Отражение для двоих

      Когда мы въехали в Форкс, я ожидала увидеть унылый, промозглый город, где дождь идёт девять месяцев в году, а люди ходят с кислыми лицами. Именно так описывала его Рене. Она предупреждала: «Там скучно, Белла. Ты пожалеешь. Ничего нет, одни деревья». Почему-то я ей не верила. И оказалась права.       Форкс встретил меня мелким, тёплым дождём с ароматом хвои и влажной земли. И я вдруг поняла, как сильно скучала по этому запаху. По сырости. По серому небу, которое не давит, а укрывает, словно одеяло.       Мы ехали по главной улице. Невысокие дома, зелень, тёмные, поросшие лесом горы на горизонте. Никаких кактусов и выжженной земли. Всё живое и дышащее.       — Ты как? — спросил Чарли, косясь на меня.       — Хорошо, — сказала я, улыбаясь. — Очень хорошо.       Он удивился. Наверное, ожидал, что я буду капризничать или ностальгировать по Фениксу. Феникс был для меня чужим городом, а здесь я почувствовала что-то родное.       Я никогда не была здесь раньше. Но лес напоминал мне Псковскую область. Дождь — Питер.       Когда мы подъехали к дому Чарли, я вышла из машины и вдохнула полной грудью. Воздух был влажным, прохладным, с горчинкой прелых листьев. Где-то вдалеке кричала птица. На крыльце сидел чей-то рыжий кот и смотрел на меня с ленивым любопытством.       — Идём, — позвал Чарли. — Покажу твою комнату.       Комната оказалась маленькой, с окном во двор. Обои в цветочек, старая узкая кровать, письменный стол у стены. Ничего лишнего. Никакой розовой пошлости, никаких постеров с мальчиками-певицами. Пустая комната, готовая стать моей.       Я поставила сумку на пол и подошла к окну.       За окном дождь и лес. Красота. Никаких соседей, орущих на всю улицу. Никаких машин с пищащими сигнализациями. Никакого Фила, который пытается «замутить» со мной разговор о бейсболе. Я ничегошеньки не смыслила в бейсболе.       — Я не успел поменять кровать, — сказал Чарли, стоя в дверях. — На днях съездим в Порт-Анджелес и купим тебе всё необходимое.       — Спасибо, что принял меня, — я обернулась и улыбнулась. — Это мелочи.       Он смутился, кивнул и вышел. Я осталась у окна.       Форкс оказался не скучным и не унылым. Мне он понравился. Здесь можно было затеряться, можно было перестать притворяться. Просто прожить спокойно несколько лет до совершеннолетия.       Я провела пальцем по стеклу, рисуя закорючку на запотевшей поверхности.       «Спасибо, — подумала я. — Спасибо, что есть такое место».       И дождь за окном, казалось, зашелестел тише, словно соглашаясь.       Но благодарность не заглушала главного вопроса, который сверлил мозг каждый день, каждую ночь, каждую свободную минуту: Почему я тут, а не лежу в могиле? Я должна была узнать правду.       И я решила, что после того, как стану совершеннолетней, то сразу поеду в Россию. В Псков. Чтобы найти Никиту и узнать, все ли с ним в порядке. А ещё найти себя. Элину Полякову. Узнать, что с ней случилось. Умерла она в том вагоне или выжила? Или её тело уже похоронено, а душа здесь, в чужом теле? А может, Белла заняла мое место?       Вопросов было больше, чем ответов. Но теперь у меня была цель, и это придавало сил.       Первый вечер в Форксе прошёл в тишине. Мы с Чарли ели пиццу перед телевизором и смотрели какой-то старый фильм. Он не задавал лишних вопросов. Я не предлагала ответов. Два человека, которые могли жить рядом, не мешая друг другу.       Ночью дождь перестал. Я выглянула в окно — небо было чёрным, ни звёзд, ни луны. Где-то там, за тысячи километров, в Пскове, спал мой сын. Я представила его лицо и заплакала. Впервые с того дня, как очнулась в больнице Феникса. Тихо, в подушку, чтобы Чарли не услышал.       