Контейнер №17

Артём.

— По семнадцатому контейнеру пломба не сходится с накладной. Никита даже не смотрит на меня — уткнулся в свой план загрузки. У нас у обоих свободное от вахты время, но он сам не отдыхает и мне не даёт, выдумывая задачи. «Всё равно скоро швартовка и почти два дня в Роттердаме, вот и расслабишься», — заявляет, забивая на мои вечные синяки под глазами и перманентную усталость. — Уверен? — Никита замирает и нервно крутит ручкой между пальцами. — Да, — я мысленно вою, уже зная, что сейчас услышу. — Перепроверь, — он всё-таки поднимает глаза. — Если ошибка — занеси в журнал. Понимаю, это только второй мой рейс, но порой кажется, что старпом держит меня за идиота. — И внимательно посмотри. Не долбись в шары, как обычно. Никита снова возвращается к своим докам, а я, кивнув, выхожу из его каюты. Иду по палубе, минуя ряды с грузом, и даже не думаю туда сворачивать — проверил всё на три раза, сколько можно? Я же не от скуки полез на третий ярус — по схеме контейнер должен был находиться в другом стеке, вот и решил убедиться. Об ошибке старпома уведомил, так что пока просто запишу себе, а потом отмечу в журнале и закрою вопрос. Никита — заёба та ещё, и с ним бывает сложно. Интересный тип, у которого из развлечений на корабле — качаться на волнах, сидя на шезлонге и залипая вдаль во время штиля, и качать меня на эмоциональных качелях.  Чаще всего он душит по каждому поводу: Артём, проверь то, сходи туда, разберись с этим. И да, это моя работа — следовать его указаниям, но выглядит так, будто половина из них существует лишь для того, чтобы я не расслаблялся ни на секунду. То спасательные жилеты пересчитай, хотя я делал это вчера, и вряд ли кто-то из матросов решил прикарманить себе парочку, пока мы отвлеклись. То снова пройдись по шлюпкам, убедись, что всё закреплено, то журнал перепроверь, потому что «в душе не ебу, чем тебя ещё можно занять». Последнее он, конечно, не говорит прямо, но уверен — всё именно так. И Никита ведь не орёт. Просто смотрит и задаёт вопросы, на которые ты обязан знать ответ. А если не знаешь — закатывает глаза, протяжно и шумно вздыхает и уходит к себе без объяснений, но с видом «жду правильного ответа через час». Помню, была ситуация, когда он притащился на мостик в конце моей восьмерки (хотя по идее должен был спать) и начал лезть с теорией: — Какие типы радаров существуют? — спросил с порога, так, что растворимый кофе едва не пошёл у меня носом. Настолько я не ожидал ни его появления, ни внезапного вопроса. Названия в голове крутились, но как назло, не складывались в слова. Это базовые понятия, которые под давлением тупо не получилось вспомнить. — Ты нахер судно потопишь, если шторм начнётся, раз не знаешь, куда смотреть. — В шторм вот на этот, — я просто показал пальцем на конкретный радар, подойдя к панели и переключив в интерфейсе режим. — У него волна длиннее, и в помехах он стабильнее работает. Никита тогда смерил меня недовольным взглядом и на выходе с мостика бросил: — Вспоминай названия. В общем, X-band и S-band теперь стабильно портят мой и без того паршивый сон. Иногда я думаю, что он специально — пытается докопаться, выловив на мелочи. А иногда — что просто делает свою работу. Хуже всего, если второе, потому что тогда я и правда идиот, который выбрал не ту профессию. При этом вне работы Никита словно другой человек: может спокойно сесть напротив за стол во время обеда, спросить что-то абсолютно нейтральное, предложить сигарету, будто час назад не сверлил меня взглядом во время швартовки, когда я переспросил команду по рации, на секунду выпав из процесса. И будто после не капал на мозг, пассивно-агрессивно тыкая носом в мои же ошибки. Он может рассказать что-то прикольное, вспоминая прошлые рейсы, поделиться своими вкусняшками — тем, что притащил из ближайшей кофейни с берега, когда выпала редкая возможность, или просто завалиться рядом на диван и молча залипнуть в телефон. В такие моменты с Никитой легко, будто мы не старпом и третий помощник, а скорее просто друзья. И я реально не понимаю, как к нему относиться: то ли держать дистанцию и лишний раз рот не открывать, то ли воспринимать как нормального человека. Возможно, Никита сам с этим не определился. — Понаберут долбоёбов по объявлению, а мне потом мучайся, — говорит иной раз, качая головой, когда я второй раз за день тащу судовой журнал с исправлениями. А через пару часов, сидя бок о бок в кают-компании: — Ничего, привыкнешь, я тоже сначала тупил. Может, даже больше. Временами начинаю сомневаться: вдруг у нас два старпома, один из которых злой близнец, а второй — хороший парень, который и поддержать может, когда надо, и рассказать всякое интересное, чтобы отвлечь от тоски по дому. В любом случае, это лучше, чем учёба и университетская практика на судне кадетом. Учёба в принципе выбивает из головы всю романтику: навигация, таблицы, прокладка курса, тренажёры, где ты снова и снова повторяешь одно и то же, пока это не становится рефлексами. А кадетом ты существуешь где-то между «ещё не человек» и «уже не студент». Формально — будущий офицер. По факту — тот, кого гоняют все, кому не лень. Тебе доверяют ровно настолько, чтобы ты не убил никого и не угробил корабль, но достаточно, чтобы чувствовал ответственность за каждую мелочь. Ещё и со старпомами каждый раз не везло — старые деды в десять раз хуже Никиты, с которым хоть иногда можно адекватно поговорить. Не бегать, не выяснять, не вытягивать по слову, где и в чём твоя проблема, просто потому что для них ты очередной зелёный кадет с одной лишь задачей — не отсвечивать, а спросить и получить нормальный ответ. Пусть через вздохи, закатывание глаз и «подойди ещё раз, когда я буду в настроении», но он объясняет. Нормально, чётко, понятно и развёрнуто, так, что до тебя сразу доходит — где именно ты косячишь и почему. Это работает гораздо лучше, чем преследование офицеров длиною в месяцы. Вероятно, дело в том, что Никите двадцать девять, и он ещё помнит себя на моём месте. А может, ему просто не всё равно. Если по-честному, он — более-менее ок и не пытается выдернуть с корнем из меня остатки мечты. Я ведь всю свою жизнь, с самого детства, хотел стать моряком. Дед ходил в рейсы. Отец тоже.  