточно, чтобы начать рисовать.       — А если он захочет слишком много? — Чонгук наконец повернул голову и посмотрел на него. В его глазах, окружённых тенями усталости, читалась тревога — глубокая, застарелая, знакомая Тэхёну по собственному отражению в зеркале. — Если его цена окажется... неподъёмной?       — Тогда будем торговаться, — Тэхён пожал плечами, и это движение отозвалось болью в затёкших мышцах. — Торг — это искусство, в котором я поднаторел. В подпольных клубах торгуются за всё: за ставки, за долги, за жизни. Я видел, как люди продавали свои души за продление кредита на неделю. Видел, как выкупали их обратно за бесценок. Джин — игрок, как и я, только более высокого полёта. Он понимает язык торга. Он говорит на нём свободнее, чем на корейском или английском. И он, при всей своей... эксцентричности, рационален. Он не запросит то, что мы не можем дать. Ему не нужны пустые обещания. Ему нужна выгода. А какая выгода от мёртвых должников?       Чонгук кивнул, но в его глазах тревога не исчезла, лишь ушла глубже, спряталась за завесой усталости. Тэхён понимал её. Они оба знали, что Ким Сокджин — не просто игрок. Он был тем, кто устанавливает правила, кто пишет сценарий, в котором остальные — лишь актёры, не подозревающие о финале. И играть с ним — всё равно что играть с шулером, у которого в рукаве припрятана краплёная колода, а в другом рукаве — нож. И ты никогда не знаешь, что он достанет первым.       На шоссе показалась машина. Сначала — далёкое марево, дрожащее над асфальтом, потом — тёмная точка, которая росла, обретала очертания, и вот уже стал слышен шум двигателя. Тэхён встал, превозмогая боль в ногах, и поднял руку — жестом, который он видел в сотнях фильмов и который в реальности срабатывал примерно в половине случаев. Старый пикап, дребезжащий всем кузовом, словно консервная банка, полная гаек, сбавил скорость и остановился. За рулём сидел пожилой мужчина с обветренным лицом, напоминавшим карту местности, где каждая морщина была рекой или дорогой, и седыми усами, пожелтевшими от табака — типичный обитатель этих мест, фермер или рабочий, возвращающийся домой после долгого дня, проведённого в борьбе с землёй или техникой. На пассажирском сиденье лежала старая собака, помесь овчарки и чего-то ещё, и смотрела на незнакомцев с ленивым равнодушием существа, которое видело всё и уже ничему не удивлялось.       — Куда путь держите? — спросил фермер, оглядывая их с лёгким, но цепким подозрением. Двое пыльных, измученных мужчин на обочине пустынного шоссе, без машины, без багажа, с лицами, на которых читалась история, которую не расскажешь в двух словах, — зрелище, способное вызвать вопросы даже у самого доверчивого человека. А этот явно не был доверчивым. Слишком много он повидал на своём веку.       — В Вегас, — ответил Тэхён, стараясь, чтобы его голос звучал буднично. — Машина сломалась в паре миль отсюда. Заглохла и всё. Пешком решили не рисковать — жара, сами понимаете.       Фермер хмыкнул, переводя взгляд с Тэхёна на Чонгука и обратно. Его глаза, выцветшие до бледно-голубого, задержались на сбитых пальцах Чонгука, на его бледном лице, на дорогих ботинках, превратившихся в руины. Он, видимо, прикидывал в уме, стоят ли эти двое того, чтобы рисковать. И, видимо, решил, что грабить его никто не собирается — вид у обоих был слишком жалкий, слишком измученный, чтобы представлять угрозу. Или, может, он просто был из тех людей, что всё ещё верят в помощь ближнему, несмотря на всё дерьмо, которое подбрасывает жизнь.       — Залезайте, — кивнул он на кузов. — В кабине места нет. Герда, — он кивнул на собаку, — не любит чужаков. А в кузове сено, мягко. Довезу до ближайшего городка, там автобусная станция. Дальше сами.       Они забрались в кузов, устроились на старых мешках, пахнущих сеном, машинным маслом и чем-то ещё — землёй, потом, временем. Запах был грубым, но уютным, как в детстве у бабушки в деревне, если бы у Тэхёна была бабушка в деревне. Пикап тронулся, и встречный ветер, ещё тёплый, но уже не обжигающий, а ласковый, как прикосновение прохладной ладони к разгорячённому лбу, ударил в лицо. Чонгук прижался к Тэхёну, и тот обнял его за плечи, притягивая ближе. Не только для тепла — ночи в пустыне бывают обманчиво холодными, — а для ощущения, что они вместе. Что бы ни случилось дальше, что бы ни ждало их в этом чёртовом городе, в этом чёртовом мире, у них есть это. Момент. Прикосновение. Дыхание в унисон.       — Тэхён, — снова позвал Чонгук, перекрикивая шум ветра и дребезжание кузова.       — Да?       — Спасибо. За то, что не бросил меня там. В пустыне. Ты мог уйти один. У тебя было больше шансов. Ты быстрее, сильнее, опытнее. Без меня ты бы уже, наверное, добрался до города и пил холодное пиво в баре. А со мной ты... застрял.       Тэхён посмотрел на него. В угасающем свете заката, который окрашивал мир в оттенки меди и старого золота, его лицо казалось вырезанным из драгоценного металла — прекрасным и печальным, как лик святого на древней иконе. Пыль, осевшая на ресницах, делала его глаза ещё более глубокими, бездонными.       — Я бы никогда тебя не бросил, — сказал Тэхён, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо, как приговор, который не подлежит обжалованию. — Даже если бы от этого зависела моя жизнь. Даже если бы сам Бог спустился с небес и предложил мне сделку: твоя жизнь в обмен на мою. Я бы послал его куда подальше. Потому что без тебя моя жизнь не имеет смысла. Она и раньше-то не имела, если честно. Просто я этого не знал. А теперь знаю.       Чонгук ничего не ответил. Только прижался ещё крепче, уткнувшись лицом в его плечо, и Тэхён почувствовал, как ткань его рубашки становится влажной от беззвучных слёз. Он не стал ничего говорить — ни утешать, ни отвлекать. Иногда слёзы — это единственный язык, на котором душа может говорить. И этот язык не нуждается в переводе.