А потом я уснула.       В ту ночь мне снился Псков. Наш район на окраине: серые дома, знакомый двор, где асфальт потрескался, а лужи никогда не высыхали до конца. У подъезда стоял велосипед Никиты с перекошенным рулём, как будто он только что бросил его и убежал.       Дверь в подъезд открылась сама, без ключа. Внутри пахло сыростью, влажной штукатуркой. Лампочка под потолком мигала, растягивая тени. Я шла медленно, прислушиваясь к шагам, они отдавались слишком громко, будто подъезд был пуст уже много лет.       На нашем этаже было тихо.       Дверь в квартиру оказалась приоткрыта. Я толкнула её, и она скрипнула так, как скрипела всегда. Всё стояло на своих местах: уродливые обои, которые я не успела переклеить, ковёр, даже чашка на кухонном столе, как будто время здесь остановилось.       — Никита? — позвала я.       Ответа не было.       Я пошла по коридору, чувствуя, как внутри поднимается странная тяжесть. Дверь в комнату была закрыта. Я знала, что за ней, но всё равно замерла на секунду, прежде чем открыть.       Комната встретила меня пустотой.       Ни звука, ни движения. Только его рисунок красками на стене. Солнце, дом и три фигурки: мама, папа, сын. Папа был перечёркнут чёрным фломастером.       Я подошла ближе. Провела пальцами по стене, краска вдруг оказалась влажной, будто рисунок только что появился.       — Это потому что папа ушёл на небо, — тихо сказал Никита за моей спиной.       Я резко обернулась.       Он стоял в дверях такой же, каким я его помнила, только лицо было слишком спокойным. Не по-детски спокойным.       — Ты почему один? — спросила я, но голос прозвучал глухо, как будто не мой.       Никита пожал плечами и посмотрел куда-то мимо меня.       — Ты же тоже ушла.       И тут я проснулась в холодной испарине.       — Элла, — голос Чарли выдернул меня из сна. — Ты кричала…       — Кошмар приснился.       — Ты звала кого-то по имени Никита? — осторожно спросил Чарли.       — Я не помню, кто это… Прости, что разбудила. Пошли завтракать.       Утро в доме Чарли Свона начиналось с кофе. Он был паршивым, поэтому стоило купить в следующий раз другой. Я спустилась на кухню и обнаружила, что холодильник почти пуст: пара банок пива, засохший сыр, йогурт с истекшим сроком годности и три яйца. Чарли, как выяснилось, не умел готовить совершенно. Ноль. Его кулинарный репертуар ограничивался яичницей, макаронами с сыром из коробки и пиццей на заказ.       И это был его единственный недостаток.       Чарли был замечательным человеком: честным, терпеливым и ненавязчивым. Он не совал нос в чужие дела и не задавал лишних вопросов. Чарли работал шерифом: ловил браконьеров, разбирался с пьяными драками по пятницам, носил неизменные клетчатые рубашки с джинсами, пил кофе литрами и никогда не жаловался. Идеальный сосед для меня.       Я открыла шкафчики и неожиданно обнаружила пакет муки с подходящим сроком годности, но так и не открытым. Соль, сахар, сода. Молоко? В холодильнике нашёлся почти полный галлон. Яйца всего три штуки.       Решение пришло само собой. Блины. Я пекла для Никиты по воскресеньям. Это был наш ритуал. Тётя Тома научила меня этому рецепту, когда мне было двенадцать. С тех пор я могла печь их с закрытыми глазами.       Я пекла и вспоминала, что Никита любил блины со сгущёнкой, а Алексей со сметаной.       — Что это? — раздался голос Чарли.       Я обернулась. Он стоял на пороге кухни в старой футболке и тренировочных штанах. Смотрел на стопку блинов на тарелке с таким выражением, будто увидел инопланетный корабль.       — Блины, — ответила я, переворачивая очередной.       — Блины? — он подошёл ближе. — Они… тонкие.       — Да, такие, — я пожала плечами. — Русский рецепт. Нашла в кулинарной книге и давно хотела попробовать. Тебе повезло, ты первый дегустатор.       Чарли посмотрел на блины, потом на меня, потом снова на блины.       — Пробуй, — попросила я.       Сел за стол, взял тарелку, положил на неё два блина, а потом просил:       — А что к ним полагается?       — Сметана, мёд, варенье, — перечислила я. — Но у тебя в холодильнике только джем апельсиновый.       — Пойдёт.       Он намазал блин джемом, свернул трубочкой и откусил. Жевал медленно, задумчиво. Я замерла в ожидании.       — Вкусно, — сказал он наконец. — Когда тонкие, даже вкусней.       Я выдохнула.       — Рада, что понравилось. Значит, по воскресеньям у нас русские блины на завтрак.       Мы сели завтракать. Я пила чай, он свой вечный кофе. В доме было тихо и спокойно. Идеально. Но я думала о том, что мне придётся учиться готовить заново. Блины — это хорошо, но что, если я захочу сварить борщ? Или слепить пельмени? Чарли точно решит, что я окончательно тронулась. Американцы не едят борщ. Они не знают, что такое гречка. Они кладут сахар куда попало и солят мало. Надо будет купить поваренную книгу. Нет, борщом я всё же его однажды накормлю. Уверена, что Чарли оценит.       Я не знала, что они едят на завтрак. Не знала, что такое «бейкон» и почему его жарят до хруста. Не знала, как заказать пиццу, чтобы не ошибиться с начинкой. В Москве и Петербурге уже были пиццерии, но не помню, чтобы была там хоть раз.       Мне предстояло выучить чужую культуру, кухню, традиции, привычки. Потому что если я хочу не выделяться, то должна есть то же, что и они. Жить как они.       Но по воскресеньям у нас день блинов и точка.       Чарли съел три блина и попросил добавки. Я улыбнулась. Может быть, всё не так плохо.       Когда мы закончили с завтраком, мой новый сосед сказал:       — Я устроил тебя в школу. Завтра первый день. Если захочешь подождать неделю — не вопрос. Они знают про травму и готовы идти на встречу.       — Нет, — я отодвинула пустую чашку. — Завтра так завтра.       Он кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.       Школа. Десятый круг ада.

***

      Первый день в школе Форкса. Середина марта. В Фениксе я не успела походить в школу, потому что приходила в себя после аварии. Сегодня мой дебют.       Я стояла у двери, крепко сжимая лямку рюкзака, так что костяшки побелели от напряжения. Мелкий дождь моросил на лицо, а светлые волосы намокли и потемнели у корней. Чарли бросил на последок: «Удачи», оставив одну среди этого кошмара.       На самом деле я не хотела удачи. Мне хотелось проснуться в своей постели в Пскове и услышать, как Никита гремит посудой на кухне. Но вместо этого я оказалась перед школой в незнакомом городе, в чужом теле, пытаясь вспомнить расписание уроков, которое вчера вечером выучила наизусть.       Английский. История. Математика. Биология. Физкультура.       Я стояла перед дверью школы и чувствовала себя так, будто меня выбросили на необитаемый остров без карты и компаса.       Чарли считал, что я справлюсь. Он не понимал, что «справиться» для меня означало не просто вписаться в новый коллектив. Это означало притворяться, что я знаю то, чего не знаю. Что я помню то, чего никогда не учила.       Я окончила советскую школу в Пскове в 1987 году еще до рождения Беллы Свон. Семнадцать лет назад. Семнадцать лет — это целая жизнь. Я успела поступить в медицинский, стать хирургом, выйти замуж, родить сына, похоронить мужа, умереть в метро и воскреснуть в теле американской старшеклассницы. А теперь от меня требовалось вспомнить, как решать квадратные уравнения. А это было посложней большинства предыдущих пунктов.       