Они возвращались с запахом соли, чужих стран и множеством историй, в которых всегда было больше жизни, чем у нас дома. С детским интересом и блеском в глазах я слушал про штормы, про порты, про людей, с которыми ты проводишь пару дней, а запоминаешь на всю жизнь, и мечтал, что когда-нибудь буду так же пересекать моря и океаны на огромных кораблях. Мать всегда была против: ругалась на папу и деда, что «мозги пудрят ребенку», пугала меня страшилками о тяжёлой, опасной работе и проблемах в семье. Маленьким я её не слушал, а когда подрос — стало даже смешно. Стоит получить вышку, чтобы не быть обычным матросом, таская грузы, дёргая канаты и вкалывая на палубе, — тогда вариант физически тяжёлой работы отпадает сам собой. А сложности и проблемы в семейной жизни… ну. Признаваться маме в своей ориентации я не собирался. Не здесь, не в этой стране. Может быть, когда-нибудь потом, когда встречу кого-то на другом континенте и осяду там, где никто не будет меня осуждать и смотреть как на ошибку природы. А она со временем всё равно смирится. Оставалась только опасность, однако о ней в четырнадцать даже не думают. В четырнадцать ты бессмертный и самый умный. Но потом, на следующий год, погиб мой отец. Судно попало в шторм, связь исчезла, а через некоторое время нас утешили сухим «пропал без вести», что не означало реальную пропажу. По факту даже тела не осталось. Вот тогда я испугался по-настоящему. Год не мог слышать ни о кораблях, ни о море. Даже в Турцию с матерью отказался лететь на летних каникулах. Потому что самолёт движется над водой, и этого уже достаточно. Но в шестнадцать у меня появился первый в моей жизни парень. Правда, его родители быстро начали что-то подозревать, и вскоре мы расстались. Естественно, я был в глубокой печали от столь быстротечной любви, однако благодаря этому понял, чего именно боюсь. Океан такой бескрайний, и, когда смотришь на него, — ощущаешь свободу. А я не хочу себя муровать в стенах какого-нибудь бизнес-центра, гоняя чай целыми днями между скучными задачами и планёрками. Не хочу жить жизнь, в которой прячусь, оглядываюсь и подстраиваюсь под чужую нормальность. Меня пугает совсем не опасность, не море. Меня пугает — клетка. Мать тогда закатила скандал, когда перед одиннадцатым классом я заявил, что хочу поступать на судовождение. Ей ведь казалось, что я передумал. Не передумал. Да, смерть отца на мне отразилась, однако мечта покорять океаны никуда не ушла. Учёба далась тяжело, но я отмучался. Практика между курсами проходила нормально, вот только это совсем не то же самое, что работать. Кадетом ты накатываешь морской стаж, просто наблюдаешь, задаёшь тупые вопросы и делаешь, что скажут. Потом сдаёшь отчёт по практике, переписав пару раз, потому что «оформлено неверно» или «недостаточно подробно». И так постепенно доходишь до диплома, чтобы дальше вступить на рейс полноценным офицером — третьим помощником капитана. Мои друзья, которые не знали о нюансах работы на корабле, да и я сам до поступления в ВУЗ, думали: «Ого, третий помощник, это же почти капитан». На деле — нет, там огромная пропасть, и её величину можно осознать лишь полноценно столкнувшись с работой. Внутри всё трепетало перед первым настоящим рейсом. Тот мелкий шестилетка, который с открытым ртом слушал дедовы истории, никуда не делся — он просто спал и наконец проснулся. Но беспощадная реальность быстро отвесила оплеуху — работа и правда оказалась суровой. Вахта за вахтой, постоянный недосып, солёный ветер, от которого трескалась кожа, вечно гремящее железо, непрекращающийся гул моторов, частые ограничения воды и ощущение, что ты здесь не человек, а мелкая деталь одного большого механизма. И всё-таки меня подкосило не это. Я ведь косячил, нервничал, но справлялся. Со всем, кроме до жути красивого, харизматичного, но строгого капитана. Как только увидел его — понял, что влип. Не думал, что идеальный мужчина вообще существует, но Павел Валерьевич перечеркнул все мои установки одним крепким приветственным рукопожатием, когда я поднялся на борт. Спокойный, собранный, с ровным, низким голосом, подтянутой фигурой и короткой, аккуратной щетиной, о которую хотелось потереться щекой.  Но дело не только во внешности — Павел Валерьевич  был настоящим профессионалом. В свои тридцать четыре уже капитан, работающий идеально. В напряженные моменты никогда не суетился: просто контролировал процесс, и всё оказывалось на своих местах. Перед заходом в порт сверял данные со старпомом, если нужно, корректировал маршрут, и становилось понятно — он в курсе всего, что происходит на судне. Когда кто-то косячил — не устраивал разборов на эмоциях. Сначала исправлял или делегировал тому, кто может исправить, потом уже разбирался. Когда приходили инспекции, и все на борту напрягались, он не поддавался волнению, держал лицо и отвечал за работу каждого. У меня две вахты в сутки, а у капитана ненормированный график 24/7. Да, он не работал постоянно, но жил в режиме ответственности и должен был включиться в работу в любую минуту, если того требовали обстоятельства. И Павел Валерьевич включался — всегда был к этому готов, выкладывался на полную, даже выглядел при этом опрятно — и плевать, что времени три часа ночи. Та же швартовка почти никогда не проходила без него.  Чёрные джинсы, аккуратная, выглаженная кремовая футболка-поло и тёмная ветровка, если погода капризная. А я, на контрасте, когда требовалось силком себя вытягивать с койки туда же, если назначат, — был похож на чучело в криво надетых очках, которыми второпях едва не выткнул себе глаз, наспех натянутых рабочих штанах и лонге, который почти напялил наизнанку, но вовремя опомнился. В общем, по многим причинам рядом с таким человеком чувствуешь, что всё под контролем, что ты в безопасности и что даже волна размером с десятиэтажку тебя не убьёт. Павел Валерьевич буквально пах надёжностью и излучал ауру уверенности.  