Хочется жить

      С тех пор это стало чем-то вроде негласного договора. Без слов, без обязательств, без попыток назвать происходящее каким-то именем.       Джессика появлялась, когда напряжение внутри Сэма достигало точки кипения — незваная, но уже не нежеланная. Иногда он возвращался в номер после особенно паршивого дня, пахнущий серой, кровью и усталостью, и чувствовал её присутствие раньше, чем зажигал свет. Лёгкое смещение воздуха. Запах озона, смешанный с чем-то земным. Тень в углу, которая не двигалась, даже когда он щёлкал выключателем.       — Тяжёлый день? — спрашивала она, и в голосе не было ни насмешки, ни жалости. Просто констатация факта.       Сэм стаскивал куртку, бросал её на стул и садился на край кровати. Проводил ладонями по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы — то ли от усталости, то ли от скопившегося внутри давления, которому требовался выход.       — Не то слово, — отвечал он глухо.       И она понимала.       Иногда Джессика приходила не за сексом. Он просыпался посреди ночи в пустом мотеле — когда Дин уходил в бар или за добавкой к ужину, — а она уже сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела в темноту за стеклом. В такие моменты она не принимала никакой облик, оставаясь собой — той самой девушкой с шоссе, бледной и немного нездешней.       — Тяжёлая смена? — спрашивал Сэм, зеркально повторяя её же вопрос.       Она пожимала плечами. Иногда кивала. Однажды сказала: «Сегодня забрала мальчика. Семь лет. Рак. Он спросил, увидит ли свою собаку на той стороне».       Сэм не нашёлся, что ответить. Просто подвинулся на кровати, освобождая место, и она легла рядом — без прикосновений, без намёков, просто чтобы не быть одной в темноте. Они пролежали так до рассвета, глядя в потолок и слушая дыхание друг друга. Когда за окном посерело, она исчезла — беззвучно, оставив после себя только лёгкий запах озона и едва заметную вмятину на подушке.       Но чаще они всё-таки делали то, ради чего этот договор и был заключён.       Без прелюдий. Без попыток изобразить то, чего между ними не было. Сэм не целовал её — по крайней мере, не так, как целуют любовниц. Иногда он прикусывал её плечо, когда напряжение становилось невыносимым, или утыкался лицом в изгиб шеи, вдыхая тот странный, ни на что не похожий запах, который она носила с собой. Она позволяла.       В такие моменты она всегда приходила в том самом облике. Высокая, светловолосая, с сильными руками и усмешкой, от которой у Сэма до сих пор что-то переворачивалось внутри — не страсть, а узнавание. Джессика, казалось, понимала: этот образ стал для него якорем. Не женщина из прошлого, не мёртвая возлюбленная, не манипуляция. Просто... точка опоры. Та, с которой он мог не притворяться.       Он по-прежнему не сдерживался с ней. Сжимал до хруста собственных пальцев, вдавливал в матрас, двигался жёстко и быстро, выбивая из лёгких воздух и из головы — мысли. Она принимала всё с той же спокойной готовностью, иногда направляя его, если он начинал терять ритм, иногда просто позволяя брать то, что ему нужно.       И всегда — всегда — после этого наступала тишина.       Та самая, ради которой Сэм, если честно, и соглашался на эти встречи. Не ради разрядки даже, а ради нескольких минут пустоты в голове. Ради момента, когда он лежал, раскинувшись на скомканных простынях, и чувствовал только усталость — чистую, физическую, правильную. Без примеси тревоги, вины или страха перед завтрашним днём.       Джессика обычно не задерживалась надолго. Проводила ладонью по его груди — лёгкое, почти невесомое прикосновение, — и поднималась. Одевалась молча, не глядя на него. Иногда бросала через плечо: «До следующего раза, Винчестер».       Иногда не говорила ничего.       Сэм не спрашивал, куда она уходит. Не интересовался, есть ли у неё кто-то ещё, кому она помогает «расслабиться». Не пытался выяснить, что она получает от этих встреч — помимо физической разрядки, если жнецы вообще способны её испытывать. Это было частью договора: никаких вопросов, никаких обязательств, никаких попыток сделать вид, что между ними есть что-то кроме взаимовыгодного соглашения.       Однажды, впрочем, он всё-таки спросил.       Это случилось после особенно долгой ночи — одной из тех, когда она осталась до утра, не потому что он попросил, а потому что сама не захотела уходить. Серый рассвет сочился сквозь дешёвые занавески, и в этом полумраке её черты казались почти человеческими.       — Почему именно этот образ? — спросил Сэм хрипло, глядя в потолок. — Ты же знаешь, на кого она похожа.       Джессика долго молчала. Потом повернулась на бок, подперев голову рукой, и посмотрела на него — спокойно, без вызова.       — Ты сам её выбрал, Сэм. Я просто дала тебе то, что ты попросил. Женщину без имени, без прошлого, без истории.       — Но ты сделала её похожей на него.       — Я сделала её похожей на человека, рядом с которым ты чувствуешь себя в безопасности, — поправила она мягко. — А то, что этот человек — твой брат... — она пожала плечами. — Я не психоаналитик. Я просто даю тебе то, что работает.       Сэм хотел возразить. Хотел сказать, что это неправильно, что это извращение, что он не должен — не имеет права — ассоциировать секс с образом Дина, пусть даже в женском обличье.       Но вместо этого он просто закрыл глаза.       Потому что она была права. И врать ей — после всего, что они делали, после всех этих ночей, когда она принимала его целиком, без остатка, без осуждения, — было бы трусостью.       — Спасибо, — сказал он одними губами, почти беззвучно.       Она не ответила. Только коснулась его плеча — коротко, почти по-деловому, — и исчезла вместе с первым лучом солнца.       А Сэм ещё долго лежал, глядя в потолок, и думал о том, как странно устроен мир, в котором единственным существом, не требующим от него быть кем-то другим, оказался ангел Смерти.