***

      Городок, куда их привёз фермер, назывался Сан-Ремо и представлял собой классическое скопление пыльных улиц, обшарпанных мотелей с мигающими неоновыми вывесками, круглосуточных закусочных, где подавали яичницу с беконом, резиновую на вкус, и кофе, похожий на моторное масло, и заправок, чьи цены на бензин менялись так же часто, как настроение крупье после проигрыша. Типичный перевалочный пункт для тех, кто не дотянул до Вегаса или, наоборот, бежал от него, но не хватило духу уехать далеко. Тэхён знал такие места. Он вырос в них, он жил в них, он, вероятно, умрёт в одном из них. Они были как чистилище — ни ад, ни рай, просто бесконечное ожидание неизвестно чего. Ожидание, которое могло длиться годами, десятилетиями, пока ты не поймёшь, что жизнь прошла, а ты так и не сдвинулся с места.       Они сняли номер в мотеле «Пустынная роза» — название, полное горькой иронии, потому что никаких роз здесь не было и в помине. Только облупившаяся краска на стенах, скрипучий вентилятор под потолком, который не столько охлаждал, сколько создавал видимость движения воздуха, и ковёр с узором, способным вызвать эпилептический припадок. В номере пахло хлоркой, старыми сигаретами, въевшимися в обивку мебели, и чьими-то несбывшимися надеждами — этот запах Тэхён узнавал безошибочно, он был знаком ему, как запах собственного пота. Но была горячая вода — правда, с перебоями, — две узкие кровати, застеленные серым бельём, и даже маленький телевизор, показывающий помехи и три канала, по одному из которых крутили бесконечный марафон мыльных опер на испанском.       Чонгук сразу направился в душ. Тэхён слышал, как шумит вода за тонкой пластиковой дверью, как она то иссякает, то возвращается с удвоенной силой, и представлял, как струи смывают с его кожи пыль пустыни, пот, усталость, страх. Как его руки скользят по телу, по шрамам, которые он так старательно прятал от мира, но которые Тэхён знал теперь наизусть — каждую линию, каждый изгиб, каждую историю, стоящую за ними. Он знал, что Чонгук стоит под душем, возможно, прислонившись лбом к холодному кафелю, и позволяет воде унести хоть часть того груза, что он носит в себе. От этих мыслей становилось тепло и тревожно одновременно. Тепло — потому что Чонгук был рядом, живой, настоящий. Тревожно — потому что Тэхён не знал, как долго это продлится.       Он достал телефон — старую, потрёпанную «Нокию», которую не брал с собой в трейлер, оставив в бардачке «Доджа», как оказалось, к счастью. В городе, на заправке, он купил дешёвый аппарат вместе с предоплаченной сим-картой, заплатив наличными, чтобы не оставлять следов. Старая привычка, въевшаяся в подкорку: не светиться, не оставлять цифровых отпечатков, быть призраком. Он набрал по памяти номер — длинную цепочку цифр, которую помнил, кажется, лучше, чем собственный день рождения. Гудки шли долго, такие долгие, что Тэхён уже начал думать, что ошибся или что абонент недоступен, прежде чем на том конце ответили.       — Слушаю, — голос был спокойным, бархатным, с лёгкой ленцой, как у человека, который только что проснулся после сиесты и ещё не решил, стоит ли этот звонок его внимания. Голос человека, который никогда не спешит, потому что мир всегда подождёт. Потому что мир — это он сам, а все остальные — лишь декорации.       — Джин, это Тэхён.       Пауза. Тэхён слышал, как на том конце что-то звякнуло — возможно, бокал, возможно, ложечка о фарфор. Потом — короткий смешок, сухой, как шелест страниц старой книги.       — Ким Тэхён. Живой, значит. А я уж думал, тебя пустыня съела. Или твой фарфоровый мальчик оказался тяжелее, чем выглядит, и ты надорвался, таща его на себе. Слухи ходят разные. Одни говорят, что вас взяли люди Сухёка и теперь вы поёте в подвале, другие — что «Стеклянный Дом» уже нашёл вас и провёл воспитательную беседу. Третьи — самые романтичные — утверждают, что вы сбежали в Мексику и открыли там бар на пляже. Мне лично нравится третий вариант. В нём есть стиль.       — Слухи — это то, чем ты живёшь, — ответил Тэхён, присаживаясь на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. — Ты их       коллекционируешь, как другие коллекционируют марки. Мне нужна твоя помощь. — Естественно, — в голосе Сокджина послышалась улыбка — Тэхён не видел её, но чувствовал, как чувствуют приближение грозы. — Ты не из тех, кто звонит, чтобы справиться о здоровье или пригласить на ужин. Ты звонишь, когда припёрло. Что на этот раз? Опять долги? Или проблемы с законом? Или, — он сделал паузу, и Тэхён почти увидел, как он откидывается в кресле, — проблемы с мальчиком?       — И то, и другое, и третье, — признался Тэхён, не видя смысла врать. Сокджин всё равно узнал бы правду рано или поздно. — Но в основном — третье. Мне нужно выйти на людей, которые охотятся за Чонгуком. На тех, кто стоит за «Стеклянным Домом». На тех, кто принимает решения. И, возможно, договориться. Найти выход, который устроит всех. Или хотя бы сохранит нам жизни.       В трубке снова повисла пауза — на этот раз более долгая, наполненная невидимой работой мысли. Тэхён слышал, как Сокджин дышит — ровно, спокойно, словно обдумывая сложную шахматную партию, где на кону стоят не деревянные фигурки, а живые люди.       — Договориться, — повторил он наконец, и в его голосе прозвучала смесь удивления и уважения. — С людьми, которые убили его отца и теперь хотят заполучить наследника, чтобы завершить начатое. Амбициозно. Глупо до безрассудства. И очень в твоём духе. Ты всегда лез туда, где можно сломать шею. Помнишь тот раз с карточной игрой у старого Вонга? Ты поставил на кон свою машину, хотя знал, что карты краплёные. И выиграл. Потому что перекраплил их сам. Ты сумасшедший, Ким. Но в твоём безумии есть система.       — Это моя специализация, — согласился Тэхён. — Лезть туда, где можно сломать шею, и каким-то чудом оставаться в живых. Так ты поможешь? Или мне искать другие варианты?       — Помощь — понятие растяжимое, — протянул Сокджин, и Тэхён услышал, как он делает глоток — видимо, того самого напитка, что звенел в бокале. — Как резина. Можно растянуть на километр, а можно сжать в точку. Что я получу взамен? И не говори «вечную благодарность», я не коллекционирую благодарности. Они обесцениваются быстрее, чем криптовалюта.       — Что ты хочешь? — Тэхён задал этот вопрос прямо, без обиняков, зная, что с Сокджином иначе нельзя. Тот не любил ходить вокруг да около. Он ценил прямоту — возможно, потому, что сам был мастером иносказаний.       Снова пауза. Тэхён почти видел, как Сокджин сидит в своём кабинете, отделанном тёмным деревом, с книжными шкафами до потолка, с видом на город, который он презирал и любил одновременно. Как он откидывается в кресле, сделанном на заказ, с бокалом чего-то дорогого — возможно, «Макаллана» тридцатилетней выдержки, — в руке, и улыбается той самой улыбкой, от которой у людей мороз по коже. Улыбкой человека, который знает больше, чем говорит, и говорит меньше, чем знает.       — Я хочу встретиться, — сказал он наконец. — С тобой. И с твоим мальчиком. Лично. Глаза в глаза. В безопасном месте, где нас никто не потревожит. Обсудим детали, посмотрим друг на друга, почувствуем атмосферу. И тогда я скажу свою цену. Не по телефону. Такие вещи не обсуждаются по телефону.       — Где и когда?       — Завтра. В «Никте». В полдень. Днём там никого не бывает, кроме призраков и теней прошлого. Это место тебе знакомо, ты там как дома. Приходите. Без оружия — оно вам не понадобится, обещаю. И, Тэхён... — он сделал паузу, и его голос стал чуть тише, почти интимным. — Будьте осторожны. Очень осторожны. За вами охотятся не только «Стеклянный Дом» и «Триада». Есть и другие... заинтересованные лица. О которых вы, возможно, даже не подозреваете.       — Кто? — Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на духоту номера.       — Узнаешь завтра, — и в трубке раздались короткие гудки.       Тэхён отложил телефон и задумался, глядя в стену с облупившимися обоями. Слова Сокджина о «других заинтересованных лицах» встревожили его больше, чем он хотел признавать. Кто ещё мог охотиться за Чонгуком? Конкуренты отца по бизнесу, которые хотели урвать кусок от империи? Старые враги семьи, о которых Чонгук даже не знал? Или кто-то, о ком они даже не подозревали, кто-то из теней, наблюдающий и ждущий своего часа? В мире, где информация стоила дороже золота, неведение было непозволительной роскошью. И Тэхён ненавидел быть в неведении.       Дверь ванной открылась, и вышел Чонгук. Он был в одном полотенце, небрежно обмотанном вокруг бёдер, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу и вискам. Капли воды блестели на его коже, словно роса на лепестках, и в тусклом свете единственной лампы под потолком он казался существом из другого мира — прекрасным, хрупким и невероятно желанным. Шрамы на его торсе, обычно скрытые одеждой, сейчас были видны отчётливо, но в этом полумраке они не уродовали его, а придавали ему сходство с древней статуей, пережившей века и стихии. Тэхён смотрел на него, забыв о телефоне, о Сокджине, об опасностях, которые подстерегали их за каждым углом. Всё это казалось неважным, далёким, как шум дождя за окном.       — Что? — Чонгук заметил его взгляд и смущённо улыбнулся, придерживая полотенце рукой. — Опять смотришь как на произведение искусства? Я же говорил, что это смущает.       — Потому что ты и есть произведение искусства, — ответил Тэхён, вставая и подходя к нему. Половицы скрипнули под его шагами. — Самое прекрасное из всех, что я видел. И я не устану это повторять, даже если ты будешь отнекиваться до скончания времён. Привыкай.       Он взял полотенце, висевшее на спинке стула, и начал осторожно вытирать волосы Чонгука — медленно, тщательно, наслаждаясь процессом. Чонгук стоял, закрыв глаза, отдаваясь этому простому, интимному жесту, который говорил о близости больше, чем любые слова. Его дыхание было ровным, но Тэхён чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, взволнованно, словно птица в клетке. Кожа под его пальцами была тёплой, влажной, пахла дешёвым мылом из мотеля и чем-то ещё — тем самым, неповторимым запахом, который Тэхён узнал бы из тысячи.       — Я говорил с Джином, — сказал Тэхён, продолжая вытирать его волосы, перебирая пряди, распутывая их пальцами. — Завтра в полдень мы встречаемся с ним в «Никте». Он скажет свою цену. Не по телефону. Лично.       — Ты доверяешь ему? — спросил Чонгук, не открывая глаз. Его ресницы, всё ещё влажные, подрагивали.       — Нет, — честно ответил Тэхён. — Я не доверяю никому, кроме тебя. И то — с оговорками. Но Джин — единственная ниточка, которая у нас есть. Единственный, кто может вывести нас на нужных людей и гарантировать, что на встрече нам не прострелят головы сразу. И он, по крайней мере, предсказуем в своей непредсказуемости. Он не ударит в спину, пока ему это невыгодно. А пока ему выгодно, чтобы мы были живы и, желательно, при деньгах. Или при информации. Или при том, что он коллекционирует.       — Утешает, — пробормотал Чонгук, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Мы зависим от человека, которому не доверяем, и который коллекционирует что-то, чего мы не понимаем. Прекрасный план.       — В нашем мире это уже немало, — Тэхён отложил полотенце и взял его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. Ладони были грубыми, мозолистыми, но прикосновение — нежным, почти благоговейным. — Посмотри на меня.       Чонгук открыл глаза. В них плескалась тревога — глубокая, тёмная, как омут, — усталость, накопившаяся за эти бесконечные дни, и что-то ещё. Тёплое, глубокое, похожее на зарождающуюся надежду. На веру. На то, что Тэхён боялся назвать вслух, чтобы не спугнуть.       — Что бы ни случилось завтра, — сказал Тэхён, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда, — знай: я с тобой. До конца. Каким бы он ни был. Даже если всё пойдёт к чертям, даже если земля разверзнется под ногами, я буду рядом. Я не уйду. Не брошу. Не предам. Это единственное, что я могу тебе обещать. И я обещаю.       — Я знаю, — прошептал Чонгук, и его голос дрогнул. — И это единственное, что даёт мне силы. Знать, что ты... что мы...       Он не закончил. Вместо этого он подался вперёд и поцеловал Тэхёна — нежно, почти робко, словно пробуя на вкус слова, которые не мог произнести. Тэхён ответил на поцелуй, углубляя его, но без спешки, без жадности. В этом поцелуе не было страсти — только глубокая, почти болезненная нежность, желание утешить, защитить, укрыть от всего мира. Он чувствовал, как Чонгук дрожит в его руках — не от холода, а от переполняющих его эмоций, которые он так долго учился подавлять и которые теперь вырывались наружу, не спрашивая разрешения.       — Идём, — сказал Тэхён, отстраняясь и беря его за руку. — Тебе нужно поесть и поспать. Завтра трудный день. Возможно, самый трудный в нашей жизни. Нужно быть готовыми.       Они заказали еду в номер — дешёвую пиццу, которая на вкус была как картон с кетчупом, и колу, которая оказалась тёплой, потому что холодильник в номере не работал, — и ели, сидя на кровати, почти не разговаривая. Но это молчание было не напряжённым, а уютным, наполненным присутствием друг друга. За окном гудел город — шум машин, обрывки музыки, чей-то пьяный смех, — где-то вдалеке выла сирена, разрезая ночь тревожным воем. А здесь, в этом крошечном номере с облупившимися обоями и скрипучим вентилятором, было почти уютно. Почти как дома. Потому что дом — это не место, не стены, не крыша над головой. Дом — это человек. И Тэхён наконец-то нашёл свой.       Ночью они лежали, обнявшись, на узкой кровати, которая жалобно скрипела при каждом движении, и Тэхён слушал, как дышит Чонгук. Тот не спал, он знал. Слишком много мыслей роилось в голове — мысли о завтрашнем дне, о Сокджине, о «Стеклянном Доме», о том, что будет, если всё пойдёт не так. Тэхён чувствовал его напряжение, как чувствуют приближение грозы.       — О чём ты думаешь? — спросил он тихо, гладя его по спине.       — О завтра, — ответил Чонгук, и его голос прозвучал глухо, приглушённо. — О том, что скажет Джин. О том, сможем ли мы договориться. О том... о том, что будет, если не сможем. Если его цена окажется слишком высокой. Или если «Стеклянный Дом» не захочет договариваться. Что тогда? Мы будем бежать вечно?       — Если не сможем договориться, — Тэхён продолжал гладить его, медленно, ритмично, — мы будем сражаться. Как сражались до сих пор. И, зная нас, у нас есть шанс. Небольшой, но есть. А вечно бежать невозможно, ты прав. Рано или поздно придётся остановиться и встретиться лицом к лицу с тем, что за нами гонится. И когда этот момент настанет, мы встретим его вместе.       — Ты правда в это веришь? — Чонгук приподнял голову и посмотрел на него. В его глазах, блестящих в полумраке, читалась отчаянная потребность в уверенности, в якоре, за который можно зацепиться.       Тэхён помолчал, прежде чем ответить. Он не хотел лгать. Он хотел дать Чонгуку правду — единственное, что у него было.       — Я верю в нас, — сказал он наконец. — В то, что вместе мы сильнее, чем поодиночке. Что мы уже пережили достаточно дерьма, чтобы не сломаться сейчас, на финишной прямой. И что, пока мы держимся друг за друга — вот так, руками, сердцами, чем угодно, — у нас есть всё, что нужно. Всё, что действительно важно. Остальное... остальное приложится. Или нет. Но это уже не будет иметь значения.       Чонгук смотрел на него долгим взглядом, в котором читалась сложная гамма чувств — благодарность, страх, надежда, любовь. Потом он снова опустил голову на грудь Тэхёна и прижался крепче.       — Спи, — прошептал Тэхён, целуя его в макушку, вдыхая запах его волос. — Завтра всё решится. А пока у нас есть эта ночь. И никто не может её у нас отнять.       Чонгук не ответил. Его дыхание постепенно стало ровным, глубоким, тело расслабилось, отпуская напряжение. Он заснул. Тэхён лежал без сна ещё долго, глядя в потолок, на котором плясали тени от уличного фонаря, и прокручивал в голове варианты. Завтра они встретятся с Ким Сокджином. Завтра они узнают цену. Завтра начнётся новый этап игры, в которой ставки только что выросли до небес.       И, как всегда в этой игре, на кону стояло всё.