И вот это уже было проблемой. Потому что на красивого мужика можно залипать издалека, знать, что тебе не обломится, но не тосковать ночами под тонким одеялом в тесной каюте. А от человека, рядом с которым чувствуешь себя защищенным, оторваться почти невозможно. После того краткого, выбившего из меня весь воздух рукопожатия он больше не подходил слишком близко. Впрочем, «близко» в моём случае начиналось метров с трёх. Первый рейс обернулся кошмаром. Тем самым сонным параличом, где чудовище, пугающее тебя, — ты сам. Я начинал путаться в словах, заикаться, забывал элементарные вещи, ронял инструменты, как последний идиот. Стоило ему приблизиться — это ощущалось кожей ещё до того, как он входил в поле зрения. Наверное, Павел Валерьевич думал, что я тупой или криворукий. Ну а как не терять речевую функцию и контролировать пальцы, когда рядом буквально мужчина-мечта? Однако мне он всегда мягко улыбался. Конечно, с дураками ведь нужно помягче. Сам не понимаю как, но у меня получилось продержаться все три месяца.  Возможно, остановка на вечер в Италии немного сгладила момент тем, что я без проблем откололся от команды, напился в каком-то душном баре и склеил одного горячего, но почти не говорящего по-английски итальянца. Языковой барьер не помешал, и обратный путь не вызвал трудностей. Я всё равно понимал, что мне ничего не светит, и никакой радуги над нашим контейнеровозом не будет. В том смысле, в котором хочется, конечно. К тому же Никита как-то мимоходом бросил, что капитан в разводе, причиной которого стали постоянные командировки и невыносимый для простых людей ритм жизни.  Никита сплетник тот ещё и именно он напрочь разбил мои наивные мечты и «что, если?», отправив прямиком в жестокую реальность, где не каждый красивый мужчина гей.  Но злости у меня к нему нет, наоборот, — благодарность, потому что нужно смотреть правде в глаза. А потом предстоял второй рейс. Казалось, он будет проще, ведь я понимал, чего ждать от работы. Это в первый раз тяжесть условий, огромная ответственность и сбитые биоритмы колотили по вискам ощущением, что тебя тупо перемололи в фарш и снова поставили на ноги, лишь потому, что вахта через час. Теперь я уже знал: буду просыпаться и не сразу понимать, какое время суток, не помнить, ел ли вообще и что именно, память в принципе начнёт работать урывками. И, несмотря на всё это, во второй раз с телом действительно оказалось легче. А с головой — нет. Я волновался, но внутри надеялся, что всё пройдёт спокойно. После отпуска меня же отпустило. Я отмылся, отъелся, выспался, перестал подскакивать от каждого бархатного баритона, хотя бы каплю напоминающего голос капитана. Перестал думать о Павле Валерьевиче каждые пять минут, и в какой-то момент даже показалось, что это конец. Прошла любовь, завяли помидоры, лампочка перегорела, а тупое сердце больше не сбоит. Это было лишь простой морской деформацией: два месяца в железной банке посреди воды, где нет ни личной жизни, ни нормальной разрядки, ни других парней, на кого можно положить глаз. Просто повело кукуху от самого красивого и недоступного мужика в радиусе нескольких тысяч километров. Вот и всё. Я знал, что контрактом меня снова занесёт на это же судно. Не знал только состава экипажа и до последнего старался об этом не думать. Конечно, если лишний раз не открывать документы, то реальность сама подстроится и не подкинет мне проблему в лице Павла Валерьевича. Хуй там плавал по волнам северно-ледовитого океана. О том, что работать придётся с тем же капитаном, я услышал от Никиты, который вечно всё знает раньше остальных, и который посчитал нужным напомнить о своём существовании ещё до выхода в рейс. Вывалил это между делом, где-то между «привет» и «я так рад снова работать с тобой», что в переводе с языка всех Никит означало: «жду-не-дождусь снова вынести тебе мозг». Никаких предрассудков к имени у меня, конечно же, нет, но конкретно этот следом скинул кружок: здоровый рыжий котяра жадно лакал воду из крана, потом лапой его же и перекрывал. Сообщением ниже пришло: «даже мой кот более обучаем, чем ты». Зная сомнительные методы обучения Никиты, страшно представить через что пришлось пройти хвостатому. И меня тогда пробрало по-настоящему (не из-за ярого фаната Куклачёва и его дрессированного кота, естественно), а потом ещё колбасило перед трапом. Всё ощущалось даже хуже, чем когда я с первого взгляда влюбился в красивую картинку, крепкое рукопожатие и ровный голос. Теперь я знал, какой капитан на самом деле, и как чувствуешь себя рядом с ним. И снова возвращаться в это — самоубийство, осознанный нырок в открытые, холодные воды. Перед посадкой я старательно успокаивал себя: говорил, что мне не пятнадцать, что в этот раз не буду вести себя как полный дурак и путаться в собственных конечностях только потому, что капитан оказался в радиусе трёх метров. Даже удалось немного расслабиться, поверив в это. Вот только стоило мне снова очутиться на борту, как мозг поплыл ещё до того, как поплыл корабль. Увидеть Павла Валерьевича в конце коридора, невозмутимо идущего мне навстречу, было достаточно, чтобы понять: тупое сердце снова сбоит, а я нихрена не остыл. Но сегодняшнему вечеру я безумно рад — повторю итальянское приключение, только уже в Нидерландах, спокойно спишусь, вернусь домой в свой заслуженный отпуск и, отдохнув, возьму новый контракт. Стараясь думать только о хорошем — о прохладном пиве, вкусной еде… хотя еда на корабле норм, но через пару недель уже приедается, и начинаешь скучать хотя бы по той же пицце. В общем, о пиве, еде и приятном времяпровождении с каким-нибудь голландцем я и думаю, входя к себе в каюту. У каждого офицера есть своя каюта, и здесь хотя бы тихо. Ну настолько, насколько в принципе это возможно на корабле — через стены всё равно лезет скрежет металла, через пол — периодический скрип досок и лёгкие (или не очень) вибрации. Я падаю на стул, придвигаюсь к столу и вытаскиваю из верхнего ящика рабочий блокнот. Пока запишу себе, в журнал потом. «По семнадцатому контейнеру несоответствие номера пломбы документам. Проверено повторно». Откладываю ручку и откидываюсь на спинку стула. До Роттердама осталось всего ничего.

