Отражение для двоих

      Я вышла из больницы поздно, смена затянулась, и последний час я провела, помогая Карлайлу разбирать бумаги, которые накопились за неделю, и обсуждая снимки КТ одного пациента, при этом потеряв счет времени. Мы даже умудрились поспорить, он настаивал на новообразовании, я была убеждена, что там абсцесс, и, кажется, выиграла. Голова гудела, ноги ныли, и единственное, чего мне хотелось, это доползти до кровати и забыться сном без сновидений.       Эдвард ждал меня у входа. Прислонившись плечом к двери своего Volvo и скрестив руки на груди, он выглядел как статуя. Бледный, неподвижный, с лицом, на котором застыло выражение, будто он только что узнал о чьей-то смерти.       — Привет, — сказала я, останавливаясь перед ним. — У тебя такой вид, словно кто-то умер.       Каллен промолчал. Я вгляделась в его лицо и поняла: что-то случилось. Что-то весьма серьёзное.       — Значит, вы поговорили с Джаспером, — произнесла я медленно, догадавшись, что без него тут не обошлось. — И поделили меня.       Эдвард помрачнел ещё сильнее. Я даже не думала, что это возможно, но его лицо стало совсем каменным.       — Мы не делили тебя, Элла.       — Нет? — Я скрестила руки на груди, зеркально повторяя его позу. — Тогда почему ты стоишь здесь с видом наёмного убийцы, который только что получил заказ на лучшего друга?       — Потому что я… — Он осёкся, не закончив фразу. — С тобой можно говорить серьёзно? Что ты знаешь о наемных убийцах?       Я многозначительно пожала плечами. Всего лишь пятнадцать лет жила с одним. Эдвард нахмурился и покачал головой.       — Джаспер сказал мне, что чувствует к тебе, — произнёс Эдвард наконец. — И я сказал ему, что чувствую я.       — О, отлично! — Я покачала головой. — Значит, я тема для обсуждения между братьями.       — Это не так.       — А как? Объясни мне, Эдвард. Я только что отпахала десятичасовую смену, у меня раскалывается спина, ноги гудят, и совершенно нет настроения разбираться в ваших странных играх. Вы вообще собирались спросить меня? Просто ради интереса, что чувствую я?       Голос предательски дрогнул, но остановиться я уже не могла.       — Хотя зачем? Вы же и так всё знаете лучше меня! Один читает мысли, второй эмоции… конечно. Наверняка вы уже всё решили, всё поняли и всё разложили по полочкам!       Эдвард сделал осторожный шаг ко мне, но я буквально почувствовала, как между нами сгустился воздух. Я была на взводе весь день, и теперь раздражение наконец нашло выход. Честно говоря, подвернись мне сейчас Джаспер, досталось бы ему гораздо сильнее.       — Элла…       — Нет, дай договорить! — перебила я, сжимая пальцы в кулаки. — Мне надоело ощущать себя каким-то… объектом обсуждения. Будто вы оба решили всё между собой, а меня просто забыли поставить в известность.       Эдвард нахмурился, устало потёр виски, словно у него на самом деле могла разболеться голова. Он явно чувствовал себя неловко во время этого разговора.       — Ты не приз, и никто тебя не делил, — спокойно сказал он. — По крайней мере, я точно в этом не участвовал. Джаспер просто сказал, что не станет ни на что претендовать. Он любит Элис. А я не хочу быть для тебя запасным вариантом.       Последние слова прозвучали неожиданно тихо. Я моргнула, будто только сейчас по-настоящему услышала его. Всё внутри резко осело. Внезапно раздражение, злость и обида предстали перед ним чем-то незначительным и необоснованным. В его голосе звучал какой-то мальчишеский страх оказаться недостойным и отвергнутым.       — Ты не запасной вариант, Эдвард, — произнесла я уже совсем другим тоном.       Он слабо улыбнулся уголком губ, но взгляд остался серьёзным.       — Но ты не готова к отношениям. Мы уже говорили об этом.       