***

      Утро встретило их серым, пасмурным небом — редкое явление для этих мест, где солнце обычно палило нещадно, выжигая всё живое. Тэхён проснулся первым, как привык за годы службы — мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию. Он осторожно высвободился из объятий Чонгука, стараясь не разбудить, и подошёл к окну. По стеклу стекали капли дождя — мелкого, моросящего, почти невесомого, словно сама природа решила напомнить, что даже в пустыне бывают дни, когда солнце прячется за тучами. Дни, когда мир становится серым и размытым, как старая фотография. Дни, когда всё кажется возможным — и хорошее, и плохое.       Он смотрел на дождь и думал о предстоящей встрече. «Никта» днём — совсем другое место. Без ночной подсветки, без пьяных голосов, без блюзового саксофона, который выворачивал душу наизнанку, она казалась просто заброшенным подвалом, где собираются те, кому больше некуда идти. Крысы, пауки и призраки прошлого. Но Сокджин выбрал именно это время. Почему? Хотел, чтобы они чувствовали себя неуютно, вырванными из привычного контекста? Или, наоборот, чтобы ничто не отвлекало от разговора, чтобы можно было смотреть друг другу в глаза и видеть только правду, без неоновых масок?       Чонгук зашевелился, и Тэхён обернулся. Тот сидел на кровати, протирая глаза, спутанные волосы торчали в разные стороны, и выглядел он таким юным и беззащитным, что у Тэхёна сжалось сердце. На мгновение он увидел не наследника империи, не человека, прошедшего через ад, не любовника, с которым делил постель, — а просто мальчика, который хочет, чтобы его любили. Просто мальчика, у которого украли детство.       — Доброе утро, — сказал Чонгук хрипло, и его голос, ещё не проснувшийся до конца, звучал ниже обычного. — Дождь?       — Дождь, — подтвердил Тэхён, отворачиваясь от окна. — Редкость для этих мест. Может, это хороший знак. Символ очищения, обновления, всего такого.       — Или плохой, — Чонгук пожал плечами, натягивая одеяло до подбородка. — В моей жизни хорошие знаки обычно оборачивались катастрофой. Так что я предпочитаю не верить в знаки.       — Значит, пора ломать традицию, — Тэхён подошёл и сел рядом, положив руку на его колено поверх одеяла. — Сегодня всё будет иначе. Я чувствую.       Они собрались быстро, без лишних разговоров. Позавтракали остатками вчерашней пиццы — холодной, но всё ещё съедобной, — запили колой, которая за ночь стала ещё теплее. Тэхён проверил оружие — «Зиг Зауэр» был на месте, обойма полная, — хотя Сокджин просил приходить без оружия. Он не собирался выполнять эту просьбу. Доверие доверием, а пистолет за поясом ещё никому не мешал. Чонгук надел всё ту же одежду, что была на нём в пустыне, — потрёпанную, пыльную, с пятнами крови на рукаве, — но другой не было. Тэхён пообещал, что после встречи, если всё пройдёт хорошо, они купят что-нибудь приличное. Или, если всё пройдёт плохо, одежда им уже не понадобится.       В «Никту» они поехали на такси. Тэхён не хотел светить арендованную машину (он собирался взять её позже, для возможного отхода, если придётся бежать), а общественный транспорт в этих краях был скорее мифом, чем реальностью. Таксист, пожилой мексиканец с добродушным лицом, всю дорогу травил байки о своей молодости — о том, как он приехал в Штаты с десятью долларами в кармане, как работал на трёх работах, как встретил свою жену в закусочной, где она подавала кофе. Тэхён слушал его вполуха, кивая в нужных местах, и был ему благодарен — эта бессвязная, жизнерадостная болтовня отвлекала от тревожных мыслей, создавала иллюзию нормальности.       У входа в «Никту» их уже ждали. Чимин и Хосок стояли у чёрной двери, словно два цербера, охраняющих врата в преисподнюю. Чимин был одет в тёмно-бордовый костюм, который сидел на нём как вторая кожа, облегая каждый изгиб, и лениво крутил в пальцах тонкую сигарету, не зажжённую. Его волосы, пепельно-русые, были уложены в небрежную волну, открывающую высокий лоб и острые скулы. Он улыбался — той самой улыбкой, которая обещала что угодно, кроме добра. Хосок, в своей неизменной яркой рубашке (сегодня — канареечно-жёлтой с аляповатыми попугаями, которая кричала так громко, что, казалось, её слышно за милю), улыбался во весь рот, сверкая белыми зубами, но его глаза оставались холодными и настороженными, как у акулы, принюхивающейся к добыче.       — О, вот и наши голубки, — пропел Чимин, увидев их. Его голос сочился приторной сладостью, как сироп, в который подмешали яд. — Живые, хоть и потрёпанные. Честно говоря, я ставил на то, что вы не дойдёте. Хосок ставил на то, что дойдёте, но без пальцев. Похоже, мы оба проиграли. Джин вас ждёт. Он в приподнятом настроении, что бывает редко. Советую этим воспользоваться.       