Какие квадратные уравнения? Я в последний раз видела их, когда Брежнев был у власти.       Я толкнула дверь и вошла в коридор.       Шкафчики, которых у нас никогда не было, цветные плакаты на стенах. Голоса звучали слишком громко, слишком быстро, слишком по-английски. Я понимала слова — мозг, кажется, адаптировался, осталась память тела от Изабеллы, но грамматика… Боже, эта грамматика выламывала мне мозг.       В моей голове русский язык был выстроен как крепость: падежи, склонения, ударения. А английский напоминал кашу, которую кто-то перемешал и сказал: «Ну как-нибудь разберись, Эль». Я могла объясниться благодаря тому, что Белла говорила на английском с рождения. Но когда дело доходило до письменных заданий… Я чувствовала себя первоклассницей.       «She go», «I have went», «he don't» — эти ошибки лезли из меня, когда я нервничала. Вчера Чарли попросил меня написать записку в школу вместо него, и я выдала нечто вроде: «My daughter Ella was sick yesterday, she feel better now». Чарли прочитал, покраснел и сказал: «Я перепишу». Мне было стыдно. Взрослая женщина, врач, а не могу связать двух слов без ошибок.       Я пыталась понять американских подростков, как себя вести, о чём говорить, как одеваться. Думала, что знаю достаточно, потому что смотрела тупые фильмы вроде «Американский пирог» и «Блондинка в законе», но теория и практика оказались разными вещами.       Американские подростки, как я поняла, жили в каком-то другом мире. Их заботили вечеринки, отношения, колледж. Они обсуждали, кто с кем встречается, кто кого бросил, школьную газету и выпускной… Их проблемы были важными для них, но для меня они казались… мелкими. Ненастоящими.       Я не могла вписаться, даже не пыталась. Но мне нужно было хотя бы не выделяться. Не привлекать лишнего внимания. Хотя ультракороткая клетчатая юбка в складку и объемный свитер смотрелись вполне неплохо на фоне остальных. Хоть тут я угадала. Изучение поведения американских школьников напоминало учение языка чужой цивилизации.       Первым уроком была английская литература. Я вошла в класс, держа перед собой расписание, и остановилась на пороге.       Её я узнала сразу.       Короткие тёмные волосы, острая линия скул, глаза огромные, светло-карие или янтарные, с каким-то вечным любопытством. Она сидела за второй партой у окна и что-то рисовала в блокноте. Лёгкая, изящная, с кукольными чертами лица.       Алиса.       Я замерла. В горле пересохло. Сердце забилось где-то у горла.       «Не может быть, — пронеслось в голове. — Не может быть».       Но это была она. Я узнала бы её из тысячи, хотя встречалась лично только с ее трупом при опознании. И даже в посмертии она была красивой.       В прошлой жизни её звали Алисой, и она была любовницей Алексея.       Они погибли вместе в той машине. Алиса сидела на пассажирском сиденье. После похорон я нашла в его телефоне переписку. Она писала ему, но часто её сообщения казались бредом. Позже выяснилось, что Алиса страдала шизофренией и лечилась у психиатра. Её отец, известный питерский ювелир, сам сдал дочь в клинику, откуда та сбежала, закрутив роман с одним из санитаров. Алиса была значительно моложе Алексея, ей было всего девятнадцать, кажется. Они познакомились в баре на Сенной, после того как она сама к нему подсела. Большинство из этой истории мне поведал ее отец, когда мы вместе ходили на опознание.       И вот теперь Алиса сидит передо мной вполне себе живая.       — Мисс Свон? — голос учительницы вывел меня из оцепенения. — Вы проходите?       Я моргнула и сделала шаг вперёд. Потом ещё один.       