Я открыла рот, собираясь возразить, но Эдвард продолжил:       — Я не тороплю тебя, Элла. И не жду от тебя немедленного ответа. Если ты не выберешь меня… это будет больно, да. Но не неожиданно. Ты ничего мне не должна. Ни взаимности, ни обещаний. Я всё равно буду твоим другом.       И вот тогда что-то внутри меня дрогнуло окончательно. Я смотрела на него, такого собранного, спокойного, бережно относящегося к моим чувствам, и в груди разливалась щемящая, болезненная нежность.       Господи! Какой же он всё-таки хороший. Семнадцатилетний чуткий мальчик, которому однажды катастрофически не повезло. Эдвард будто навсегда застрял где-то посередине. Не юноша и не взрослый мужчина. В в нем странно уживались два разных состояния. С одной стороны, он был мальчишкой, полным первой настоящей любви, смущённым, ревнивым, неловким в своих чувствах. С другой — уставшим столетним старцем, который повидал слишком много и пережил столько, что давно разучился верить в возможность счастья для себя. В его взгляде проступала такая древняя усталость, что мне становилось не по себе. И, наверное, именно это пугало меня больше всего.       Эдвард был бесконечно одинок. Его окружала семья, люди, те, кто любил его. Но внутри себя он всё равно оставался один, словно запертый в бесконечной вечности, где время давно перестало идти нормально. Он мучился от невозможности двигаться дальше, взрослеть, меняться так, как меняются обычные люди.       И в этот момент мне отчаянно захотелось обнять его.       — Ты невозможен, Эдвард Каллен, — прошептала я.       — Ты повторяешься, Элина.       Я покачала головой, но губы сами собой растянулись в улыбке.       — Ладно, Каллен. Раз ты такой упёртый… Может, подвезёшь уставшую женщину домой?       — Сочту за честь. — Он обошел машину и открыл предо мной пассажирскую дверь. Я подошла к нему и поняла, что не могу больше ждать ни секунды.       — Эдвард.       Он посмотрел мне в глаза, будто пытался понять, не передумаю ли я в последний момент. А потом я сама подалась вперёд, медленно подняла руки и обхватила его лицо ладонями.       Кожа под пальцами была прохладной. И я поцеловала его. Не так, как тогда в коридоре школы, когда внутри всё смешалось в отчаяние и глупое желание хоть кому-то что-то доказать. По-настоящему.       Это был взрослый, медленный, глубокий поцелуй. Такой, в котором не было спешки или сомнений. Так целуют, когда точно знают, чего хотят.       Эдвард замер всего на мгновение, словно не поверил, что это происходит на самом деле. Он осторожно притянул меня ближе и наконец ответил на поцелуй. Из головы буквально вылетели все претензии, которые я только что вываливала ему в лицо, остались лишь прохладные пальцы у меня на талии и ощущение, что внутри наконец что-то встало на своё место.       Когда мы наконец отстранились друг от друга, между нами повисло тяжёлое дыхание. Эдвард всё ещё держал меня в объятьях, не в силах отпустить. В его глазах было столько ошеломления и неверия, что я невольно улыбнулась.       Я провела большим пальцем по его щеке и, едва касаясь губами его губ, прошептала:       — Ну вот… Ты всё-таки научился целоваться, Эдвард. Но немного практики никому не помешает…       Вампир посмотрел на меня так, будто пытался понять, не послышалось ли ему. А потом рассмеялся чуть хрипловато, но удивительно живо. Этот смех словно окончательно стёр напряжение, которое все же оставалось между нами.       — Практики? — переспросил он с едва заметной улыбкой.       — Возможно, — пробормотала я, не сумев сдержать ответную улыбку.       Его глаза потемнели, став почти черными в приглушённом свете уличных фонарей. И в следующий момент он снова поцеловал меня. Гораздо увереннее, чем в прошлый раз, словно наконец поверил, что я действительно рядом. Его рука скользнула по моей спине, притягивая ближе, а моё сердце забилось где-то в горле.       