Они спустились в подвал. Днём он выглядел ещё более убого, чем ночью: голые бетонные стены, исписанные граффити и покрытые пятнами сырости, тусклые лампы без абажуров, свисающие на проводах, запах плесени, старых сигарет и чего-то ещё — кислого, затхлого, как в склепе. За центральным столом, застеленным зелёным сукном, протёртым до дыр в некоторых местах, сидел Ким Сокджин. Перед ним стояла чашка кофе, от которой поднимался пар, и лежала тонкая папка — чёрная, без надписей, сама по себе обещание тайны. Он был, как всегда, безупречен: светло-серый костюм, сшитый на заказ, сидел идеально, подчёркивая широкие плечи и узкую талию; белоснежная рубашка, накрахмаленная так, что, казалось, хрустит при движении; идеально завязанный галстук цвета мокрого асфальта. Его лицо выражало спокойную, почти доброжелательную заинтересованность — выражение, которое могло обмануть кого угодно, но только не Тэхёна.       — Садитесь, — пригласил он, указывая на стулья напротив. — Кофе? Чимин, будь добр, организуй нашим гостям что-нибудь согревающее. Они выглядят так, будто пережили апокалипсис и забыли захватить термос.       Чимин, скорчив недовольную мину, но не посмев ослушаться, удалился к бару. Тэхён и Чонгук сели. Стулья были жёсткими, неудобными, словно специально созданными, чтобы посетители не засиживались. Сокджин смотрел на них, сложив руки перед собой, и молчал. Тишина затягивалась, становясь почти невыносимой, наполняя пространство невидимым напряжением. Тэхён знал эту тактику — дать собеседнику помучиться в тишине, чтобы он начал говорить первым, чтобы выдал себя. Он не собирался на неё вестись.       — Ты сказал, что скажешь свою цену, — нарушил молчание Тэхён, глядя прямо в глаза Сокджину. — Мы здесь. Мы слушаем.       Джин улыбнулся — мягко, почти ласково, но в этой улыбке было что-то от сытого хищника, который знает, что добыча никуда не денется.       — Цена, — повторил он, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Знаешь, Тэхён, я долго думал, что попросить у вас за свои услуги. Перебирал варианты, как чётки. Деньги? У меня их достаточно. Даже больше, чем достаточно. Я мог бы купить этот город, если бы захотел, но зачем? Информацию? — он усмехнулся. — Я и так знаю больше, чем мне хотелось бы. Знаю, кто с кем спит, кто кому должен, кто кого боится. Это утомляет, если честно. Услугу? Ты, Тэхён, и так мой должник, как и полгорода. Твоя услуга — товар ходовой, но не уникальный. Нет, мне нужно нечто иное. Нечто, что нельзя купить за деньги или получить по знакомству.       Он перевёл взгляд на Чонгука, и тот невольно поёжился под этим взглядом — пронзительным, оценивающим, словно сканирующим душу слой за слоем, добираясь до самой сердцевины.       — Мне нужна ты, Чон Чонгук, — сказал Сокджин, и его голос стал тише, интимнее. — Не в физическом смысле, не обольщайся. У меня нет привычки коллекционировать тела. Мне нужна твоя история. Вся. От начала до конца. Без купюр, без прикрас, без попыток выставить себя в лучшем свете. Твой отец, твоё детство, твои шрамы — и те, что на коже, и те, что глубже, — твои страхи, твои мечты, твои желания, о которых ты, возможно, даже себе не признаёшься. Всё, что сделало тебя тем, кто ты есть сейчас. Я коллекционирую истории, Чонгук. Это моё хобби, моя страсть, моё проклятие. Не для шантажа, не для власти — хотя, признаю, иногда они дают и то, и другое. Для понимания. Я хочу понять, что движет людьми. Что заставляет их вставать по утрам, когда всё потеряно. Что заставляет их идти на край света ради кого-то, — он бросил быстрый взгляд на Тэхёна, и в этом взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. — Что заставляет их выживать там, где любой другой сломался бы и рассыпался в пыль. Твоя история — одна из самых ценных, что я встречал за последние годы. И я хочу её услышать. Из твоих уст. Без утайки. Без лжи. Без попыток защититься.       Чонгук побледнел. Краска отхлынула от его лица, оставив только фарфоровую бледность, на которой шрамы казались ещё более отчётливыми. Рассказать всё — значило снова пережить ад. Снова погрузиться в воспоминания, от которых он бежал всю сознательную жизнь, возводя стены, прячась за масками. Снова обнажить душу перед человеком, которому он не доверял, которого боялся, которого едва знал. Это было похоже на прыжок в бездну без страховки.       — И это всё? — спросил он, и его голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Ты хочешь просто... послушать? Историю? Ты мог бы найти её в жёлтой прессе, в слухах, в досье, которые наверняка на меня собрал. Зачем тебе слушать это от меня?       — Не просто послушать, — Сокджин покачал головой, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на печаль. — Я хочу понять. Понять, что делает человека человеком. Журналисты пишут чушь, слухи врут, досье сухи и безжизненны, как бухгалтерский отчёт. Мне нужна живая история. Рассказанная голосом, который дрожит на болезненных моментах. Глазами, которые отводят взгляд, когда стыдно. Руками, которые сжимаются в кулаки при воспоминании о несправедливости. Вот что я хочу. Это моя цена. Ты расскажешь мне всё. А я, в свою очередь, устрою встречу с представителем «Стеклянного Дома». С тем, кто принимает решения, а не с пешками, которых присылают для запугивания. И гарантирую, что на этой встрече с вами ничего не случится. Гарантирую своей репутацией, а она, поверь, стоит дороже, чем все твои активы. Дальше — ваша игра. Ваши переговоры. Ваш риск.       