***

Впритык перед швартовкой я добежал до журнала, чтобы перенести запись. Вообще-то с этим тянуть не стоит — в портах иногда бывает инспекция, и такие сведения лучше фиксировать сразу, максимум — в течение суток после того, как сообщил старпому. Но, пролистав страницы, я обнаружил, что Никита уже внёс всю информацию под моей фамилией. Видимо, в будущем меня ждёт очередная мозгоразжижающая лекция. Потом началась швартовка, и моей задачей было участвовать в процессе на палубе. Ненавижу это дело, но если выбирать позицию — я бы выбрал мостик. Там хотя бы понятно: нужно следить за приборами и скоростью, держать связь с палубой и слушать команды капитана. Взаимодействие с Павлом Валерьевичем, конечно, не прибавило бы уверенности, но лучше так, чем путаться под ногами внизу, где все, кроме меня, знают, что делают. Когда манёвры и мой позор длительностью в час были завершены, канаты натянуты, а судно стояло ровно, не отходя от причала, началось самое скучное. Бумажки, проверки, разговоры с портовыми, «подпишите здесь» и «подождите ещё минуту». Корабль уже стоит, но по факту ты всё ещё на работе без чёткого понимания, через сколько освободишься. И вот наконец, ближе к полуночи, аккурат к окончанию вахты, можно было выдохнуть. Я сходил помылся, побрился, подготовился к тому, на что рассчитывал, и постоял немного перед зеркалом, оценивая результат. По факту ничего особенного я там не увидел — обычная чистая одежда и уложенные волосы. Базовый минимум, чтобы подцепить хоть кого-то, потому что при взгляде на чудовище в рабочих шмотках с торчащими патлами не трахаться хотелось бы, а плакать. Круги под глазами, конечно, никуда не делись, но хотя бы частично спрятались за очками в тонкой оправе. Потом всей компанией с корабля, кто не остался на вахте, мы двинулись в ближайший бар. В такие моменты чёткого разделения по иерархии почти нет, однако матросы постепенно откалываются сами собой, а механики — вообще отдельная каста, и сразу заняли столик подальше. И вот мы сидим последние полчаса втроём: я, Никита и Серёга  — наш секонд, которому чуть за сорок.  — Ладно, ребят, вы отдыхайте, мне пора, — он встаёт из-за стола, неловко улыбаясь. — А чё, куда ты? — Никита отодвигает от себя уже второй шот В52. — Нормально же сидим. — Да я к мужикам из машинки. — Точно, Серёга ведь, в отличие от нас, со стармехом прям конкретный друган. — Пал Валерич меня отпустил всего на часик. Я уже и забыл, что второй помощник сменяет меня, выходя в полуночку без вариантов, потому что на судне всегда кто-то должен оставаться. Видимо, сейчас за него капитан. Очень круто с его стороны дать подчиненному небольшую передышку и заступить вместо него. Не каждый бы так сделал. Мы с Никитой киваем, понимая ситуацию. — Павел Валерьевич сказал, что присоединится сегодня к вам, когда я вернусь на борт, — Серёга исчезает, вкидывая это напоследок и заставляя нас недоумённо переглянуться. Очень необычно, что капитан решил поддержать общее веселье. Не странно, но необычно. Никита, ничего не говоря, поднимается со своего места и уходит к бару, а я делаю глоток пива, толком не чувствуя вкуса. Кроме того, что плакал мой томный вечер в постели незнакомца солёными слезами, так ещё и привет очередная порция заиканий из-за Павла Валерьевича на слишком близком расстоянии. Я смотрю на Никиту, ждущего свой третий по счёту шот. Он уже познакомился с какой-то высокой брюнеткой в коротеньких шортах и развалился весь такой уверенный, облокотившись на стойку. Везучий, ему можно подцепить кого-то здесь и свалить без лишних вопросов. А я… Мне хотелось после завершения всех старпомовских амурных прелюдий при людях ускользнуть в другое, более тематическое место, но, если здесь будет капитан, все, что меня ожидает — это полный облом. Никита через трубочку одним рывком втягивает слоистую смесь горящих ликёров; я снова кошусь на дверь, а потом опять на него — он звякает рюмашкой о столешницу, небрежно взлохмачивает рыжеватые волнистые волосы, улыбается, что-то шепчет на ухо незнакомке и отталкивается от стойки, направляясь обратно. Я больше не хочу, чтобы Никита уходил — в одного компанию капитана так просто не вывезти. Жаль, что брюнетка провожает его долгим, много о чём говорящим взглядом. Он снова плюхается за столик. — Ты чего такой хмурый? — улыбается, согретый новой порцией алкоголя. Я на секунду теряюсь в словах, потому что приходится фильтровать всё, что крутится в голове. — Да так… интересно, почему Павел Валерьевич решил к нам присоединиться, — выдыхаю и снова невольно смотрю на дверь. — А. Не парься, захотелось отдохнуть человеку, — Никита пожимает плечами, и зависть берёт от того, насколько он расслаблен. Конечно, залил своего злого близнеца шотами — теперь и не парится. Надо было тоже брать что покрепче. Никита ещё о чём-то болтает, я не слышу, но даже отвечаю, потягивая ставшее безвкусным пиво, а глаза по-прежнему тянутся к двери. И в какой-то момент она всё-таки открывается. Павел Валерьевич спокойно входит в бар, а у меня внутри всё разом сжимается. Он в обычной повседневной одежде, но даже издалека и без костюма его статус чувствуется сразу. Капитан без спешки осматривает зал и останавливается на нас. Я пришиблено опускаю голову, боясь, что он за меня зацепится и узнает всю правду. — Добрый вечер, — Павел Валерьевич с легкой улыбкой подходит к нам и отодвигает стул. Никита моментально собирается: садится ровнее, хотя секунду назад почти лежал на диванчике, вытянув ноги и широко расставив колени. Взгляд становится трезвее, а из голоса пропадают неуместные интонации: — Добрый вечер, Павел Валерьевич. Я тоже киваю, выдавливая из себя что-то лишь отчасти напоминающее приветствие. Капитан опускается на стул прям напротив меня и, даже не открывая меню, заказывает у пробегающей мимо официантки пиво с острыми гренками. Пиво, похоже, такое же, как моё. — Ну как вам здесь? — он проницательно смотрит то на меня, то на Никиту. И задерживается на мне. В горле пересыхает, и я отхлебываю из бокала. У меня ведь на лице написано — хочу либо сбежать, либо скатиться со стула и умереть под столом, либо… блядь, да не знаю, чего я хочу! Просто чтобы внутри ничего не дёргалось и откатилось к тому, что было до капитана. Даже Никита нервничает, не так очевидно, как я, но нервничает. Понимаю это по сильно сжатым в моментах губам и тому, что он чуть дольше обычного подбирает слова. Хотя чаще всего ему на такие вещи плевать. Может в работе и «кэп» ляпнуть на автомате, не заморачиваясь. А сейчас сидит с прямой спиной, явно боится сболтнуть лишнего. Вероятно, дело в алкоголе. А я вот даже в мыслях себе подобного обращения не допускаю. — Хорошо, — в отличие от моей тупой влюбленности, Никита ничего такого не испытывает, поэтому отвечает почти без напряга: — Наконец-то можно нормально сойти на берег. — Наслаждайтесь, пока можете, впереди ещё дорога, — Павел Валерьевич вежливо улыбается.  