Отражение для двоих

      Тьма была густой и тёплой. Я думала, что это смерть. Думала, что сейчас увижу свет, или коридор, или что-то такое, о чём пишут в книгах.       Но вместо этого услышала голос. Чужой, испуганный, со странным акцентом:       — Она очнулась! Слава Богу! Мисс Свон, вы меня слышите?       Я попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Язык прилип к нёбу. В горле саднило.       — Белла? Белла, ты меня слышишь?       Белла? Какая Белла? Я Элла. Эля. Элина.       Я с трудом разлепила глаза. Белый потолок. Капельница. Запах больницы, но не тот, к которому я привыкла в Пскове. Этот был чужой, слишком чистый, с навязчивой нотой дезинфекции и странным, почти неуместным оттенком ванили, будто кто-то пытался скрыть стерильность чем-то уютным… и только сильнее подчеркивал её.       Голова гудела, мысли путались, как провода под потолком. Я моргнула несколько раз, пытаясь сфокусироваться.       Надо мной склонилась медсестра. Совсем не похожая на тех, что были в наших больницах. Там всегда были усталые лица, потускневшие глаза, за которыми скрывается раздражение. От них веяло безнадёжностью, как от облупленных стен и скрипучих каталок.       Эта светловолосая с аккуратно собранными волосами, без единой выбившейся пряди. Круглое лицо, свежая кожа и лёгкая улыбка, почти искренняя. Даже форма на ней сидела так, будто её только что выгладили.       — Где я? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, чуждо, словно я говорила на каком-то чужом языке, который внезапно стал мне понятен.       Я медленно перевела взгляд по комнате. Всё выглядело… не так. Стены ровные, без трещин. Аппаратура новая, тихая, почти бесшумная. Никакого грохота, криков из коридора, запаха столовой каши. Мечта.       — В больнице, — ответила медсестра. — Вас сбила машина. Вы помните? Ваш отец здесь, он ждал, пока вы очнётесь.       Отец? Машина? Кажется, это был поезд.       Я попыталась сесть, но голова закружилась. Руки, которые, казалось, были не моими, сжали виски. Я еще раз вглянула на руки: тонкие, бледные, с аккуратными короткострижеными ногтями. На левой не было шрама, я разрезала ладонь гвоздем, когда мыла окна, кажется, это было в восемьдесят девятом. Мы тогда только поженились и переехали в часть, где нам дали служебную комнату.       — Позвать отца? — спросила медсестра.       — Какого ле… — я осеклась. Голос не слушался, горло болело. — Кого? — переспрасила я. Мой отец умер в девяносто третьем.       — Вашего отца, — терпеливо повторила медсестра. — Он сидит в коридоре.       Я закрыла глаза. В ушах всё ещё звенело, но сквозь звон пробивалась одна мысль, ясная и пугающая:       «Я не умерла. Я где-то не там. Или умерла? И там это и есть здесь. Если отец тут, то Леша тоже».       Я помнила взрыв. Боль. Алексея на фотографии. Никиту.       — Никита, — прошептала я.       — Что? — медсестра наклонилась ближе.       — Никита… Где… — я не смогла договорить. Горло снова сдавило, но не от боли, а от ужаса.       Я судорожно ощупала себя: чужие руки, чужое тело, тонкая больничная рубашка. Никакой сумки. Никакого фотоаппарата. Никакой фотографии.       — Позовите… отца, — выдавила я.       Когда дверь открылась и вошёл высокий темноволосый приятный мужчина с тревожным лицом, а я смотрела на него и не узнавала. Чужой. Всё чужое. Он был немного старше меня, на вид около сорока. Довольно симпатичным, чем-то напоминающим моего настоящего отца в молодости. Но это точно был не мой отец.       — Белла, — сказал он. — Слава Богу, ты очнулась!       Я открыла рот, чтобы спросить, где мой сын, где тётя Тома, где моя жизнь. Но вместо этого услышала собственный голос:       — Где я?       — В больнице, Белла. В Фениксе. Тебя сбила машина, ты сильно ударилась головой. Но врачи говорят, всё будет хорошо. Это просто сотрясение. Я уже позвонил Рене, она вернется уже завтра.       Белла. Феникс. Где находится Феникс? Я не знала, где это. Я не знала, кто этот человек. Я не знала, как вернуться к Никите. Зачем меня вообще потянуло в столицу? Петр хотел встретиться, и тетку мы давно не навещали.       Я сжала чужие тонкие пальцы в кулак и почувствовала, как под веками защипало.       «Алексей, — подумала я, — что это? Где я? Зачем?»       Ответа не было. Только тишина и чужое отражение в зеркале на стене напротив. На меня смотрела девочка-подросток. Бледная, темноволосая, с огромными карими глазами, полными ужаса. Признаюсь, девочка была похожа на меня, но это точно была не я. Потому что мне, мать твою, уже очень давно не шестнадцать!       Я не узнавала себя, но в глубине этих чужих глаз, в самой их глубине, я увидела своё отчаяние. И поняла, что мой поезд всё-таки ушёл. Только не туда, куда я хотела.

