Класс коррекции

Первое сентября почти для всех новоиспечённых десятиклассников кажется самым необычным днём в жизни. В этот день они непременно чувствуют себя круче всех остальных школьников, разве что, кроме учеников одиннадцатого класса. Теперь они почти выпускники, почти самые взрослые в школе, им уже многое позволено и многое прощается, а самые страшные экзамены ещё далеко-далеко. Они смотрят на девятиклассников немного свысока и наверняка думают о том, что разница в возрасте всего в год между ними на самом деле такая значительная. А погода-то вокруг была какая! Лето ещё не было готово уступать трон матушке осени, всё ещё грело людей лучами своего ещё тёплого, почти жаркого солнца. Ветер, ещё тёплый и ласковый, подыгрывая особенно хулиганистым парням, всё норовился задрать края юбок, вызывая возмущения и заставляя кулаки на подолах сжиматься покрепче. Повезло, наверное, тем, кто надел юбки в обтяжку или колоколами, или вообще пришёл в штанах — их никто не трогал. Вообще ребята, собравшиеся на линейке, хотели не встретить новый учебный год, а покрасоваться перед всеми, показать и посмотреть, как кто изменился за лето, кто какие шмотки приобрёл за каникулы, кто теперь тут главный модник и красавец или красавица. Только те, кто пришёл с родителями, были наряжены так, как требовал никому неизвестный и никем нечитанный школьный устав, а по-настоящему парадно выглядели младшеклассники в нелепо сидящих на детских телах костюмчиках с пиджаками и жилетками, и младшеклассницы в белых ажурных колготках и с бантами на хвостах или косичках, заплетённых так, что глаза стремились сбежать на затылок. Повсюду пахло гладиолусами, откуда-то ещё доносился запах роз и пионов. Голубева Оля, тоже решившая слегка побунтовать против правил и устоев, надела чёрные скинни с высокой посадкой и белую футболку, заправленную в джинсы и слегка выпущенную, решая, что так удачно сможет незаметно обыграть это насточертвешее «белый верх чёрный низ». Волосы она распустила и выпрямила утюжком, накрасилась красиво, особенно удались ровные стрелки и тёмные вишнёвые губы, но невероятно расстроили ресницы, на одном глазу получившиеся как-то не в лад с самими собой, не подвившиеся и слипшиеся в «паучьи лапки», из-за чего перед выходом, рассматривая себя в зеркало, девушка психовала и чуть не плакала. Но оказавшись на территории своей самой типичной у них в районе МБОУ СОШ №70 и увидев знакомые лица сразу же забыла об этой неприятности и заулыбалась во все 32 зуба. Сегодня она переходила из 9-В в 10-Б класс — гуманитарный, с упором на литературу, английский и обществознание. Правда, она ещё точно не знала, что из этого выберет в качестве дополнительного предмета уже в 11-Б, зато сейчас уверенно висела на плече Вадима Корнева, который тоже ещё не знал, что точно будет сдавать на экзаменах, до которых ещё далеко. А висеть на Вадиме, прошу заметить, было удобно: плечи его были крепкими, широкими, сам он был минимум на голову выше Оли, а чёрная футболка не давала ладоням девушки так просто соскользнуть с них. Оля улыбалась и молчала, чувствуя, как слегка сотрясается её живая опора, жующая дешёвый солёный арахис из ларька через дорогу и ведущая с кем-то диалог. — Дай мне тоже, — произнёс парень, сидящий на низком заборчике, огораживающем скромные клумбы у забора. Это был Даня, ака Данька, ака Данёк, ака Даниил Ширков. Даня протянул руку к Вадиму, рассчитывая, что после просьбы там совсем скоро появится щедрая горстка арахиса, но вместо этого раскрытой ладони коснулся носок потрёпанного берца Вадима. — Мужикам, — носок берца отвёл протянутую руку в сторону, — Не даю. Девчачий хохот раздался на плече пошутившего Вади, а Данька сжал губы, желая сказать что-то, явно начинавшееся на букву П, но в его всё ещё раскрытой мозолистой ладони всё же оказалась кучка тех самых желанных орешков. Скромная, конечно, но уже лучше, чем ничего. — Ладно-ладно, вот твоя милостыня, свечку только мне за здравие поставь. — За упокой поставлю, — гоготнул Данил, начиная поедать угощение по одной штучке, смакуя каждый орешек и растягивая удовольствие. — А я не милостыню прошу, а дань забираю, — произнесла Оля, которая, в отличие от Дани, действительно просить не стала, а запустила руку в пачку и самостоятельно выудила оттуда несколько орешков, закидывая в рот сразу всё. А Вадим проследил за движением её руки круглыми от удивления и даже немного расстроенными глазами, скорчил щенячью грустную мордашку, будто вот-вот заплачет от такого наглого, предательского воровства, даже нижняя губа его дрожала. Парень переводил печальный, полный слёз взгляд то на пачку, то на Голубеву, потом обратно, но, когда понял, что девушка не реагирует на это и даже не смотрит на