Свободных мест было немного. Я села через ряд от неё, чтобы не смотреть в её сторону. Но я всё равно видела её краем глаза. Она не смотрела на меня, продолжая что-то рисовать и совершенно не слушая урок.       «Это не она, — сказала я себе. — Алиса мертва, а эта девочка просто похожа на нее. Очень похожа».       Учительница раздавала задания. Я взяла свой листок, но даже не прочитала его. Просто смотрела в одну точку.       «Что ты здесь делаешь? — мысленно спросила я. — Ты пришла напомнить мне о том, что я пытаюсь забыть? Или ты тоже каким-то чудом здесь оказалась? Что происходит вокруг? Может, я все же умерла. Тогда я точно в аду!».       Алиса — та, которая сидела в двух метрах от меня, вдруг повернула голову. На секунду наши взгляды встретились. Её глаза расширились от удивления, будто она увидела что-то неожиданное. Я первая отвела взгляд.       «Не смотри на неё, — сказала я себе. — Не думай о ней. Она — не твоя боль. Она просто девочка из школы».       Но боль была. Глухая, ноющая, которую я засунула глубоко внутрь год назад. Она не прошла, а просто ждала своего часа.       Урок тянулся бесконечно. Я не запомнила ни слова. Перед глазами был только её профиль в окне.       Учительница, миссис Бёрк, дала задание: написать эссе на тему «Какой персонаж из прочитанного вам ближе всего и почему». Я запаниковала. Я не читала американских школьных книг. Я читала Чехова, Булгакова, Ахматову. Последний раз я открывала учебник литературы, когда училась в десятом классе, и это был «Евгений Онегин».       Я подняла руку и спросила:       — Можно писать о русском авторе?       Миссис Бёрк удивлённо посмотрела на меня.       — О каком?       — О Чехове. «Дама с собачкой».       Она помолчала, потом кивнула:       — Хорошо. Почему нет? Любите русскую литературу, мисс Свон?       Я кивнула и мысленно выругалась. Чехов на английском — это издевательство. Но я села и написала. Про Гурова, про Анну Сергеевну, про любовь, которая приходит слишком поздно. Я старалась не делать ошибок, но они лезли, как тараканы. «He meet her», «they was happy», «she don't know».       Когда я сдала листок, миссис Бёрк пробежала его глазами и сказала:       — Содержание отличное. Но грамматика… Мисс, вам нужно подтянуть грамматику.       — Знаю, это всё последствия черепно-мозговой травмы. В голове каша, простите.       Когда прозвенел звонок, я вскочила первой. Я вылетела в коридор и прислонилась к стене. Дышать было трудно.       — Ты в порядке? — раздался мелодичный голос прямо надо мной.       Я подняла глаза. Передо мной стояла она. Алиса Борисова, чтоб ей было даже на том свете неладно.       — Ты побледнела, — сказала она. — Воды принести?       Я смотрела на неё. Вблизи сходство было ещё сильнее. Та же родинка над губой. Тот же разрез глаз. Меня замутило еще сильнее.       — Нет, — ответила я. Голос прозвучал хрипло. — Со мной всё в порядке.       — Ты уверена? — она наклонила голову, заглядывая мне в глаза. — Я Элис, кстати.       — Уверена, — я выпрямилась и заставила себя улыбнуться. — Спасибо, Элис. Пойду, у меня следующий урок.       Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, но я чувствовала её взгляд на своей спине.       Следующим уроком была математика. Алгебра.       Я села за парту, открыла учебник и… ничего не поняла.       Не то чтобы я не знала математику. Считала проценты, дроби, пропорции. В медучилище мы проходили медицинскую статистику. Но то, что здесь называлось алгеброй, выглядело как инопланетное письмо. Эти «x» и «y», эти функции, эти графики — я забыла всё. Совсем. Потому что семнадцать лет не пользовалась.       