***

      Я лежала на больничной койке и смотрела в белый потолок. Это мое единственное развлечение последние три дня. Капельница мерно капала: раз, два, три. Я считала капли, потому что боялась закрыть глаза. Когда я закрывала их, то снова оказывалась в том вагоне. Горелый запах пластика. Чей-то крик, переходящий в хрип. И наша фотография, залитая чем-то тёмным. Кровью.       Я врач. Я должна понимать, что все происходящее сейчас нереально.       Взрыв в метро на перегоне. Это не то место, где выживают. Переломы, ожоги, баротравма, внутреннее кровотечение. Я знала, как это выглядит. И знала, что шансов у меня не было.       Никаких.       Значит, всё, что происходит сейчас — это не «потом». Это «уже».       Мой мозг умирает. Медленно, минута за минутой, нейрон за нейроном. Где-то там, в залитом кровью вагоне, моё тело ещё лежит. Может быть, спасатели уже выносят меня на носилках. А может быть, я всё ещё там, и скорая не успела. И кислородное голодание запустило механизм галлюцинаций.       Я читала об этом. Предсмертные видения. Яркие, детальные, гиперреалистичные. Мозг прощается с собой, выдавая на прощание самый правдоподобный фильм о том, как ты выжил. Как ты открываешь глаза в чужой больнице. Как незнакомый мужчина называет тебя «дочкой». Как тебе дают чужое имя, чужую жизнь.       И всё это — нейроны, вспыхивающие в агонии.       Я поднесла руку к лицу. Тонкие пальцы, чистые ногти, никаких шрамов. Не мои руки. И отражение в зеркале не мое.       — Идеально, — прошептала я вслух. — Мозг не стал мелочиться. Выдал премиум-версию галлюцинации.       Если это галлюцинация, то почему я до сих пор чувствую боль? Голова раскалывается, шею ломит. Зачем умирающему мозгу имитировать физический дискомфорт? Разве он не должен рисовать мне райские сады или хотя бы встречу с мужем?       Алексей.       Я закрыла глаза, мне хотелось увидеть его. Если я умираю, пусть последним, что я увижу, будет его лицо. Но вместо этого перед глазами опять стоял проклятый вагон.       У Изабеллы Свон черепно-мозговая травма. Амнезия. Когнитивные нарушения. Диагнозы, которые я сама ставила пациентам. И каждый раз, глядя на их растерянные лица, я говорила: «Всё восстановится, дайте время».       Теперь я сидела по ту сторону баррикады.       Так кто из нас умер? А кто сошел с ума? Я или эта Изабелла?       Мой мозг, задыхающийся без кислорода, рисует мне самую подробную галлюцинацию в моей жизни. Целый мир. Феникс, Аризона, чужой язык, который я почему-то понимаю. Это нереально. Это слишком нелепо для правды.       Значит, это все же сон. Или бред.       — Ты в коме, Элина, — прошептала я в потолок на английском, который не учила даже в школе. — Ты в реанимации в Москве. Или уже в морге. И всё, что ты видишь — это твой мозг, который прощается с тобой самым дешёвым способом.       Я опустила руку на одеяло. Простыня была хлопковой, чуть шершавой. Кондиционер гудел. Где-то на улице лаяла собака. Разве умирающий мозг воспроизводит такие детали? Разве он должен помнить, как шумит кондиционер в американской больнице, где я никогда не была?       — Должен, — ответила я себе. — Ты смотрела американские фильмы. Твой мозг сложил всё это, словно пазл, и создал правдоподобную картину.       Это было самое правдоподобное оправдание происходящему.       Я села на кровати. Голова закружилась — последствия травмы.       — Если это посмертие, — прошептала я себе самой, — пусть в нем будет Лёшка. Пусть я увижу его. Пусть он скажет, что это не конец.       Я повернула голову. На тумбочке стоял стакан с водой. Я потянулась к нему и взяла стакан. Поднесла к губам и сделала небольшой глоток.       Вода была настоящей. Холодной, с привкусом хлора. Я чувствовала, как она стекает по горлу, как наполняет желудок. Я попыталась вспомнить, как по-английски «вода». Water. Откуда я это знаю? Школа? Курсы? Мозг вытащил из глубин памяти какие-то обрывки, чтобы сделать галлюцинацию убедительнее. Умно. Очень умно.       Итак, что мы имеем.       С одной стороны — Изабелла Свон. Девушка, которая попала в аварию и ударилась головой. Судя по клинической картине, ее травма серьезней, чем все пытаются убедить меня.       