него, демонстративно закатил глаза и цокнул, переводя взгляд на товарища, сидящего на заборчике. Тот только понимающе хмыкнул, продолжая поджирать свою скромную подачку. А Оля смотрела куда-то за забор, вдруг подорвалась и с радостным визгом «Катя!» побежала навстречу какой-то девчонке. О чём уж они там ворковали парни уже не слышали. Даня смотрел куда-то в сторону скопления людей на линейке, а Вадя сминал и запихивал в карман пустую пачку. Эта типичная троица друзей знакома с самого первого класса, а Вадим с Даней и того дольше — они росли в соседних дворах и нередко попадали с гулянками во дворы друг друга, так и подружились когда-то. В самом-самом детстве они были совсем уж не разлей вода, словно это не три отдельных ребёнка, а один целый. Олю бабушка всё детство чурала за то, что внучка у неё какая-то пацанка, с мальчишками одними дружит, а подружек вообще не имеет, но подружки оказались просто вопросом времени, а под присмотром двух друзей ей было даже… спокойно. Больше всего спокойно было с Вадимом Корневым: он быстро вытянулся в крепкого, хорошо сложенного, спортивного парня, который в 14 лет побрился почти под нолик и так с тех самых пор и ходит, из-за чего «свои» прозвали его просто, но звучно — Череп. Он почти всегда в массивных берцах, только летом менял их на лёгкие кроссовки, в самых простых джинсах, в футболке, подчёркивающей его спортивную фигуру, в особенно холодные дни он надевал ещё и чёрный бомбер. Ему будто не были страшны ни холод, ни жара, он выглядел типичным рано повзрослевшим суровым пацаном, лицо его вечно казалось серьёзным и диким, а на деле он был тем ещё лапочкой с очаровательной улыбкой на слегка припухлых губах. Данилка же вырос немного другим. В детстве он, как и многие дети, был непоседой, а стал почти хулиганом. Он ведь когда в десятый класс остался, учителя в тайне очень расстроились. Они прочили Ширкову многопрофильный колледж, или же, как они говорили по поивычке, ПТУ, который расположен как раз неподалёку от его дома — слишком уж много потрепал он чужих нервов. Например, трещина в стекле двери на лестничной клетке — его головы работа. Лоб у него был прочный, круглый, невысокий — самое то для удара по старому стеклу. В общем, шалопай, которому десятый класс особо не светил, но он будто всем назло взял, сдал ОГЭ и остался. Ростом Данька был Вадиму под стать, а вот фигурой нет — мускулы у него были поскромнее. Его нельзя назвать дрыщём или жирным, качком или слабаком, он был между всем этим чем-то средним, но спортивным достаточно для того, чтобы подраться и сделать 10 подтягиваний. Его волосы были тёмно-русыми, подстриженными так, как подстричь могут в любой задрипанной парикмахерской со словами: «А у меня сын такую стрижку носит, щас так модно». В общем он был симпатичным хулиганом, но симпатичным, как все. Таких полно в их не самом благополучном заводском районе индустриальной провинции, и обычно они ходят толпами. И у Данила есть такая толпа, и в эту толпу затесался Вадим, хотя у таких, как Вадим, тоже обычно свои толпы. Данил задумчиво смотрел туда, где собрался их 10-Б. Его брови вдруг медленно съехались, и он ткнул носком кроссовка Корнева в голень. — Слышь, а это кто там? — он кивнул в сторону одноклассников, заприметив кого-то, — Новенькая что ли? Вадя прищурился, окидывая внимательным взглядом толпу и медленно помотал головой. — Не знаю. Ты о ком ваще? Где? Кто? — Ну вон, с нашими рядом стоит, не видишь? Ну? Ну со светлыми патлами типа кто-то, ну! Слепой что ли? Рядом с их ребятами действительно стоял кто-то незнакомый. Лица не было видно, хотя стоял не спиной, но карешка цвета пшеницы закрывала лицо. Человек немного склонил голову и по всей видимости зависал в телефоне. Роста он был невысокого, одет был в белую очень свободную футболку и очень уж свободные чёрные брюки. — Чё рассматриваем? —раздался за спиной Вадима знакомый девчачий голосок, и ладони опустились на его плечи с глухим хлопком. Внезапность произошедшего заставила парня вздрогнуть. — Оля, ёп… Напугала! Да там около наших вон, стоит кто-то. — Новенький, наверное. Ну точнее новенькая, ну со светлыми волосами, — продолжил Данил, — Капец, одета как-то зашкварно ваще, будто в мешках каких-то. — Угу, на себя посмотри, модник. И чё ты так уверен, что новенькАЯ? — девушка выглянула вперёд, рассматривая того, о ком шла речь, но ничего, чего не видели парни, не рассмотрела, — Может это именно новенькИЙ? — Сплюнь, у нас такие не водятся. И слава Богу. — Тц… Ладно, давайте тоже уже к своим встанем, а то тут сидим, как дибилы, ща уже линейка начнётся, — фыркнула Оля и пошла вперёд, двигаясь к своему классу, ну а парни пошли за ней. Проходя мимо новенькой, или новенького, все трое попытались