Верно, хочет, чтобы мы отдохнули, но не забывая о работе. Правильный подход. До Питера нам идти около недели с короткими остановками в Финке и Таллине, чтобы выгрузиться, догрузиться и снова двинуться дальше. И этот его правильный подход совсем не способствует тому, чтобы я не мучился в будущем. Тимбилдинг — вещь хорошая, полезная и, наверное, важная, но неспокойная в случае, если ты по уши втрескался в капитана. Некоторое время мы болтаем. Точнее по большей степени Никита и Павел Валерьевич ведут светскую беседу: о рейсе, о загрузке, о какой-то рабочей ерунде, в которую я вроде и вникаю, но на деле просто слушаю фоном. По сути лакаю пиво, киваю в нужные моменты и вставляю короткие «да» или «нет», когда обращаются ко мне, стараясь не палиться так откровенно. Мне двадцать четыре года, а веду себя как тринадцатилетка, которой по счастливой случайности удалось лично встретиться с Чонгуком. Кошмар. В какой-то момент Никита замолкает. Смотрит на меня и крутит в пальцах пустую позапрошлую рюмку. — Я сейчас, — равнодушно бросает и поднимается. Просто уходит к бару, не обращая внимания на мой умоляющий, полный растерянности и испуга, взгляд. Думаю, Никита всё-таки не нервничает. Он скорее недоволен появлением Павла Валерьевича, но не потому, что у них контры. Просто вне работы Никита совсем другой человек, в вокабуляре которого напрочь отсутствует слово «субординация». С капитаном же нужно держаться, соблюдать то, с чем тебе явно не справиться после трёх шотов В52. А он ведь пошёл за четвёртым. Стоит уже у стойки, что-то говорит бармену — определённо заказывает себе дополнительные тридцать градусов. Параллельно успевает заигрывать всё с той же брюнеткой, сиськи которой через тонкую блузу почти липнут к его бицепсу. Отворачиваюсь — и мгновенно натыкаюсь на капитана. Паника снова сдавливает горло, пальцы машинально сжимают бокал, и я делаю глоток, хотя пить даже не хочется. К тому же пиво стало тёплым и противным. Или мне просто так кажется. — Не любите шумные места?  Не сразу понимаю, что вопрос адресован именно мне, и почти теряюсь. — А… да нет, — выдавливаю с усилием, вовремя выныривая. — Просто непривычно много людей после судна. — Понимаю, — Павел Валерьевич кивает. — Со временем привыкнете. Я тоже пытаюсь кивнуть, но скорее непонятно дёргаю головой. Хочется как-то зацепиться за диалог, вот только язык вообще не слушается. Капитан отхлебывает пиво и удерживает взгляд на мне. — На палубе сегодня было тяжело? Я чуть напрягаюсь. «Чуть», потому что сильнее уже некуда. Он по-любому видел, как я шатался неприкаянный, стараясь не убиться под тросами и уворачиваясь от бегающих матросов. Очень полезный работник. Незаменимый. — Да, но я разобрался. Никита подсказывал, — машинально кошусь на Никиту, который так и болтает с брюнеткой. Чую неладное. — Он требовательный. Но только потому, что хочет, чтобы Вы скорее выросли, как профессионал. — Павел Валерьевич слегка улыбается.  Слегка, однако к моим щекам жар приливает совсем не слегка. — Он тоже так говорит, но по ощущениям — я только и делаю, что косячу и ничего больше, — не хочу звучать жалобно и казаться нытиком, однако звучу и ною. — Вы нормально справляетесь, — капитан делает небольшой глоток пива. — Никита очень хорошо о Вас отзывается, это для него удивительно. И для меня удивительно. По моему дилетантскому, но совсем нескромному мнению — старпом постоянно докладывает капитану о моих провалах. Видимо, это не так, раз Павел Валерьевич говорит обратное и не считает, что я полностью безнадёжен. — Спасибо, — голос, вроде, не проседает и не дрожит. Невероятные ощущения. — Ну что, я ничего не пропустил? — даже не заметил, когда Никита успел сбежать из цепких рук брюнетки и вернуться к нам. Наконец могу тихо выдохнуть с пониманием того, что пытка тет-а-тетом кончилась. — Павел Валерьевич, я отойду, — но у Никиты, похоже, другие планы. Вижу, куда он пялится. И, если он сейчас отойдет, то вернется только уже на корабль и завалится спать до своей вахты. Не лучшая новость для меня. Хуже, чем когда он свалил к бару, может быть только одно — если он свалит вообще. Но я же сам ждал, когда Никита кого-нибудь склеит и оставит меня, чтобы можно было спокойно уйти по своим делам, не выдумывая отмазок. Никита даже не ждёт ответа, просто с широченной улыбкой и распахнутыми объятиями улетает к своей новой знакомой, и они разворачиваются к выходу. Предатель. Уверенность отсутствовала как таковая, но теперь её отсутствие ощущается вдвойне. Я не понимаю, о чём разговаривать — мог бы спросить что-то про работу, но в голове ноль мыслей и почти столько же идей. «Нужно срочно исчезнуть» — подкидывает мне мозг. — Я-я… Простите, Павел Валерьевич, — на дрожащих ногах поднимаюсь со стула. — Я покурить. На минуту. На какую, блин, минуту? Чисто физически сюда не смогу вернуться. Как и сбежать в другое место — это будет банальным неуважением. — Конечно, — капитан качает головой. Я повторяюсь, бормоча под нос какие-то нелепые извинения и, не оглядываясь, выскальзываю из бара. На улице прохладненько и дует с воды. Я заворачиваю за угол и, прислонившись спиной к кирпичной стене, нервно достаю сигареты.  Закурить получается с третьей попытки— первую сдувает ветер, со второй меня тупо подводят пальцы. А третьей оказывается не зажигалка. Точнее не моя — капитанская, и его большая ладонь, прикрывающая огонь от ветра. Сигарета едва не выпадает из губ, но я стойко держусь (ура!) и раскуриваюсь, стараясь не думать, что сейчас между мной и Павлом Валерьевичем расстояния гораздо меньше, чем три метра. — Спасибо, — бормочу севшим голосом, который можно списать на слишком резкую затяжку. Павел Валерьевич тоже закуривает, и с минуту мы просто молчим. — По поводу семнадцатого контейнера — хорошо, что обратили внимание. На выгрузке за такое прилетает в первую очередь. Я замираю и поворачиваю голову. Вряд ли капитан просто так захотел нарушить неловкую тишину. — Там пломба не сходилась… — начинаю пересказывать то, что, очевидно, он и без того знает. — Я проверил, с накладной сравнил, и номер… — Да, мне Никита доложил, — капитан коротко кивает. — Ранее на берегу перепломбировали, а обновление по документам с задержкой пришло. — Понял, — тоже киваю и зачем-то брякаю: — Я могу в следующий раз сразу Вам… Обрываю сам себя на полуслове. Что, блядь, «сразу Вам»? Накладную на блюдечке и себя вместо голубой каёмочки?  — Точнее старпому, — быстро исправляюсь, пока не успел ещё херни наговорить. — Сначала ему. Зажёвываю свою нелепость затяжкой и откидываю сигарету, от которой осталась примерно половина, в урну. Расточительно, но ещё чуть-чуть, и я начну кашлять; или давиться; или вырабатывать новый несуразный бред. Что мой рот и организм решат, не советуясь с мозгом, то и начну исполнять. — Да, старпому, — Павел Валерьевич, кажется, не обращает внимания на чушь, которую я несу. Ну либо тактично не акцентирует. — А такое вообще часто бывает? — спрашиваю, лишь бы вернуть разговор в нормальное русло. — Бывает. На перегрузках довольно часто — когда контейнеры потоком гонят через терминал один за другим, документы могут прийти позже, — капитан тоже докуривает и тушит бычок об металл. — Вы молодец, правильно сделали, — добавляет спустя секунду. — Лучше лишний раз проверить, чем потом разбираться с инспекцией, почему номер не сходится, и доказывать, что это не ошибка экипажа. — Спасибо, — спасибкаю в очередной раз — слово дня, блин, вместе с «простите-извините», и увожу взгляд на воду. Корабль манит своим спокойствием и поводом сбежать. — Наверное, пора обратно… — указываю кивком на судно, но говорю не слишком уверенно. — Хочу выспаться перед вахтой. — Хорошее решение, — Павел Валерьевич улыбается краешком рта. Он подозрительно добрый ко мне сегодня. Мы вместе выходим из-за угла и возвращаемся к дороге, ведущей к порту. Чувствую себя человеком, который выходные потратил на всякую ерунду — толком не напился — один бокал пива не в счёт, в постель ни к кому не упал. Полный провал, а не спуск на берег после стольких недель в море. Я держусь чуть позади и стараюсь отогнать тоскливые мысли. В целом, получается. Но их