С другой стороны — я. Пострадала при взрыве в московском метро. Умерла я или нет в конечном итоге, не совсем понятно.       Вопрос: кто из нас реальнее?       Вариант первый: я — плод воображения Беллы Свон. Её мозг, травмированный аварией, создал меня. Целую жизнь. Мужа, сына, работу, Псков, Москву, взрыв.       Вариант второй: Белла — плод моего воображения. Я умерла в том вагоне. Взрыв. Темнота. Агония. И мой умирающий мозг, последней судорогой, создал для меня убежище.       Вариант третий: мы обе реальны. Две жизни, две смерти, столкнувшиеся в какой-то точке пространства и времени. Белла попала в аварию. Я погибла в метро. И каким-то чудом или проклятием наши души поменялись местами. Или слились. Но этот вариант отпадает, так как у меня не было никаких воспоминаний из жизни этой Беллы, именно поэтому ей и поставили амнезию. Или я просто заняла её тело, а она ушла в никуда.       Все это звучит как псевдонаучный бред. Вариант с нейронами мне нравился больше. Я врач и верю в факты, в диагнозы, в причинно-следственные связи. А здесь нет никакой логики. Только вопросы без ответов. Кажется, что я схожу с ума.       Дверь палаты открылась, когда я окончательно решила, что свихнулась.       Сначала вошёл Чарли, мой новоиспеченный отец. Я уже видела его, когда открыла глаза, он заходил в палату и был в шоке от того, что его дочь ничего не помнит из своего прошлого, в том числе и родителей. И потом навещал меня каждый день, подолгу сидел у кровати, пока я спала, накаченная лекарствами, вздрагивая от кошмаров. Сейчас он выглядел так, будто не спал несколько суток. Под глазами залегли тени, плечи устало опущены.       — Белла, — сказал Чарли, и голос его дрогнул. — Ты как?       — Жива, — ответила я, потому что это было единственное, в чём я была уверена.       Он кивнул, будто этого было достаточно. А потом в дверь вошла женщина, которую я никогда не видела раньше, но, судя по внешней схожести с этим телом, это мать Изабеллы.       — Белла, — женщина бросилась ко мне, схватила за руки, прижала к своей груди. — Милая, я так испугалась! Чарли позвонил мне, и я сразу же вылетела…       Рене. Мать Беллы. Чарли что-то говорил про нее в прошлые визиты. Я смотрела на неё и чувствовала… ничего. Пустоту. Эта женщина была мне чужой. Её духи были слишком сладкие и вызывали лёгкое раздражение. Прикосновения слишком резкими и нервными, заставляли отстраняться. Никогда не была любительницей объятий, и слишком тактильным человеком.       — Ты меня слышишь? — спросила она, заглядывая мне в лицо. — Белла, это я, мама.       — Я знаю, — сказала я, потому что врать было проще, чем объяснять.       Она заплакала. Я смотрела на её слёзы и не чувствовала ни жалости, ни сочувствия. Только навалившуюся на плечи усталость.       — Врачи сказали, что у тебя амнезия, — всхлипывала она. — Что ты можешь не помнить…       — Я помню тебя, — перебила я. — Ты Рене.       Женщина выдохнула с облегчением и снова обняла меня. Я позволила. А что мне оставалось? Кричать на всю палату, что мы не знакомы, казалось максимально глупым. Чарли стоял в стороне и молчал. Я заметила его взгляд и поняла, что он догадался о моей лжи.       — Я останусь с тобой, — сказала Рене, вытирая слёзы. — Больше никуда не уеду, пока ты не поправишься. Девочка моя, мне не стоило оставлять тебя.       У меня не нашлось больше нужных слов, поэтому я просто кивнула. Через время мать Беллы вышла, наверное, поговорить с врачами. Я выдохнула облегченно, откинувшись на подушку. Чарли остался со мной и сел на стул, который стоял у изголовья.       — Ты в порядке? — спросил он тихо.       Лицо мужчины выглядело таким усталым, он явно переживал за дочь гораздо сильнее, чем хотел показать.       — Не знаю, — честно ответила я. — Я не знаю, кто я, Чарли. Я не знаю, где я. Я не знаю, что реально, а что нет. Да, наверное, я не в порядке. И не буду в ближайшее время.       Он не стал утешать. Не сказал «всё будет хорошо». Просто кивнул и произнёс:       — Я здесь, если захочешь поговорить.       В этом было больше искренности, чем во всех слезах Рене.