Тэхён посмотрел на Чонгука. Тот сидел, опустив голову, и его плечи дрожали. Он боролся с собой — Тэхён видел это по напряжённой линии спины, по сжатым челюстям, по побелевшим костяшкам пальцев, вцепившихся в край стола. Он знал, чего Чонгуку стоит даже думать о том, чтобы рассказать свою историю. Это было всё равно что содрать кожу заживо. Он взял его за руку под столом, сжал — молча, но крепко.       — Ты не обязан, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Чонгук. — Мы найдём другой путь. Всегда есть другой путь. Может, более долгий, более опасный, но он есть. Ты не должен этого делать, если не хочешь.       Чонгук поднял голову. В его глазах стояли слёзы — крупные, не пролитые, дрожащие на ресницах, — но в них горела решимость. Та самая, которую Тэхён видел в пустыне, когда он шёл, не жалуясь, с разодранной ладонью и пересохшим горлом.       — Нет, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем можно было ожидать. — Я сделаю это. Если это поможет нам выбраться. Если это даст нам шанс — настоящий шанс, а не бесконечный бег по кругу. Я расскажу. Всё.       Сокджин кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение — редкое чувство для человека, который, казалось, давно разучился уважать кого-либо, кроме себя.       — Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём. Чимин, кофе наконец-то? Или ты решил, что наши гости будут пить воздух?       Чимин, всё это время стоявший у бара с подносом и демонстративно разглядывавший потолок, закатил глаза — так театрально, что это было видно даже в полумраке, — и направился к столу. Он разлил кофе по чашкам — чёрный, ароматный, обжигающий, с горьковатым привкусом дорогих зёрен.       — Сладкое — для слабаков, — прокомментировал он, ставя чашку перед Чонгуком. — Ты, кажется, не из таких. Судя по тому, что я слышал.       Чонгук взял чашку, сделал глоток. Кофе был горьким, но бодрящим. Он обжёг язык, но он не обратил внимания. Боль физическая сейчас была почти желанной — она отвлекала от боли душевной.       — С чего начать? — спросил он, глядя в тёмную гладь кофе.       — С самого начала, — ответил Сокджин, откидываясь в кресле и складывая руки на животе. Его поза была расслабленной, но глаза — глаза оставались цепкими, внимательными, как линзы микроскопа. — С того момента, который ты считаешь началом. С того первого воспоминания, которое ты носишь в себе.       И Чонгук начал рассказывать. О своём детстве в огромном, холодном доме, где единственным звуком были шаги отца по мраморному полу — мерные, тяжёлые, как удары метронома, отсчитывающего время до следующего наказания. О матери, которая умерла, когда он был совсем маленьким, и которую он почти не помнил — только смутный образ, ускользающий, как утренний туман, запах духов, сладкий и тревожный, и тихую колыбельную, которую она напевала, гладя его по голове. О первом наказании — ему было семь, он разбил вазу, дорогую, династии Чосон, и отец велел слуге выпороть его ремнём. О том, как он плакал, звал маму, а слуга, старый, с безучастным лицом, методично опускал ремень раз за разом. О том, как с каждым годом наказания становились всё изощрённее, а требования — всё выше. О том, как он научился прятать боль за маской безразличия, потому что показывать боль значило показывать слабость, а слабость наказывалась вдвойне. О том, как в пятнадцать попытался сбежать — впервые и единственный раз, — и был пойман через два дня, голодный, замёрзший, но всё ещё полный надежды. О том, как отец пришёл к нему в комнату после порки, сел на край кровати и сказал, глядя в глаза: «Ты — моя инвестиция. Моя самая важная ставка. И я не позволю тебе проиграть. Даже если для этого придётся сломать тебя и собрать заново». И он это делал. Собирал. По кусочкам. Год за годом.       Он говорил долго. Его голос то дрожал, прерываясь на особенно болезненных моментах, то становился ровным, почти механическим, когда он описывал вещи, которые, казалось, уже не могли причинить боль — потому что болеть было нечему. Тэхён сидел рядом, держа его за руку, и чувствовал, как его собственная душа сжимается от боли и гнева. За этого мальчика, который прошёл через ад и не сломался. За человека, который, несмотря ни на что, сохранил способность любить и доверять. За то, что мир так жесток, а люди, которые должны защищать, становятся палачами.       Сокджин слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным, как маска, но в глазах, устремлённых на Чонгука, читалось глубокое, почти научное внимание — и что-то ещё, что Тэхён не мог расшифровать. Может быть, печаль. Может быть, узнавание. Когда Чонгук закончил — его голос сорвался на последних словах, — в подвале повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают лампы под потолком. Даже Чимин и Хосок, стоявшие у бара, замерли, поражённые услышанным. Хосок больше не улыбался.       — Спасибо, — сказал наконец Сокджин. Его голос прозвучал непривычно мягко, почти интимно. — Это было... ценно. Больше, чем ты можешь представить. Больше, чем я ожидал. Я сдержу слово. Встреча состоится завтра. Здесь же. В полночь. Придёт человек из «Стеклянного Дома». Его зовут Ли Санхо. Он — правая рука того, кто стоит за организацией, и один из немногих, кто имеет право принимать решения. Он выслушает вас. Дальше — ваша игра. Ваши карты.       Он встал, давая понять, что разговор окончен. Тэхён и Чонгук поднялись следом. Чонгук выглядел опустошённым, выпотрошенным, но в его глазах, помимо усталости, читалось что-то новое. Облегчение. Словно он сбросил с плеч груз, который нёс всю жизнь.       — И ещё, — добавил Сокджин, когда они уже направлялись к выходу. Он смотрел на них, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на заботу — или на её тень. — Будьте осторожны. Санхо — человек непростой. Он не любит, когда с ним торгуются. Он привык, что его слово — закон. Но у вас есть преимущество. Вы нужны ему живыми. По крайней мере, пока. Используйте это.       Они вышли из «Никты» в серый, дождливый день. Дождь всё ещё моросил, мелкий и настойчивый, оседая на волосах и одежде. Чонгук молчал, глядя под ноги, на мокрый асфальт, в котором отражалось хмурое небо. Тэхён взял его за руку — просто взял и держал, не говоря ни слова.       — Ты справился, — сказал он наконец, когда они отошли на достаточное расстояние. — Ты был... невероятен. Я горжусь тобой.       — Я чувствую себя выпотрошенным, — ответил Чонгук, и его голос звучал глухо, словно из пустоты. — Как будто из меня вынули всё, что было внутри, и оставили пустую оболочку. Как будто я — просто кожа, натянутая на пустоту.       — Это пройдёт, — Тэхён остановился и притянул его к себе, обнял прямо посреди улицы, под моросящим дождём, не заботясь о том, кто их видит. — Ты рассказал свою историю. Ты выпустил её наружу. Ты освободился от неё. Теперь она больше не имеет над тобой власти. Она — просто слова, которые унёс ветер.       Чонгук уткнулся лицом в его плечо и заплакал — беззвучно, горько, освобождающе. Его плечи вздрагивали, пальцы вцепились в куртку Тэхёна, словно он боялся, что его унесёт течением. Тэхён держал его, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее — бессмысленные, но тёплые слова, которые были нужны не для смысла, а для звука. Дождь смывал слёзы с их лиц, смешиваясь с ними, делая их частью этого серого, но по-своему прекрасного дня.       Впереди была встреча с человеком из «Стеклянного Дома». Впереди были переговоры, от которых зависела их судьба. Но сейчас, в это краткое мгновение, они были просто двумя людьми, которые нашли друг друга и больше не хотели отпускать.       И это было всё, что имело значение.

***

      Вечером они сидели в номере мотеля, и Тэхён инструктировал Чонгука перед завтрашней встречей. Он говорил о том, как держаться — спокойно, но не подобострастно; как говорить — коротко, по делу, не показывая страха; на что обращать внимание — на жесты, на взгляды, на паузы между словами. Чонгук слушал, кивал, но его мысли, казалось, были далеко.       — О чём ты думаешь? — спросил Тэхён, прерываясь на полуслове.       — О том, что сказал Джин, — ответил Чонгук, поднимая на него глаза. — О том, что есть другие заинтересованные лица. Кто они? И почему мы о них ничего не знаем?       Тэхён задумался. Этот вопрос мучил и его, не давал покоя, как заноза под ногтем.       — Не знаю, — признался он. — Но завтра, возможно, узнаем. Санхо может знать. Или Джин знает, но не сказал, оставив козырь в рукаве. В любом случае, мы должны быть готовы ко всему. К тому, что переговоры пойдут не так. К тому, что нас попытаются обмануть. К тому, что придётся... действовать жёстко.       Он коснулся пистолета, лежащего на тумбочке. Чонгук проследил за его взглядом и кивнул.       — Я готов, — сказал он. — Ко всему.       Они легли спать рано, но сон не шёл. Оба лежали, глядя в потолок, слушая, как дождь стучит по крыше, и думая каждый о своём. Завтрашний день обещал быть решающим. Днём, который определит их будущее — или его отсутствие.       Тэхён обнимал Чонгука, прижимая к себе, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад он был одиноким волком, мечтающим о Корсике и коротающим ночи в подпольных клубах. А теперь он здесь, в дешёвом мотеле, с человеком, ради которого готов умереть и, что гораздо сложнее, ради которого готов жить. И он не променял бы это ни на что на свете. Ни на Корсику, ни на покой, ни на безопасность.       Ночь прошла спокойно, без происшествий. А наутро они проснулись с первыми лучами солнца, готовые к тому, что принесёт новый день.       Игра продолжалась. И ставки были высоки, как никогда.