Поцелуй стал глубже, теплее, медленнее. Это определённо был поцелуй, полный счастья. Я запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как они мягко поддаются моему прикосновению. Эдвард тихо выдохнул мне в губы, будто долго ждал этого момента. Господи. Господи! Кто бы мог подумать, что столетний вампир может выглядеть таким ошеломлённо счастливым всего лишь от того, что его целуют в ответ. Я чувствовала себя совратительницей маленького мальчика.       Я нехотя отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Эдвард всё ещё держал меня в объятиях, и выражение у него было такое ошеломлённо-счастливое, что я невольно улыбнулась.       — Знаешь, Каллен… Ты прямо растёшь в моих глазах.       Он вопросительно приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло привычное ироничное любопытство.       — Да? И в чем же именно?       Я сделала вид, что задумалась.       — Ну… Во-первых, ты наконец научился нормально целоваться. Во-вторых, перестал пытаться жертвенно страдать каждую свободную минуту. Это уже серьёзный прогресс.       Эдвард тихо рассмеялся, притягивая меня в свои объятья, касаясь губами виска.       — Звучит так, будто ты мной почти гордишься.       — Возможно, совсем чуть-чуть.       На самом деле мне хотелось остаться так и дальше в его руках. Просто стоять рядом, слушать его редкие смешки, чувствовать осторожные прикосновения и не думать ни о чём. И желательно большую часть ночи. Возможно, мне даже хотелось чего-то большего невинных поцелуев, но, кажется, сам Эдвард не готов к такому повороту событий, и так позволив себе больше, чем когда либо с кем-то.       Я тяжело вздохнула и с явным сожалением уткнулась лбом ему в плечо.       — Но, к сожалению, Чарли сегодня дома, а мой человеческий организм всё ещё требует нормальной еды. В отличие от некоторых.       — Это серьёзное препятствие, — очень серьёзно согласился Эдвард.       Я фыркнула.       — Не смейся. Желудок уже минут десять угрожает мне голодной смертью.       — Хм. Значит, мне всё-таки придётся отпустить тебя.       В его голосе прозвучало такое искреннее сожаление, что я снова невольно улыбнулась.       — Да, придётся, — тихо сказала я, хотя сама уже совсем не хотела отстраняться.       Эдвард медлил ещё несколько секунд, словно тоже пытался выиграть немного времени. Его пальцы медленно скользнули по моей спине, будто запоминая это мгновение, а потом он всё-таки нехотя отпустил меня. Я подняла взгляд и поймала его непривычно счастливую улыбку. Точно мальчишка.       Я провела пальцами по его ладони, а потом переплела наши пальцы.       — Эдвард… Ты не запасной. Никогда больше так не думай, иначе я тебя поколочу.       Юноша тихо усмехнулся, но в этой улыбке всё равно мелькнула тень старой неуверенности, которую я уже успела заметить.       — И ещё, — добавила я уже тише. — Меня много лет никто не целовал так искренне. Не по привычке, приходя домой, оставляя на губах дежурный поцелуй…       В глазах Эдварда появилось столько эмоций сразу, что у меня перехватило дыхание. Он медленно коснулся костяшками пальцев моей щеки.       — Ты заслуживаешь, чтобы тебя так целовали постоянно, — произнёс он уверенно. — Каждый день. Так, чтобы ты никогда не сомневалась в том, как сильно тебя любят.       У меня защемило сердце от этих слов. Иногда Эдвард говорил вещи настолько искренне, что хотелось одновременно обнять его крепче и расплакаться. Поэтому вместо ответа я просто потянулась к нему снова и коротко поцеловала.       — Осторожнее, Каллен, — пробормотала я ему в губы. — Такими темпами я действительно привыкну к тебе.       — Я на это очень рассчитываю.