***

      Дни в больнице тянулись медленно. Капельницы, осмотры, вопросы врачей: «Как ты себя чувствуешь?», «Что помнишь?», «Кто это?». Я отвечала односложно, просто потому что не могла сказать правду. Пациент с амнезией — это не равно пациенту с шизофренией.       Чарли приходил каждый день. Сидел на стуле у кровати, читал газету, иногда приносил себе кофе, а мне апельсиновый сок. Это было мило с его стороны. Чарли мне нравился. В нём не было липкой фальши и наигранной заботы. Кажется, он очень любил свою дочь.       Рене тоже приходила. Она суетилась, поправляла одеяло, приносила цветы. От неё было очень много суеты. Слишком много. Она говорила без остановки: о погоде, о каком-то Филе, о том, как волновалась за меня. Я кивала, но не слушала её. Слова звучали как фоновый шум, который хотелось отключить.       Но была ещё одна вещь, которая беспокоила меня гораздо больше.       Меня никто не навещал, кроме родителей. Ни друзья. Ни одноклассники. Ни прыщавый бойфренд. Никто.       Телефон, лежащий на тумбочке, молчал. Ни звонков, ни сообщений. Я проверяла его иногда. Ни одного уведомления. Ни одного «как ты?».       Сначала я не придала этому значения. В своей прошлой жизни, попав в больницу, я получила бы десятки звонков. Коллеги, подруги, тётя Тома, Лешкины родители… Все минимум позвонили бы и спросили, как у меня дела. Белла Свон чуть не умерла, а никто не поинтересовался ее здоровьем.       В наше время люди быстро узнают о таких вещах. Сарафанное радио работает быстрее интернета. Если бы у Беллы были друзья, кто-то обязательно появился бы. Хотя бы из вежливости, но никто не пришёл. Вывод напрашивался один: у неё не было друзей. Что было не так с этой девочкой?       Может, так даже лучше. Не нужно будет притворяться перед несуществующими друзьями. Не придется лгать вымышленным подругам. Можно начать всё с чистого листа. Но где-то глубоко внутри мне было жаль Беллу. Девочку, которая была такой одинокой, что даже в больнице никто не вспомнил о ней.       А потом наступил день, когда врач сказал: «Через пару дней выписка».       Я сидела на кровати, сложив руки на коленях, и смотрела в окно. За стеклом — Феникс, солнце и жара. Мир, в который мне предстояло погрузиться.       — Чарли, — позвала я.       Он отложил газету.       — Да?       — Рене.       Женщина, которая дремала в кресле, открыла глаза.       — Что, милая?       Я глубоко вздохнула.       — Я хочу попросить вас обоих об одолжении?       Они переглянулись.       — Это имя, — я запнулась. — Белла. Оно словно не моё. Не знаю, как объяснить.       Рене открыла рот. Чарли нахмурился, ожидая продолжения моей речи.       — Что? — спросила Рене. — Но это же твоё имя…       — Было, — перебила я. — Я знаю, что в документах я Изабелла, но если можно… зовите меня Элла. Коротко от Изабеллы. Это звучит ближе. Пожалуйста.       — Элла? — Рене растерянно моргнула. — Но почему?       Я посмотрела на её испуганные глаза. На морщинки у губ, которые появлялись, когда она волновалась.       — Потому что Белла — это не я, — сказала я. — Я не помню себя Беллой. Я не чувствую себя Беллой. Каждый раз, когда вы произносите это имя, я чувствую… — я запнулась, подбирая слово, — …дискомфорт. Как будто вы зовёте не меня.       Чарли молчал. Его лицо было непроницаемым.       — Элла, — медленно произнёс он, пробуя имя на вкус. — Элла Свон.       — Да, — я кивнула. — Мне нравится Элла.       Рене всхлипнула.       — Но ты всегда предпочитала Беллу… с детства…       — Рене, — Чарли остановил её от причитаний. — Если она так хочет, пусть будет Эллой. Это не преступление.       Рене хотела возразить, но я видела, что она не знает как. Она никогда не умела спорить с Чарли. И, кажется, никогда не умела спорить с собственной дочерью.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Элла. Я постараюсь.       — Спасибо, — ответила я.       Чарли кивнул. Я заметила, как дрогнули уголки его губ в легкой улыбке.       — Элла, — повторил он. — Красивое имя.       Я посмотрела в окно. Солнце ярко светило, и мне вдруг стало легче. Словно я сделала первый шаг, чтобы эта жизнь стала моей.       — Да, — сказала я тихо. — Мне оно тоже нравится.       Маленькая победа. Маленький кусочек меня, который не умер в том вагоне. Но это было только начало.