рассмотреть её, или всё же его, поближе, но вновь их постигла неудача в том, чтобы понять, кто это вообще. А пялиться в открытую никто не решился, да и вообще совсем скоро забыли, затесавшись среди своих в толпе. Линейка прошла по классическому сценарию. Сначала — торжественная музыка без авторских прав, звучащая на всех школьных церемониях и как открывающая, и как саундтрек под награждение, уже всем наскучившая, всех задолбавшая, особенно того, кто сидит за музыкальным пультом, к которому сто лет подключались сначала фонящие колонки, потом микрофоны. Ведущие зачитывали текст, который, наверное, вообще не меняется из года в год. «Дорогие ученики…» — на этих словах мозги отключились, а включались они только тогда, когда начинались аплодисменты. Во дворе пахло нагретым асфальтом, пылью и чем-то сладким, солнце било прямо в глаза, заставляя всех морщиться и прикрывать лица ладонями, и от этого казалось, что день чуть-чуть нереальный, как картинка из старого фильма. На невероятно модном современном танце активистов каждый школьник хотя бы ментально да закатил глаза, только родители и школьная пресса фоткали всё подряд, боясь упустить хоть один «захватывающий» кадр. И наконец — спасение! Старшеклассники берут первоклассников за руки, и толпа наконец лениво двинулась со школьного двора в саму школу под аккомпанемент вздохов облегчения и гогота. У входа образовалась привычная пробка. Тяжёлые двери с облупленной краской открывались с усилием, и каждый входящий непременно придерживал их то плечом, то ногой, учтиво пропуская следующего за собой. Внутри сразу становилось прохладнее. Запах школы накрывал мгновенно: смесь старого линолеума, влажной тряпки, нагретой через старые деревянные окна коридоров штукатурки. Гул голосов менялся — с уличного, разлетающегося, он превращался в гул замкнутый, коридорный, эхом отражающийся от стен с подтеками краски. На стенах висели те же самые, что и в прошлый год, плакаты, поздравляющие учеников с днём знаний, слегка выцветшие, с отклеивающимися уголками. Рядом — доска почёта с фотографиями отличников и выдающихся учителей, хотя далеко не каждый ученик согласится с тем, что некоторые в этом списке достойны такого звания. И всё это казалось одновременно знакомым до мелочей и чуть-чуть чужим, будто за лето школа успела стать другой, хотя на самом деле не изменилось вообще ничего. Когда все разошлись по кабинетам на классный час, прозвенел первый звонок. Этот звонок был не тот символический, на линейке, а настоящий, с противным дребезжанием, от которого внутри что-то автоматически сжималось. И с этим звонком сентябрь окончательно вступал в свои права здесь, в школьных коридорах и кабинетах. — Блин, не покурили, — расстроенно пробурчал Вадим, укладываясь головой на парту. — Ну и прааааальна, — мурлыкая протянула Оля, севшая с ним за третью парту в третьем ряду, и погладила отросший ёжик на голове Вади, который забавно двигался под ладонью и щекотал мягкую кожу, — Здоровее будете. Классная руководительница, Марина Викторовна, по совместительству учительница русского языка, почему-то вышла из кабинета, когда завела своих подопечных, так что класс пока ещё законно галдел. Марина Викторовна была женщиной приятной и очень уж милой, называть её «классухой» ни у кого язык не поворачивался, к своим давным-давно не юным годам она сохранила позитив и светлую, приветливую улыбку, что так редко встретишь у её коллег в таком возрасте. 10-Б готов был ежедневно благодарить хоть судьбу, хоть Бога за то, что она стала их классной. Но она могла и быть в меру строгой, вот сейчас её громкий поставленный голос прервал галдёж подростков. — Так, ребята! — рядом с женщиной появился тот самый человечек, стоявший со всем 10-Б рядом на линейке около выделенного им квадрата. Теперь светлые волосы были отброшены назад, открывая наконец всем приятное лицо с мягкими очертаниями, ровным прямым носом с пирсингом и невероятно выразительными, по-ангельски чистыми серыми глазами. — У нас тут помимо старых лиц появились и новые, — учительница вывела того, кого сопровождала к доске и аккуратно погладила его по плечу, сама с тихим кряхтением пожилого человека усаживаясь за учительский стол, — Представься ребятам, пожалуйста. А человечку-то явно было неловко. Губы человечка были поджаты, серые глаза беспокойно бегали, стараясь не задерживать взгляд ни на чём и ни на ком, а чужие взгляды смущали, хотя и не выражали ничего страшнее простого человеческого любопытства. Но время тянуть бесконечно было нельзя — других тогда тоже можно засмущать. Раздался тихий выдох, а за ним негромкий, мягкий, мурлычущий от лёгкой картавости голос: — А...Всем привет, яяя… Паша Резников, мне 16. Я перевёлся сюда из 13 школы.