***

      Учебный год стремительно подходил к концу. Экзамены, бесконечные контрольные, нервная суета вокруг итоговых оценок — всё это казалось одновременно знакомым и каким-то нелепо далёким. Я так отвыкла от школьной жизни, что теперь порой чувствовала себя сторонним наблюдателем, случайно затесавшимся среди подростков, искренне переживающих из-за тестов и домашки.       Иногда на уроках я ловила себя на мысли: а зачем я вообще снова через это прохожу?       Хотя ответ был очевиден, но легче от этого не становилось. К счастью, большую часть экзаменов я всё же пережила без особых потерь, во многом благодаря Эдварду. Точнее, его почти маниакальной любви к объяснениям и тому, что он всерьёз возомнил себя моим личным репетитором. И, к сожалению, очень хорошим репетитором.       А учитель по биологии задержал меня после уроков, чтобы похвалить «выдающиеся способности к предмету». Я тогда едва удержалась от смеха. Знал бы он, откуда именно взялись эти способности.       Впрочем, школа в эти последние недели стала для меня не только местом экзаменов. Она стала местом, где мы с Джаспером старательно избегали друг друга.       После того разговора у меня дома на утро после вечеринки между нами повисла неловкость. Как будто мы оба поняли, что баланс окончательно нарушен, и теперь пытались удержать его хотя бы внешне. Если мы случайно пересекались, он отводил взгляд. Я тоже отводила в ответ. Никаких приветствий и вопросов о делах. Только сдержанные кивки издалека и быстрое исчезновение за поворотом. Если раньше я избегала его, то теперь это было обоюдно.       В столовой Джаспер садился в другом конце зала, рядом со своей семьей, и больше не смотрел в мою сторону. Я обычно сидела с Анжелой и Джессикой и делала вид, что мне интересно обсуждать планы на лето. Элис пару раз ловила мой взгляд и качала головой. Она всё понимала, наверное, даже лучше, чем мы сами. Слишком запутанно всё между нами. Проще было молчать и держаться на расстоянии. Но иногда в переполненном коридоре я чувствовала его взгляд на себе.       И всё же, когда последний звонок наконец отзвенел, а школьные коридоры начали стремительно пустеть, я почувствовала почти детское облегчение. Всё. Никаких уроков. Никаких домашних заданий. Никаких контрольных хотя бы ближайшие три месяца.       Только бесконечное лето впереди.       Эта мысль всё ещё казалась непривычной. За годы взрослой жизни я настолько отвыкла просто отдыхать, что перспектива безделья немного пугала. Поэтому бросать волонтёрство в больнице точно не собиралась. Мне действительно нравилось проводить время там, и, если быть честной, нравились наши бесконечные профессиональные споры с Карлайлом.       Но небольшой отдых я всё же заслужила. Поэтому через несколько дней собиралась улететь во Флориду к Рене. Она последние недели буквально обрывала мне телефон своими восторженными приглашениями и бесконечными сообщениями о том, что «мы обязательно должны провести лето вместе». В какой-то момент я просто поняла, что не могу ей отказать. Эта женщина, как ни крути, была матерью тела, которое я заняла, и, будучи матерью самой, я понимала ее желание увидеть дочь.       Да и, возможно, смена дождливого Форкса на солнце и шумные разговоры с Рене было именно тем, что мне сейчас нужно.       Рене теперь жила в Джексонвилле. Она уехала туда с Филом, с которым они наконец поженились, пару месяцев назад и регулярно звонила, заваливая меня вопросами о школе, о Чарли, о том, не встречаюсь ли я с кем-нибудь. Последний вопрос я обходила стороной, не объяснять же ей по телефону, что у меня на самом деле появился парень. Нет, это определённо был разговор для личной встречи.       Но если честно, я хотела к морю. Не к серому, холодному океану в Ла-Пуш, где волны бьются о камни и ветер пробирает до костей. К тёплому, синему, южному морю. К солнцу, которое греет кожу, а не просто светит сквозь тучи. К песку, по которому можно ходить босиком, не рискуя отморозить пальцы.       — Ты уверена, что хочешь ехать одна? — спросил Эдвард, когда я сообщила ему о своих планах. Он сидел на моей кровати и наблюдал за тем, как я метаюсь по комнате и собираю чемодан.       — Там много солнца, — напомнила я. — А ты не сможешь выходить на улицу. Люди увидят, как ты сверкаешь. К тому же не думаю, что Рене готова к тому, что я привезу бойфренда. Белле шестнадцать, не стоит забывать.       — Ты права, конечно. Я скучаю по солнцу, наверное, больше всего. Так устал жить в этих дождливых городках.       