***

      Мы сидели в приёмном покое с Чарли, пока Рене подписывала документы для выписки. На экране возле стойки регистрации ведущий с идеальной укладкой вещал про погоду в Техасе. Кто-то переключил канал. Ещё канал. Ещё.       И вдруг на экране мелькнули знакомые буквы. Я не поверила своим глазам. Пальцы впились в подлокотник кресла.       — Постойте, — сказала я резко. — Верните назад. Пожалуйста.       Медсестра удивлённо взглянула на меня, но послушно переключила обратно. На экране был CNN. Или BBC. Я не обратила внимание. Главное — внизу бежала строка, от которой у меня остановилось сердце.       «Несколько дней назад теракт в московском метро: число жертв превышает 40 человек. Новые подробности».       На экране мелькали страшные кадры. Задымлённая станция. Люди в крови. Носилки. Скорая. Русские надписи на стенах: «Автозаводская».       Я забыла, как дышать.       Ведущий говорил по-английски, но я слышала русские голоса за кадром. Кто-то кричал: «Скорая, скорая, ради бога!». Женщина в разорванной куртке плакала, уткнувшись в чьё-то плечо.       — 6 февраля 2004 года, — говорил ведущий. — Примерно в 8:32 утра по московскому времени на перегоне между станциями «Автозаводская» и «Павелецкая» в поезде произошёл взрыв. Теракт унёс жизни…       Я не слышала дальше.       8:32 утра. Поезд. Автозаводская.       Я была там. Помнила, как вошла в вагон. Вспышка. Боль. Падение. Кто-то наступил мне на руку. Я успела подумать: «Никита, прости».       — Элла? — голос Чарли прорвался сквозь шум в ушах. — Элла, с тобой всё в порядке? Ты побледнела.       — Всё… — я сглотнула. — Всё нормально.       Но это было не нормально. Это было доказательство, что теракт мне не приснился. Мой мозг не мог придумать это. Он не мог знать точную дату, точное время, точное название станции. Он не мог воспроизвести русскую речь, запах гари, лица людей, которых я никогда не видела. Это было реально.       Теракт в Москве — реальность. Моя жизнь — реальность. Моя смерть — реальность.       Я умерла. А потом я проснулась здесь в теле американской девочки и смотрела, как по телевизору показывают мою собственную смерть.       — Элла, — Чарли встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо. — Тебе плохо? Вызвать врача?       — Нет, — я помотала головой. — Нет, не надо.       Я снова смотрела на экран. Теперь показывали план метро. Красная линия. Автозаводская. Место, где остановилось моё сердце.       — Просто… вспомнила кое-что, — сказала я тихо. — Пока я лежала без сознания, мне привиделось, что я была в вагоне поезда, где произошел взрыв. Конфабуляции. Ложные воспоминания.       Чарли нахмурился, как делал это каждый раз с тех пор, как его шестнадцатилетняя дочь начала вести себя странно. Удачно, что мои странности можно списать на черепно-мозговую травму.       Мы замолчали. На экране сменилась картинка, теперь репортаж шёл про что-то другое. Я всё ещё сжимала подлокотник. В голове билась одна мысль:       «Я не сошла с ума. Это всё правда».       И от этой правды хотелось выть. Потому что если теракт реален — значит, я действительно погибла. Значит, Никита остался без матери и отца. Круглый сирота.       — Хочешь, пройдёмся? — спросил он. — Воздухом подышим.       — Да, — сказала я, хотя внутри всё дрожало. — Давай пройдёмся.       Я встала. Ноги были ватными, но я шла. Чарли взял меня под руку, не давая упасть.