заменяют другие — в разы хуже и неприятней. Зачем капитан вообще заговорил про контейнер? Контейнеры, документы, пломбы, таможня, досмотры и вскрытия — всё к Никите. Капитану вообще не до подобных мелочей — там других задач и ответственности хватает. Тогда зачем? Ещё и хвалил меня сегодня так много. Может, просто хотел поддержать разговор: выйти покурить, поболтать с младшим помощником за его косяки. Неплохая вариация смолл толка. Но вообще-то он сам сказал, что всё нормально, что я молодец, что стараюсь и… Даже думать о таком стыдно. Но он ведь правда обратил на меня внимание! Я тихо вздыхаю — от мыслей своих даже не заметил, как мы добрались до трапа. — Идите отдыхать, — Павел Валерьевич пропускает меня вперед, когда подходим ближе. В моменте слегка торможу, будто жду чего-то ещё под холодными огнями на пути к кораблю. Хорошо, что одёргиваю себя до того, как капитан заподозрит неладное, а не просто спишет на привычную заминку глупого младшего офицера. Поднимаюсь на борт с неуютным чувством. Павел Валерьевич сейчас за моей спиной, и ощущается это напряжно. Но продолжается недолго — быстрый обмен кивками уже на палубе, и мы расходимся в разные стороны. В каюту к себе не хочется, поэтому решаю пойти туда, где обычно отлынивают от работы. Вряд ли в такое время на корме кто-то есть, а значит — идеальное, тихое место, чтобы привести голову в порядок. Ветер ощутимо пробирает через одежду, но, в целом, терпимо и уже привычно.  Иду вдоль надстройки и сворачиваю дальше, к открытому участку. На мгновение замираю, потому что не ожидал.  Никита сидит на одном из старых лежаков, откинувшись назад, и медленно курит. Точнее сигарета просто тлеет в его руке, пока взгляд направлен вдаль, где темнота воды почти сливается с темнотой неба, игнорируя прибрежные огни. Дым тонкой струйкой уходит вверх и смешивается с ветром. — Заблудился? — он поворачивает голову, видимо, не так уж тихо я замер. — А ты… почему здесь? — растерянно подхожу ближе. — Передумал, — отвечает, пожимая плечами и поднося сигарету к губам. — Почему? — по-тупому встаю рядом и слежу за этим его движением. — Просто передумал. — А девушка? — морщусь, не понимая. Никита делает глубокую затяжку и тихо выдыхает в сторону. На меня больше не реагирует. — Переживёт. Ветер задувает сильнее, пробирается под одежду, я машинально засовываю руки в карманы, не зная, куда себя деть. Никогда не видел Никиту таким. Особенно после того, как выпьет. Под градусом он обычно весёлый, шутит ежесекундно, мастер душевных разговоров, но без вылазки в душу. А сейчас угрюмый — сидит, залипает в плеск воды и молчит. И самое странное — кажется трезвее меня, хотя это невозможно. — Никит, что-то случилось? — осторожно интересуюсь. — Так и будешь стоять? Уводит тему, сразу понятно. Я сажусь на соседний скрипучий шезлонг, вытягиваю ноги и дублирую вопрос: — Что-то случилось? — Нет. — Он морщит нос и снова затягивается. — Я же вижу. — Правда? — резко вскидывается и поворачивается ко мне. — Я думал, ты ничего и никого не видишь, кроме своего капитана. — В смысле? — недоуменно на него кошусь, удивляясь резкой смене и излишне бурной реакции. — В прямом, блядь, — Никита берёт себя в руки и снова отворачивается. Ногтями оставляет вмятины на белом фильтре. Я бледнею, запоздало догоняя, что он заметил то, что я так отчаянно пытался скрыть. Тогда, может, и капитан?.. — Не волнуйся, — Никита будто читает мои мысли: — Павел Валерьевич не в курсе. Это вообще не понятно тем, кому всё равно. — Откуда тогда ты знаешь? — Я уже сказал. Замолкаю, осознавая услышанное только после того, как он снова ткнул меня носом, не говоря напрямую, а лишь подсказывая, где нужно искать. — А спектакль с девушкой был вообще зачем? — неловко мну пальцы. — Ну показалось бы странным, если б я резко засобирался обратно без повода, — Никита делает очередную затяжку, пепел падает на джинсы, но он не обращает на это никакого внимания. — Почему ты вообще ушёл? — фокусируюсь на собственных ногтях. — Ты ведь мог… — Что я мог? — он хмурится, перебивая. — Поддержать тебя и помочь не сдохнуть от неловкости? Нет уж. Без меня ты хоть сам поймёшь, что тут без шансов. — А, то есть это очередной способ доказать мне, какой я глупый, да? — поднимаю злой взгляд. — При чём здесь это вообще? — Никита свой отводит и нервно тушит бычок. — При том, что ты всегда так делаешь, — дальше просто уже не думаю, что говорю: — Постоянно давишь на меня, типа «помогаешь», типа хочешь как лучше, а в итоге я всё равно остаюсь тем, кто «не полезнее кадета» по твоим же словам. — Я не это имел в виду, — он перестаёт мучить фильтр, пальцы просто застывают. — Да ладно? — Меня теперь хер остановишь. Сам напросился: — А что тогда? «Без шансов» — это как понимать? Никита молчит и бесит своим молчанием. — Ты каждый раз ведёшь себя так, будто я либо туплю, либо вот-вот начну, — говорю чуть тише, но с не меньшим запалом: — И даже когда я всё делаю нормально, всё равно находишь, к чему доебаться. Он поднимает на меня совершенно расфокусированный взгляд. — А, окей, — механически кивает. — Если по-твоему я делаю для тебя только это… Дальше следует такая же механическая усмешка. Его пальцы всё ещё держат потухший бычок. Я на них залипаю. — Ладно, Тём, забей, — добавляет через секундную паузу и оставляет скуренную сигарету в покое и в пепельнице. А потом резко подаётся вперёд, встаёт с шезлонга и с притворным равнодушием разминает шею. — Сделаем вид, что этого разговора не было. Я пойду. И просто уходит. Даже не обернувшись и не дождавшись моего ответа, просто уходит в сторону кают, оставляя меня в одиночестве с бурей мыслей в голове в ситуации полного штиля. Ещё какое-то время смотрю в направлении, куда Никита ушёл. И мне как-то не по себе. Я ведь сказал то, о чем думал давно: что не люблю, когда он давит, когда лезет со своими «не тупи», «перепроверь», «обоснуй», «оглох что ли?», когда следит коршуном за каждым моим действием. До этого не было возможности: во время работы он ведь по сути прав, а вне — не тот, с кем хочется ругаться. Потому что зачем, когда рядом так легко и спокойно? И, теперь он вот так взял и ушёл, и вместе с ним резко исчезли не только постоянные придирки, но и «легко, спокойно». Фоновый гул «Никита-Никита-Никита» внезапно вырубился, оставив меня в тишине.  Удобно было не замечать и гораздо удобнее залипать на капитана. Идеального, недоступного, такому можно дорисовать что угодно, ведь я его толком не знаю. А Никиту знаю.  Нет, не так.  Никита — загадка, которую иногда можно разгадать при должном старании и наблюдении. А иногда — тупик, к которому не подступиться. И я ведь столько раз пытался, а когда не выходило — всё равно продолжал. Никита — не мужчина-мечта. Он тот, кто весь день стоит над душой, доводит до обморока, дрочит по теории, заставляет переделывать, замечать, шевелить мозгами и не расслабляться там, где я бы точно расслабился. Никита — он реальность, от которой хотелось отвернуться. Ведь легче так, чем поверить, в то, что это моё.  Я будто перепутал радары — не забыл на секунду названия, а смотрел, как профан, совсем не туда. Потому что если признать, что Никита не просто заёба-старпом, а человек, которому не всё равно, а мне в ответ, то придётся закончить с мечтами и что-то с этим делать. И если сейчас я останусь здесь или уйду к себе — это будет трусостью. И если не сейчас, то потом уже никогда. Резко подаюсь вперёд, встаю с шезлонга и быстрым шагом иду в сторону кают, с сердцем, которое колотится от волнения, но не сбоит.