Я откинула футболку, которую собиралась положить в чемодан, и присела рядом с ним. Эдвард тут же обвил рукой мою талию и притянул ближе. Последние несколько недель наши отношения развивались на глазах у всей школы. Я потянулась к его губам, он ответил мягко, но с той сдержанной страстью, которая всегда была в его поцелуях. Мои пальцы скользнули по его груди, нащупывая пуговицы рубашки, и я, не прерывая поцелуя, мягко толкнула его, укладывая на кровать.       Эдвард позволил мне опрокинуть себя на смятое одеяло. Я оказалась сверху, мои волосы упали завесой по обе стороны от его лица, и он смотрел на меня снизу вверх золотистыми глазами, в которых читалось удивление пополам с чем-то более глубоким.       Я наклонилась и поцеловала его снова. Мои губы скользнули по его подбородку, по шее, по ключицам, туда, где рубашка уже была расстёгнута. Я целовала его холодную кожу и одновременно расстёгивала следующую пуговицу. Ещё одну. Дыхание Эдварда стало чаще. Мои пальцы добрались до пятой пуговицы, и я почувствовала, как его ладонь мягко, но твёрдо накрыла мою руку.       — Элина.       — Мм?       — Остановись.       Я подняла голову. Его лицо было напряжённым от какого-то панического страха. Словно он правда не знал, что делать с тем, что между нами происходит. Иногда я забывала, что Эдвард всё ещё… неопытен в этом смысле. Он девственник, чёрт возьми! И сейчас это почему-то не умиляло. Сейчас это бесило.       — Почему? — прошептала я, хотя уже знала ответ.       — Потому что я не хочу… — Эдвард осёкся, глядя в потолок. — Я не хочу, чтобы это случилось вот так, в спешке перед твоим отъездом. Как будто мы боимся, что не увидимся снова.       — А мы боимся? И я никуда не спешу сегодня, мой самолёт только послезавтра утром. Чарли нет, и целая ночь в нашем распоряжении. Что не так, Эдвард? Чего ты боишься? Я словно действительно семнадцатилетнего соблазняю.       Он посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден, но сказать его вслух было выше его сил. И это окончательно вывело меня из равновесия.       Я села рядом, сложив руки на груди.       — Знаешь, что самое обидное? — продолжила я тише, но жёстче. — Не то, что ты останавливаешься каждый раз, когда поцелуи выходят за рамки чего-то дозволенного у тебя в голове. Будто я сейчас делаю что-то… неправильное. Грязное. Как будто я тебя принуждаю или ломаю какие-то твои моральные установки.       Эдвард дёрнулся, словно от удара.       — Элина…       — Нет, послушай меня, — перебила я, уже не сдерживая эмоции. — Я не пытаюсь тебя торопить, но мне, чёрт побери, не шестнадцать и тебе тоже между прочим! И у меня есть определённые желания. Нормальные такие человеческие желания.       В комнате стало очень тихо. Я сглотнула, чувствуя, как злость постепенно смешивается с чем-то более уязвимым. Каллен дёрнулся снова, словно хотел возразить, но я подняла руку.       — Нет! Дай мне договорить!       Тишина стала плотной.       — Секс это нормально. Это часть отношений, если ты вдруг забыл. И самое абсурдное, — я чуть наклонила голову, глядя ему прямо в глаза, — что ты можешь читать мои мысли, понимать меня лучше, чем кто-либо… Но в этом вопросе ты вдруг делаешь вид, что я какая-то фарфоровая кукла, которую нельзя трогать.       Впервые за всё время нашего короткого романа я увидела настоящую внутреннюю борьбу между тем, как сильно он ко мне тянется… и тем, как сильно боится себе это позволить.       — Какая твоя главная проблема? — спросила я устало, когда поток слов иссяк.       — В каком смысле?       — В прямом. Что тебе мешает? Чужие мысли или жажда?       Эдвард помолчал. Я чувствовала, как его пальцы замерли рядом с моими.       — Всё вместе, — сказал он наконец. — Я слышу мысли всех вокруг. Все эти фантазии, желания… Порой довольно грязные. Мне не хочется идти у них на поводу.       — Совсем не хочется?       — Совсем.       Я повернула голову и посмотрела на него снизу вверх.       — То есть за сто два года ты ни разу не испытывал… влечения? Хоть к кому-нибудь?       — Я этого не говорил. Я говорил, что не хочу идти на поводу у чужих фантазий. Это разные вещи.       — Ты слышишь эти фантазии и тебе противно?       — Не всегда противно. Иногда просто скучно или грустно.       Я легла и перевернулась на бок, подпёрла голову рукой.       — Меня не так воспитывали, — добавил Эдвард, предвосхищая мой следующий вопрос. — Я родился в Чикаго в 1901 году. В моё время… некоторые вещи просто не обсуждались. Девушка, за которой я ухаживал бы в то время, должна была быть…       — Чистой? Невинной? Безгрешной?       — Примерно.       Я фыркнула.       — Тогда ты ошибся, я не такая. Но мое воспитание мало отличалось от твоего. Я тоже выросла в стране, где слово «секс» было под запретом. В Советском Союзе этой темы просто не существовало. По телевизору — производственная гимнастика, в газетах — трудовые подвиги, в кино — максимум целомудренные поцелуи. Я была комсомолкой, между прочим.       — Кем? — он приподнял бровь.       — Темный ты, Каллен. Участницей Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи. Это молодёжная организация при Коммунистической партии. Мы строили светлое будущее, собирали металлолом и не занимались сексом. Это, между прочим, порицалось.       — Но?       — Но люди как-то всё равно размножались. Удивительно, правда? — я усмехнулась. — Табуированная тема, а дети рождались. Потому что, знаешь, природу не обманешь. Ни партийными съездами, ни викторианской моралью. Эдвард, скажи, что тебя пугает, и мы решим вместе?       Эдвард долго молчал, глядя в потолок. Потом заговорил, и его голос звучал глухо, с той честностью, которая даётся только в самые уязвимые моменты.       — Я боюсь причинить тебе боль. Одного неверного движения хватит, чтобы сломать тебя в буквально смысле. Но главное, я боюсь, что моя жажда смешается с желанием. Что я не смогу отделить одно от другого. Что я посмотрю на тебя и увижу не любимую женщину, а добычу.       Я слушала затаив дыхание. Он говорил то, о чём, наверное, не рассказывал никому и никогда.       — Всё, что я знаю о желании и сексе, я узнал через чужие мысли. Через грязные фантазии людей, и это исказило меня.       Он замолчал, а потом добавил почти шёпотом:       — Я боюсь, что ты посмотришь на меня и увидишь монстра.       Я придвинулась ближе и взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть мне в глаза.       — Я не вижу монстра, Эдвард. Я уже жила с монстром, и ты определённо не он. Когда для тебя будет слишком, просто скажи… — Эдвард попытался что-то возразить, но я не дала ему сказать ни слова. Наклонилась и заставила замолчать поцелуем.       На этот раз он не отстранился.       Я почувствовала, как его сопротивление медленно тает. Как пальцы, только что сжимавшие мои плечи в попытке остановить, теперь скользнули по моей спине неуверенно, почти робко. Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза, и провела ладонью по щеке.       — Доверься мне, — прошептала я. — Просто доверься.       Я не торопилась. Не рвала пуговицы, как несколько минут назад. Вместо этого я медленно, одну за другой, расстегнула оставшиеся пуговицы на его рубашке. Мои пальцы скользнули по его груди, по холодной, гладкой коже, и я почувствовала, как Эдвард вздрогнул. Я наклонилась и поцеловала его туда, где у людей бьётся сердце, в ямку между ключицами, в изгиб шеи. Юноша дышал чаще, чем нужно вампиру, и его пальцы сжали простыню.       — Элина…       — Тсссс. — Я прижала палец к его губам. — Сегодня только ты. Ты сто лет ждал. Просто расслабься, Эдвард.       Я скользнула губами ниже, прокладывая дорожку из поцелуев по его груди, по животу. Он вздрагивал под моими прикосновениями. Мои пальцы расстёгнули ремень на брюках, и я услышала, как Эдвард судорожно втянул воздух. Я не останвилась, но каждое моё движение было мягким, осторожным, спрашивающим.       — Ты в порядке? — прошептала я, поднимая голову.       Эдвард смотрел на меня сверху вниз, и в его золотистых глазах больше не было страха. Только удивление и нежность. И то, что я так редко у него видела — желание, чистое, не замутнённое ни жаждой, ни чужими мыслями.       — Да, — выдохнул он. — Я в порядке.       Я медленно потянула ткань вниз, освобождая его. Он зажмурился на секунду, и если мог то покраснел до кончиков волос. Я не стала его торопить. Мои пальцы легко коснулись его бедра, погладили, успокаивая.       — Посмотри на меня, Эдвард, — попросила я тихо.       Он открыл глаза.       — Это вовсе не стыдно. И мне не противно.       Я улыбнулась и опустила голову, чувствуя, как его пальцы наконец-то расслабленно запутались в моих волосах. Дождь за окном шумел всё тише, словно и он решил не мешать. А мы остались вдвоём в темноте моей спальни — вампир, который сто лет боялся себе что-то позволить, и я, которая вообще не боялась ничего.