***

      Чарли вернулся в свой Форкс через день после моей выписки, а я осталась с Рене.       Я думала, что справлюсь, что это будет легко. Надеялась, что привыкну. Но каждый день в этом доме — как маленькая пытка.       Рене — моя биологическая мать. Её кровь течёт в моих венах, но я не вижу в ней матери. Мы с ней ровесницы, и это мешает мне воспринимать её иначе.       Ей тридцать шесть. Мне настоящей тридцать четыре. Два года разницы. В другой жизни мы могли бы сидеть в одном кафе, обсуждать мужей, работу, делиться рецептами. Она могла бы быть моей подругой, но не матерью. Хотя и подругой тоже вряд ли. Уж слишком разными с ней мы были.       А эта женщина пытается быть матерью. Спрашивала, что я хочу на ужин, хотя сама не умела готовить. Переживала, выспалась ли я. Гладила меня по голове, когда я сидела на диване. И каждый раз, когда её рука касалась моих волос, я внутренне вздрагивала. Потому что моя мать осталась где-то в прошлой жизни, и никого другого я не могла представить в этой роли.       Я не могла называть её «мамой». Язык не поворачивался. Вместо этого обращалась к ней «Рене» или просто «ты». Она думала, что это последствия аварии. Я утратила память и теперь не могу восстановить прежние привычки. Я позволяла ей так думать. Легче, чем объяснять правду.       Чем дольше я жила с Рене, тем больше понимала Беллу Свон.       Рене теряла ключи. Рене забывала про ужин. Рене могла расплакаться из-за сломанного ногтя и при этом не заметить, что у дочери температура. Белла подхватывала за матерью. Искала ключи. Готовила ужин. Ставила себе градусник.       В какой-то момент они поменялись ролями. Рене осталась вечной девочкой, которой нужна забота, а Белла стала её мамой. Маленькой, серьёзной, усталой мамой. Ей некогда было дружить со сверстниками, она воспитывала собственную мать.       Но я не понимаю этого, черт побери! Я сама мать. Я растила Никиту и работала. Я знаю, каково просыпаться по ночам, волноваться за больного ребёнка и считать копейки, чтобы купить ему новую куртку. Как можно переложить эту задачу на собственного ребёнка? Как можно быть настолько слепой, чтобы не видеть, что твоя дочь выросла раньше времени?       Рене этого не замечала. Или попросту не хотела замечать.       Может, Белла сама виновата в том, что взяла роль взрослой в их маленькой семье. Я не знаю и не могу ее об этом спросить. Но теперь, глядя на Рене, я ощущаю только усталость. Она не моя мать и не подруга. Она чужой взрослый ребёнок, о котором нужно заботиться. Но у меня нет сил и желания. Я не хочу воспитывать Рене.       Но хуже всего ее парень — Фил.       Бейсболист. Ему двадцать восемь. Шесть лет разницы между нами в мою пользу. В прошлой жизни я бы посмотрела на такого мальчика и подумала: «Иди мимо, малыш». А теперь он мой отчим.       Фил пытается быть крутым, таким рубаха-парнем. Говорит о спорте, о машинах, о том, как важно уметь «держать удар». Когда он произносит эти банальные метафоры, мне становится невыносимо скучно. Я держала настоящие удары. Я вытаскивала пули из живых людей, у меня на кухне сидели бандиты и прокуроры. А этот парень рассуждает о жизни, как будто она бейсбольный матч.       Он не глупый. Нет. Просто… неглубокий. Я вижу, как он смотрит на Рене. Он её любит по-своему. И это, наверное, хорошо, но вряд ли они протянут долго. Но меня бесила его манера поучать. Бесило, когда он хлопал меня по плечу и говорил: «Держись, малая». Я старше тебя, придурок!       В таких моменты я молчала, потому что не могла сказать правду. Никогда не думала, что быть подростком так паршиво! Тебе ничего нельзя, и все дают непрошенные советы.       И ещё Аризона.       Мы несколько лет жили на юге России, и я с трудом переносила жару. Но тут просто кошмар! Солнце бьёт в окна с шести утра. Воздух сухой, как в печи. Нет снега, нет дождя, нет сырого ветра, к которому я привыкла. Я выходила на улицу, и кажется, словно попала в духовку. Песок, кактусы, бесконечное небо, которое давило своей синевой.       Я скучала по Пскову. По серому небу, по лужам, по скрипу снега под ногами. По Питеру — холодному, голодному, но живому. Здесь всё стерильно. Искусственно. Дома одинаковые, улицы пустые, люди улыбаются слишком широко.       Я никогда не привыкну. Не хочу привыкать.       Иногда я закрывала глаза и представляла, что я дома. Что Никита сейчас в школе, а я жду его и готовлю ужин. Что Лешка сидит на кухне и читает газету. А потом открывала глаза и видела белёсое небо Аризоны, слышала, как Фил зовёт меня завтракать, чувствовала, как Рене в очередной раз гладит меня по голове. И молча бесилась!