Учитель, мистер Хилл, написал на доске уравнение:       3x + 7 = 22       Я смотрела на него и лихорадочно вспоминала, что такое «x». Переменная. Неизвестное. Надо найти. Перенести. Разделить. В голове всплыли обрывки уроков из далёкого прошлого — доска, мел, учительница тётя Люда с указкой. Я решила: x = 5. Правильно? Вроде да.       Мистер Хилл подошёл ко мне, посмотрел в тетрадь.       — Правильно, — сказал он. — Но ты не показала решение.       — Я решила в уме, — ответила я.       — В следующий раз пиши действия.       Я кивнула. В уме я решила потому, что не помнила, как правильно оформлять. В моей советской школе мы писали «3x = 22 — 7, 3x = 15, x = 5». Здесь, кажется, требовалось что-то другое. Или то же самое? Я не знала.       Американская система оценок — это отдельный кошмар.       A, B, C, D, F. Я не понимала, что означает каждая буква. Кто-то объяснил: A — отлично, B — хорошо, C — удовлетворительно, D — плохо, F — провал. Но для меня это было как азбука Морзе. Я привыкла к пятёркам, четвёркам, тройкам. Здесь всё было иначе.       В первый же день я получила свою первую оценку — за тест по истории Америки. Я не знала истории Америки. Я знала историю СССР. Я могла рассказать о Куликовской битве, о Петре Первом и революции. Но кто такой Бенджамин Франклин? Что такое Бостонское чаепитие? Почему я должна знать, кто написал Декларацию независимости?       Я получила D. И то благодаря соседке по парте. Кажется, ее звали Джессика.       Учитель мистер Флетчер спросил меня про Декларацию независимости.       — Мисс Свон? Вы слушаете?       — Да, — сказала я. — Но я не знаю ответа.       — Вы не знаете, кто написал Декларацию независимости?       — Джефферсон, — подсказала Джессика тихо.       — Джефферсон, — повторила я.       Мистер Флетчер покачал головой.       — Читайте учебник, мисс Свон. Читайте внимательно.       Я сжала ручку так, что она хрустнула. Джессика мне ободряюще улыбнулась.       Биология была моим единственной отдушиной. Здесь я хотя бы понимала, о чём идёт речь. Клетки, митохондрии, ДНК.       Я сидела рядом с парнем по имени Тайлер Кроули, который, кажется, пытался со мной флиртовать. Тайлер болтал о какой-то вечеринке, я кивала, не слушая.       Какой-то рыжеволосый парень, сидящий возле окна, смотрел в мою сторону. Я поймала его напряжённый пристальный взгляд и закатила глаза. Кажется, он один из тех загадочных богатеньких мальчиков, которые думают, что мир вращается вокруг них. У меня не было желания участвовать в этих играх.       Я отвернулась к соседу.       — …а потом Джессика сказала, что это была самая крутая вечеринка в году. Ты придёшь?       — Посмотрим, — ответила я, на самом деле не собираясь ни на какую вечеринку.       Тайлер разочарованно вздохнул.       Мистер Баннер начал лекцию о клеточном дыхании. Я слушала вполуха, потому что знала эту тему наизусть. Гликолиз, цикл Кребса, электрон-транспортная цепь. Всё это было знакомо, как алфавит.       Я смотрела в окно, как дождевые капли барабанят по окну.       Интересно, как там Никита? Какие у него оценки? Не обижают ли его в школе? Я представила его лицо, и сердце болезненно сжалось. Настроение окончательно испортилось.       — Мисс Свон? — голос мистера Баннера выдернул меня из мыслей.       — Да?       — Не могли бы вы объяснить, что происходит в митохондриях?       Я выдохнула. Лёгкий вопрос.       — В митохондриях происходит окислительное фосфорилирование. В процессе переноса электронов по дыхательной цепи создаётся протонный градиент, который используется АТФ-синтазой для синтеза АТФ. Также там работает цикл трикарбоновых кислот, поставляющий восстановленные коферменты.       Учитель удивлённо поднял брови.       — Очень подробно, мисс Свон. Этого нет в учебнике.       — Увлекаюсь биологией, — ответила я.       