***

Я стучусь, но только ради приличия. Даже если Никита не ответит — всё равно зайду. И плевать на субординацию. И на настроение его тоже плевать. Я в эти игры играть не собираюсь. — Зачем ты пришёл? — он отрывается от телефона, отклеивает голову от подушки и почти садится в койке. Но я не даю этого сделать и на вопрос не отвечаю — быстрым шагом сокращаю между нами расстояние и влезаю сверху ему на бёдра.   Никита падает обратно, а в его голубых глазах неподдельное удивление — такой эмоции я там никогда не видел. Хочу увидеть больше. Хочу, чтобы он смотрел на меня не как на подчинённого. Хочу видеть его утром — растрепанного, сонного, раздражённого тем, что пора на вахту. Чтобы он бурчал что-то себе под нос, пока тянется за одеждой. Чтобы наклонялся ко мне ближе, будя поцелуем и пожеланием доброго утра, а не громким стуком в каюту и недовольным «вставай». Я склоняюсь, не давая шанса ему ни сесть, ни чего-то сказать, и горячо целую в губы.  Никита сначала дёргается, но быстро сдаётся — его пальцы разжимают мобильник, руки плавно оседают на моих ляжках, а язык сам скользит мне в рот. Блин, как же он целуется. Если бы не забивал себе голову подростковыми фантазиями об идеале и не долбился в шары, как обычно, давно бы заметил то, что было перед носом, и давно бы поцеловал. Мой член машинально дёргается, когда я потираюсь промежностью и ощущаю, как у него постепенно встаёт. Но потом Никита резко и совершенно неожиданно отстраняет меня, упираясь ладонью в грудь. — Слушай, если это какой-то акт жалости, то лучше съебись, — глаза неподдельно блестят, выдавая не только раздражение, но и остатки опьянения. — А если ты за мой счёт решил обнулить шкалу недотраха, то в твоих же интересах сделать это быстрее. Мы пробудем здесь ещё завтра — успеешь найти кого-нибудь. Я выпрямляюсь, но остаюсь сидеть на нём. — А ты тоже успеешь? — вскидываю бровь, кивая на телефон с горящим экраном, где открыт профиль какого-то мужика в Тиндере. — Я разве должен тебе отчитываться по поводу своей личной жизни? — Никита мрачно хмыкает и убирает телефон подальше на тумбочку. — Не должен. — Немного тушуюсь, потому что он ведь и правда не должен. Между нами повисает дурацкое молчание, но, спустя секунд двадцать, Никита дёргается подо мной. — Может, уже слезешь? — теперь он не просто раздражён — я вижу злость в его взгляде. И что-то ещё. Что-то типа тоски. — Нет. — Упрямо стискиваю ногами бёдра лишь сильнее, но по факту даже не знаю, что дальше делать. — Слезай, блядь, сказал! — Никита хватает меня над коленом и пытается столкнуть. И это так тупо, но я начинаю с ним спорить и упираться, напрягая мышцы ног и хватаясь за его бока. Мы возимся некоторое время под «слезь-нет-слезь-блядь-не-хочу», пока оба не устаём. Никита расслабляет пальцы, накрывая ладонями мои коленные чашечки, и тяжело вздыхает. Я тоже прекращаю мять ему бока и просто спокойно укладываю ладони на грудь. — Тебе правда не всё равно? — тихо выдыхаю куда-то в сторону. — Ну да. — Никита тоже выдыхает, но в противоположную. — И мне, как оказалось, тоже, — закусываю нижнюю губу и не знаю, куда деть глаза. Смотреть на Никиту неловко. — В смысле «как оказалось»? — его пальцы слегка напрягаются, ощутимо сдавливая мне колено. — Ты два рейса слюни пускал на капитана, что изменилось? — А я должен тебе отчитываться по поводу своей личной жизни? — передразниваю даже интонацию, смелея. — Мелкий говнюк, — Никита обзывается, однако не звучит зло, не звучит раздражённо. Скорее устало. — Вы с капитаном… в разных плоскостях, — коротко вздыхаю, приходя к выводу, что нужно объяснить: — Он… ну это… — запинаюсь, не совсем понимая, как правильно сказать, — я его себе придумал, понимаешь? Никита молчит, но взглядом показывает, что готов выслушать. — Я ведь про него ничего не знаю, — продолжаю в попытки формулирования своих мыслей: — Он недоступный, красивый, можно сколько угодно фантазировать и ничего не делать. На секунду замираю, думая, что странно говорить такое парню, на котором сидишь сверху, который больше не сжимает мне колено, а мягко поглаживает, и к которому есть чувства. Но Никита реагирует на мои слова спокойно. — А ты… ты — тот, кто всегда был рядом. — Увожу взгляд вниз, касаюсь им Никитиных пальцев и коротких ногтей. — Не идеальный, иногда конченый мудак, которого хочется придушить, но ты всегда хотел для меня только лучшего.  Я снова кошусь на Никиту, он поджимает губы, скрывая усмешку. Наверное, хочет ляпнуть что-то типа «спасибо, блин, но ты тоже не подарок», однако даёт мне высказаться. — А я и правда ничего не замечал, — и меня вдруг прорывает на бесконечный поток искренности: — Страдал и маялся от безответной любви к образу, который сам же сочинил. Потому что это гораздо проще, чем признаться себе, что рядом тот, на кого… Сбиваюсь, спотыкаясь на своих же словах, но Никита нежно массирует большими пальцами мне коленные чашечки, и я снова возвращаюсь к сумбурным мыслям вслух: — Это не жалость и не повод лишний раз потрахаться, — сглатываю, готовясь сказать самое важное: — Я просто хочу быть с человеком, которому никогда не было на меня плевать, а мне на него. Пауза получается долгой. Пальцы Никиты замирают и больше не двигаются, а сам он отрешенно мнёт нижнюю губу. — Тебе-то не плевать? — спрашивает всё-таки. Я нервно усмехаюсь, потому что ожидал чего-то подобного. — Никит, я выучил каждый твой вздох, — отвечаю и одновременно понимаю, насколько «слишком» это звучит, но уже не торможу. — Могу определить настроение по походке и знаю все твои привычки. Его губы расслабляются и уголки смешливо дёргаются. Веселится, блин, с моих наблюдений. Конечно, лучше бы я так старательно выполнял свою работу. — Когда злишься — ты закусываешь нижнюю губу так, что она белеет, — наглею до такой степени, что провожу большим пальцем по его нижней губе. Никита едва заметно вздрагивает и тихо выдыхает. — После еды никогда не идёшь курить сразу, только через полчаса. Смещаю пальцы, мягко обвожу линию челюсти. — А когда появляется связь — первым делом звонишь маме, сказать, что живой и узнать, в порядке ли твой кот.  