***

      Я сидела на кровати в своей комнате, точнее, в комнате Беллы, и не знала, куда себя деть. За окном Аризона плавилась в полуденном зное. Где-то в гостиной Рене разговаривала по телефону с подругой, её голос звенел, как колокольчик. Фил ушёл на тренировку.       Ещё несколько месяцев этой жизни, и я окончательно свихнусь.       Я не могла здесь оставаться. Не могла притворяться Беллой. Не могла каждое утро выслушивать её «Как спалось, малышка?» и его «Держись, чемпионка». Я — взрослая женщина, а эти двое обращались со мной как с подростком, который не знает, чего хочет от жизни. Хотя даже Белла была взрослее их обоих.       Но я не могла просто уйти. Мне шестнадцать. По законам этого штата я не имею права жить одна. Мне нужен опекун. А опекуны у меня — Рене и Чарли.       Рене отпадала. Фил отпадал вместе с ней. Оставался Чарли.       Я вспоминала его в больнице. Высокий, молчаливый мужчина с чашкой кофе в руках сидел у моей кровати, когда я пришла в себя. Мне он нравился. В нём не было этой липкой заботы Рене и дурацкого оптимизма Фила.       Чарли не станет лезть мне в душу. Он не станет требовать, чтобы я называла его папой. Возможно, даже не заметит, что я не его дочь. Оставалось только узнать, не против ли он, и нет ли у него жены или любовницы, которая будет против внезапно нагрянувшей дочери.       Я взяла телефон и набрала номер из записной книжки.       — Алло? — его голос звучал хрипло, будто он дремал.       — Чарли, это Элла. Твоя дочь.       — Элла? Что случилось? Ты в порядке?       — Я в порядке. Я… — я замолчала, подбирая слова. — Я хочу кое-что спросить. Я могла бы пожить какое-то время с тобой?       Пауза. Я слышала его тяжелое дыхание.       — Да, — сказал он наконец. — Тебе не стоит спрашивать. Ты же моя дочь.       — Тогда я хочу переехать к тебе в Форкс. Если можно. До окончания школы.       — А Рене?       — Рене — это проблема, но у нее есть Фил, и мне не хочется мешать им. Я сама с ней поговорю.       Чарли помолчал ещё немного.       — Ты уверена?       — Более чем. Можешь прилететь и помочь мне с вещами? Пожалуйста, пап.       — Конечно, Б… Элла.       — Спасибо, Чарли.       Я положила трубку. На душе стало легче. Не намного, но легче. Я очень надеялась, что с Чарли мы уживемся. Мне всегда было проще с мужчинами.       В гостиной Рене всё ещё болтала по мобильному телефону. Я встала и пошла к ней. Нужно было сказать новость, и так, чтобы она не закатила истерику.       — Мам, — позвала я. Рене повернулась, удивлённая тем, что я её перебила.       — Да, милая?       — Я переезжаю к отцу.       Её лицо вытянулось.       — Что? Но…       — Я уже решила. Ты и Фил, мне не хочется вам мешать. Кажется, он готов сделать тебе предложение. Вы захотите своих детей, а мне надо учиться… Я так решила. К тому же после аварии плохо переношу жару.       Рена хотела возразить. Я видела это по её глазам, но она не стала. Потому что Рене никогда не умела настаивать на своём.       — Если ты уверена… — сказала она тихо, обскураженная.       — Уверена.       Рене кивнула, и я поняла: она уже обдумывает, как рассказать об этом Филу. Как они вдвоем отправятся на бейсбольный турнир без меня. И слава богу!