Тайлер посмотрел на меня с открытым ртом. Я не обратила внимания. Краем глаза я заметила, что рыжеволосый парень всё ещё смотрит в мою сторону. Теперь он выглядел… озадаченным? Он реально думал, что я безмозглая блондинка?       В конце урока я собрала вещи и направилась к выходу.       Пока я шла к выходу, то снова заметила рыжеволосого. Он стоял у своего шкафчика и смотрел на меня. Я прошла мимо, не замедляясь. Маленькие мальчики меня не интересуют.       Физкультура, боже упаси. Хорошо, что у меня было освобождение до конца года из-за аварии.       Я чувствовала себя чужой: в школе, в стране, в этом теле. Меня поддерживала лишь мысль о том, что однажды я уйду отсюда. Что эта школа не навсегда. Мне нужно просто немного продержаться.       Это случилось в конце этого бесконечно длинного кошмарного дня. Ланч я умудрилась пропустить, потому что искала библиотеку и потерялась между корпусами. Кто придумал в школе эти корпуса?       Я шла из библиотеки с учебниками за прошлые классы. Хотела быть в курсе, что они проходили в предыдущие годы и как программа отличалась от советской, чтобы не выглядеть совсем уж глупо. В коридорах уже было пусто, большинство учеников разошлись по домам. Я шла не спеша, потому что сильный дождь за окном навевал тоску, а Чарли еще не успел приехать за мной. Я люблю дождь, но не такой сильный и промозглый.       И тут я заметила его.       Он стоял у выхода, прислонившись плечом к стене, словно поджидая кого-то. За стеклом текла вода, скрывая лес серой завесой. Он был высоким, точно таким, каким я его запомнила. Светлые волосы доходили до середины шеи. Я не помнила у него таких длинных волос. Широкие плечи, узкие бёдра. Он стоял неподвижно, но в его позе было что-то… напряженное. Какой же он молодой! Я почти уже не помнила его таким.       Я остановилась.       Он повернул голову.       И мир перестал существовать.       Я смотрела на него, и сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так часто, что зашумело в ушах. Книги выпали из рук и с гулким стуком разлетелись по полу. Я этого даже не заметила.       Но он не улыбнулся, а просто смотрел на меня в ответ. И в его глазах, каких-то неестественных и чужих, было болезненное узнавание. Он меня узнал.       Я не могла дышать.       «Алексей», — пронеслось в голове. — «Алексей, это же ты? Ты тоже жив?»       Я сделала шаг вперёд. Потом второй. Я не чувствовала пола, не видела ничего, кроме его лица.       — Лёша, — прошептала я. Голос сорвался, прозвучал хрипло, почти беззвучно.       Он не ответил. Его лицо оставалось неподвижным, но я заметила, как на его челюсти дёрнулся мускул. Пальцы сжались в кулаки.       Я подошла почти вплотную. Он был выше меня на голову, и мне пришлось запрокинуть лицо.       — Ты не Алексей, — сказала я наконец громко.       Он открыл рот. Его низкий голос прозвучал так тихо, что я едва расслышала:       — Нет.       Одно слово. Одно короткое слово, и мир рухнул. Я отшатнулась. Это было похоже на удар. Будто из-под ног выдернули почву.       — Я Джаспер. Джаспер Хейл.       Джаспер. Имя никак не откликнулось во мне.       — Извини, — выдохнула я. — Я, должно быть, обозналась.       Я замолчала. Стыд обжёг щёки. Какая же я дура. Конечно, это не он. Алексей мёртв. Он умер год назад, а я просто сошла с ума от тоски. Увидела знакомые черты и решила, что это чудо.       Чудес не бывает. А я в аду.       — Извини, — повторила я, отступая. — Я обозналась. Прости.       Я отступила на шаг, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Стыд и боль смешались в одно тягучее, липкое чувство, которое поднималось от желудка к горлу. Я хотела провалиться сквозь землю. Или сквозь этот дурацкий линолеум школьного коридора.       