***

      Мы лежали в тишине, и дождь за окном наконец стих. Я пристроила голову у Эдварда на плече, чувствуя, как его холодная кожа постепенно становится привычной, почти тёплой от моего собственного тепла. Он молчал, но его рука медленно, задумчиво гладила мои волосы.       — Ты в порядке? — спросила я тихо в очередной раз.       — Да. — Его голос звучал хрипловато, но спокойно. — Даже больше, чем в порядке. Я никогда ничего подобного не испытывал… Не знал.       — Чего не знал?       — Что это может быть так… — Эдвард чуть повернул голову, и я увидела его профиль на фоне тёмного окна. — Хорошо. Тепло. — Он замолчал на секунду, а потом добавил почти шёпотом: — Ты невероятная, Элина.       Я улыбнулась и поцеловала его в плечо.       — Говори мне это почаще.       Он закрыл глаза и глубоко выдохнул. Этот выдох был долгим и медленным, словно человек наконец-то избавлялся от многолетнего напряжения.       — Я боялся, что ты… Что тебе будет противно. Что моя кожа слишком холодная. Что ты почувствуешь…       — Я чувствовала тебя, — перебила я. — Только тебя. И мне было хорошо. Очень хорошо.       — Я люблю тебя, — признался Эдвар в том, что я и так знала, но ответить не решилась. Пока нет.       Я тихо засмеялась, коротко поцеловала в губы и снова устроилась у него на плече. Впереди были две недели разлуки, но сейчас это не имело значения. Сейчас было просто хорошо.       Я заснула в его объятиях впервые за долгое время по-настоящему спокойно. За окном снова начинался дождь, и его монотонный шёпот баюкал. Я провалилась в сон глубоко и сразу.       А потом пришёл он.       Я стояла в пустом школьном коридоре. Лампы мигали, пол уходил из-под ног, а из стен сочилась вода или не вода, а что-то тёмное, густое, пахнущее железом. Я знала этот запах. Кровь.       В конце коридора стоял Алексей. Он был таким, каким я видела его в морге — бледным, с синеватыми губами, в окровавленной рубашке. Только глаза были открыты. И они смотрели на меня.       — Ты предала меня, Лина, — сказал он глухим голосом, словно только что вылез из могилы.       — Лёша… — прошептала я, пытаясь шагнуть к нему, но ноги не слушались.       — Ты забыла меня. Ты заменила меня. Сначала одним, — он повернул голову, и из тени вышел Джаспер, смотря на алыми глазами. — Потом другим.       — Ты сказала, что я перестаю быть тенью, — произнёс Джаспер, и его глаза потемнели до чёрного. — Но ты лгала. Ты всегда видела во мне только его.       — Нет! — я попыталась закричать, но голос сорвался.       — Ты предала меня, — повторил Алексей, делая шаг вперёд. — Ты предала нас обоих. Ты выбрала его, а я снова остался один… Вернись ко мне, Лина!       Я попыталась бежать, но коридор сужался, сжимался вокруг меня, кровь поднималась всё выше, заливая щиколотки, колени, бёдра. Я тонула. Задыхалась. А они стояли и смотрели, и их лица сливались в одно что-то чудовищное, сотканное из моей вины и их боли.       Я проснулась с криком.       И первое, что я увидела, это было встревоженное лицо Эдварда.       — Всё в порядке, — говорил он быстро, негромко. — Всё хорошо.       Я дышала рвано, судорожно, пытаясь понять, где явь, а где сон. Его холодные ладони на моих плечах ощущались как якорь. Я схватилась за них, как утопающий за спасательный круг.       — Они сказали, что я предала их, — прошептала я, всё ещё дрожа.       — Кто?       — Алексей и Джаспер. Они были вместе. Они говорили… Говорили, что я… Ты ведь всё видел?       — Это был сон, Элина, — твёрдо сказал Эдвард. — Ты никого не предавала.       Я закрыла глаза и уткнулась лицом в его грудь. Дождь за окном шумел, как всегда, и этот привычный звук постепенно возвращал меня в реальность.       — Это чувство вины, — прошептал Эдвард, гладя меня по волосам. — Оно никогда не уходит просто так. Но ты не виновата ни перед Алексеем, а тем более перед Джаспером. Где девушка, которая убеждала меня, что каждый имеет право на счастье?       Я пожала плечами, чувствуя, как он пальцами стирает мне слезы.       — Знаешь, поездка к матери не такая уж плохая идея, — прошептал мой вампир, покрывая поцелуями мое заплаканное лицо.       Я тихо хмыкнула, всё ещё прижимаясь лбом к его груди.       — Это ты сейчас очень тонко пытаешься от меня избавиться?       — Нет, — сразу ответил Эдвард, и в его голосе прозвучала такая искренняя обречённость, что я всё-таки слабо улыбнулась. — Хотя мысль отпустить тебя во Флориду одну всё ещё кажется мне ужасной.       Его пальцы медленно перебирали мои волосы, размеренно и успокаивающе. Я закрыла глаза. После кошмара меня всё ещё потряхивало. Образы сна не спешили исчезать: Алексей, холод в его взгляде, молчаливое разочарование Джаспера, это мерзкое чувство, будто я действительно кого-то предала просто тем, что позволила себе жить дальше.       Эдвард, конечно, всё это чувствовал.       — Ты слишком долго привыкала жить ради других людей, — тихо сказал он спустя какое-то время. — Поэтому теперь любое собственное счастье кажется тебе чем-то неправильным.       Я невесело усмехнулась.       — Отлично. Значит, я эмоционально сломанный человек.       — Нет, — Эдвард чуть отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. — Ты человек, который слишком часто ставил себя на последнее место.       Его большой палец мягко скользнул по моей щеке, стирая остатки слёз.       — И, честно говоря, мне бы очень хотелось, чтобы ты наконец перестала считать это нормой.       Я смотрела на него несколько секунд, ощущая, как внутри снова становится болезненно тепло. Господи. Как ему вообще удаётся говорить такие вещи с абсолютно серьёзным лицом?       — Иногда ты разговариваешь как столетний психотерапевт.       — А иногда как ревнивый семнадцатилетний идиот, — невозмутимо добавил он.       Я всё-таки рассмеялась, хрипловато после слёз. И напряжение наконец начало отпускать. Эдвард явно заметил это, потому что уголки его губ едва заметно дрогнули.       — Вот. Так уже лучше. Спи, Элли, а я буду охранять твой сон от кошмаров.       — Элли? — я удивлённо посмотрела на Эдварда, тот только пожал плечами. Меня так ещё не называли. — Мой волшебник изумрудного города.       Я тяжело вздохнула и снова устроилась у него под боком. И почему-то именно в этот момент мне особенно сильно захотелось поехать во Флориду.       Побыть немного обычным человеком. Послушать бесконечную болтовню Рене, почувствовать солнце на коже, поесть нормальной еды, поспать без чувства вины и без мыслей о смерти. Может быть, Эдвард был прав. Мне действительно нужен был этот отдых.