***

      Решение пришло внезапно, пока я собирала вещи в коробки, собираясь отправить часть транспортной компанией. Всё важное в моей новой жизни происходило неожиданно и без долгих раздумий.       Я вдруг поняла, что не хочу быть темноволосой. Не хочу смотреться в зеркало и видеть отражение Беллы Свон. Я хочу быть собой. Насколько это возможно.       Час спустя я уже сидела в ближайшей парикмахерской с розовыми стенами и журналами про знаменитостей. Мастер, темнокожая девушка по имени Тина с фиолетовыми кончиками волос, смотрела на меня с сомнением.       — У тебя красивый цвет волос. Тебе точно надо быть блондинкой? Это долго и дорого.       — Точно, — сказала я. — У меня есть время и деньги.       Она пожала плечами и принялась за работу.       Я сидела перед зеркалом, наблюдая, как мои тёмные волосы постепенно меняют цвет: сначала становятся медными, затем золотистыми, а в конце почти платиновыми. Тина предупреждала, что может получиться желтоватый оттенок и потребуется тонирование. Но мне было всё равно. Я не стремилась к идеальному цвету. Я жаждала перемен.       Прошло четыре часа. Я вышла из парикмахерской и встала под солнце Аризоны. Мои волосы горели на свету, как солома. Я провела по ним рукой, довольная результатом. Помню, как сама стала блондинкой перед выпускным. Алка покрасила меня в ванной сама, и я была похожа на далматинца. Мама тогда долга смеялась, а потом отвела меня в парикмахерскую исправлять результат.       Рене встретила меня у двери, застыла, открыла рот, закрыла его, затем снова открыла.       — Белла?! — голос её сорвался на фальцет.       — Элла, — поправила я.       — Что ты сделала с волосами?!       — Покрасила, — спокойно ответила я, проходя в дом.       — Но зачем?! У тебя были такие красивые волосы…       — Рене, — сказала я устало. — Это просто волосы. Они отрастут. Или я перекрашусь обратно. Не драматизируй.       — Но почему ты не спросила меня?       Я чуть не рассмеялась. Раньше я никогда не спрашивала у матери разрешения покрасить волосы, и тем более не собиралась спрашивать у Рене.       — Потому что мне не нужно твоё разрешение, — ответила я. — Я просто захотела. И сделала. Подростковый бунт, правда, несколько запоздалый.       Она всхлипнула и ушла в спальню, громко хлопнув дверью. Мои перемены эта женщина воспринимала в штыки. Я осталась в прихожей, рассматривая себя в зеркале.       Светлые волосы делали Беллу неузнаваемой. Лицо казалось другим — более мягким, менее контрастным. В этом отражении было что-то от меня прежней. Вообще-то я и Изабелла были довольно похожи, но у меня никогда не было этого взгляда испуганного оленёнка, как у девочки на фотографиях.       — Хорошо, — сказала я своему отражению. — Ты едешь в Форкс. Новая жизнь. Новая ты.       Я улыбнулась, и отражение улыбнулось в ответ.       Вечером, когда Фил вернулся с тренировки, он тоже уставился на меня с открытым ртом. Но, в отличие от Рене, быстро нашёлся:       — Круто выглядишь, Элла. Похожа на Бритни Спирс или Джессику Симпсон одновременно.       — Спасибо, Фил, — сказала я вполне искренне. — Я как раз этого и добивалась.       Собирая чемодан, я слышала, как Рене рыдает в спальне. Мне почти стало её жаль. Но она плакала не потому, что я изменилась или уезжала. Её терзало то, что она не могла меня контролировать, и больше некому о ней заботиться. А я не хотела подчиняться.       На следующее утро я уехала в Форкс в компании новоявленного отца.       Чарли, увидев меня на пороге, на секунду замер, а потом спросил:       — Ты покрасилась?       — Да.       — Тебе идёт, — сказал он, забирая чемодан.       Вот что значит взрослый мужчина. Никаких истерик. Всё по делу. Мы точно поладим.