Джаспер не шевелился. Он смотрел на меня пристально, словно я была не человеком, а тайной, которую он не мог разгадать. Его глаза, неестественно золотистого оттенка, не отпускали меня.       — Твои книги, — сказал он тихо и наклонился.       Я и не заметила, как он оказался рядом, как поднял с пола учебники один за другим. Он сложил их в стопку и протянул мне.       — Держи.       Я взяла книги, стараясь не касаться его пальцев. Но он сам убрал руки, не дожидаясь, пока наши пальцы соприкоснуться.       — Спасибо, — выдавила я. — Мне… мне пора.       — Я не хотел тебя пугать, — добавил он. — Просто ты…       — Привет, Изабелла! — раздался звонкий голос откуда-то сбоку.       Я вздрогнула. Из-за угла вынырнула Элис, та самая девушка, которую я уже видела на английском. Ну что за сука судьба!       Элис остановилась в шаге от нас, перевела взгляд с меня на Джаспера и обратно.       — О, вы уже знакомы? — спросила девушка, и в её голосе прозвучало искреннее любопытство.       — Да, — ответил Джаспер, не глядя на неё. — То есть нет. Случайно столкнулись.       — Ясно, — Элис улыбнулась мне, и в её улыбке было что-то гипнотическое. — Ты помнишь меня, я Элис. Мы вместе ходим на английскую литературу. Ты сегодня выглядела немного потерянной. Всё в порядке?       Я кивнула, не в силах выдавить ни слова. Элис. То же имя. Та же внешность. Мир снова начал расплываться.       — Ты ведь Изабелла Свон? Дочь шерифа?       — Элла. Мне нравится Элла, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Элис удивлённо подняла брови.       — Хорошо, Элла. Извини, я не знала.       Джаспер, который до этого стоял неподвижно, резко повернул голову в мою сторону. Его взгляд стал острее.       — Элла? — переспросил он, и в его голосе появилось что-то, чего я не могла определить.       — Да, — сказала я, чувствуя себя мышью, за которой наблюдают два кота. — Что-то не так?       — Нет, — ответил он слишком быстро. — Всё в порядке. Красивое имя.       Элис посмотрела на него, в её глазах мелькнула искра, отдаленно напоминающая ревность. Она вдруг шагнула ближе и взяла Джаспера под руку. Жест был собственническим, почти демонстративным.       — Джаспер мой парень, — сказала Элис, и в её тоне прозвучала лёгкая гордость.       Я смотрела на их сцепленные руки. На её пальцы, обвившие его предплечье. На то, как он не отстранился. Как стоял, принимая это, будто так и надо.       Внутри меня что-то соврвалось в пропасть. Не ревность. Нет. Что-то другое. Более древнее. Более темное. Я никогда не была хорошой девочкой, и в виде трупа она мне нравилась гораздо больше.       Алексей. Его любовница. Алиса. Они погибли вместе в машине. А здесь они снова были вместе. Живые. Молодые. Счастливые.       — Вы отличная пара, — сказала я, и голос прозвучал как сквозь вату.       В ушах зашумело, как тогда, в метро, перед взрывом. Я чувствовала, как немеют пальцы, как холод поднимается от ног к груди.       «Только не сейчас, — подумала я. — Только в обморок не упади. Не тут, Элина».       — Элла? — голос Джаспера прорвался сквозь шум. — Ты бледная.       — Всё хорошо, — прошептала я. — Мне просто нужно… нужно… на воздух…       Я не договорила. Книги снова выпали из рук. Я не услышала их стука. Перед глазами поплыли тёмные круги. Я увидела, как Джаспер сделал шаг в мою сторону, как Элис что-то сказала, а потом мир погас.       Последнее, что я осознала — это чьи-то руки, подхватившие меня за секунду до того, как колени коснулись пола.       И шёпот над ухом:       — Элла.       Но чей это был шёпот — Алексея, Джаспера или просто моей воспаленной фантазии, я уже не поняла.