Он замирает, явно боясь спугнуть меня вместе с моими откровениями. — Чизкейк, да? — я уже не пугаюсь своих слов и назад их не заберу. — Мне сначала показалось, что ты про еду… а, да, чизкейки, — улыбаюсь сам себе. — Ты ведь тоже их любишь — видел пост в твоем тгк, где ты хвастался своим кривым шедевром.  — Он не был кривым, он был вкусным, — Никита бурчит, но видно, что ему тоже хочется улыбнуться. Я не обращаю внимания на его ремарку и наклоняюсь чуть ближе. — Как считаешь, человек, которому плевать, стал бы всё это замечать? Никита не отвечает, его ладони плавно скользят от моих коленей выше, а взгляд становится задумчивым. — Я правда такой мудак, что нужно определять настроение по шагам? — спрашивает как-то даже виновато. — Иногда. Но мы тут все на нервах, — пожимаю плечами. — И ты действительно помогаешь, поэтому я больше испытываю чувство благодарности, чем раздражения. И не только благодарности. Никита удовлетворенно кивает. Судя по всему, рад, что его усилия оказались не напрасны и замечены. — Хочешь, когда вернёмся, приготовлю тебе пиццу с морепродуктами? — с таким серьёзным лицом приготовить что-то вкусное мне ещё никто не предлагал. — Ты, вроде, любишь… — Да, люблю и да, хочу, — киваю, и само собой получается, что копирую его серьёзность. — А ещё хочу чтобы ты сейчас не парился ни о чём и… ну, в общем, тебя я хочу. Никита смущённо отводит глаза в сторону. Ещё одна эмоция которую я не видел, и ещё одна, от которой в груди разливается нежность. — Я тоже, — он, покусывая губы, шепчет. Я, мягко касаясь подбородка, поворачиваю его лицо на себя, чтобы вернуть взгляд. Никита смотрит на меня пару секунд, а затем, проскальзывая пальцами к запястьям, притягивает за руки к себе ради поцелуя. Между вдохами мы избавляемся от футболок, и я на ощупь стаскиваю с себя очки, кидая куда-то в сторону, даже не проверяя куда — сейчас точно не до них. Глажу всё его тело, замираю пальцами на сосках, чувствуя что-то прохладное. Отрываюсь от губ и замечаю, что соски проколоты, а чуть ниже, сбоку, под правым ребром — маленькая татуировка: три строчки с координатами и датами. И последние цифры мне кажутся смутно знакомыми — потом обязательно спрошу, но сейчас не хочется даже разглядывать, только трогать. Я коротко двигаюсь, потираясь о его полурасслабленный член. Мой упал полностью от возмущения, но это ненадолго. Зато надолго мы опять срастаемся ртами, сплетаемся языками и путаемся пальцами. У Никиты снова полностью и крепко встаёт, и он уверенно толкается бёдрами. И от этого его движения в моём паху тоже всё напрягается и начинает настырно звенеть в яйцах. Никита понимает без слов, читая меня только по ощущениям и глубоким жадным поцелуям.  Кровать поскрипывает, когда он резко выпрямляется и меняет нас местами. На секунду мы встречаемся взглядами. Окружение немного расплывается по краям, но Никиту я всё равно вижу чётко. — Уверен? — он шепчет одними губами, нависая надо мной. — Да, — отвечаю так же тихо. Наши губы снова намертво склеиваются. Некоторое время мы пытаемся отыметь друг друга языками в глотку, но Никита сдаётся первым — плавно переходит поцелуями на шею. Его соски легонько царапают мои, заставляя каждый раз вздрагивать от прохладных касаний. Я запрокидываю голову и хватаюсь за его плечи, удерживая на месте. Другой рукой тянусь, пытаюсь достать до ширинки, чтобы расстегнуть джинсы. Никита помогает мне это сделать, затем мягко отстраняет, выбираясь из объятий. Снимает мои штаны разом с бельём и откидывает куда-то на пол. Я под ним полностью голый, в одних белых носках, но это совершенно не смущает. Потом он скользит по мне ниже, осыпая поцелуями ключицы, грудь, солнышко, живот. Быстро оказывается лицом у покрасневшего от бритья паха, утыкается носом в кожу и шумно меня вдыхает, затем поднимая взгляд так, что всё-таки становится малость неловко.  Его пальцы осторожно оттягивают крайнюю плоть, а затем оголяют головку. Он смотрит, как капли смазки вытекают из уретры, обводит языком уздечку, слизывает их. И жадно накрывает головку ртом. Блин, как же он отсасывает. Меня мелко потряхивает от каждого движения, от каждого ощущения юркого языка, обволакивающего ствол со всех сторон. Никита и здесь не позволяет расслабиться — работает без лишних нежностей, с нажимом, с требованием, чтобы я не выпадал из процесса ни на секунду. Чтобы отдавался полностью, чтобы не знал, куда деть пальцы — сгребать ими простыню или впиваться в широкие, покрытые редкими веснушками плечи. И как же меня ведёт: я буквально мечусь под ним: пытаюсь вскинуть бёдра, но меня удерживает ладонь, пытаюсь ухватиться за волосы, но пальцы с протестом соскальзывают, пытаюсь хотя бы нормально дышать, но не получается даже это. Ещё немного, и я просто спущу ему в рот. Ещё немного, и, если я буду сдерживаться, то его ласки станут пыткой. Каким-то непонятным образом мне удается зацепить всклоченные рыжеватые волосы, чтобы всклочить их сильнее и чтобы чуть сжать, мягко притормаживая. — Ммм, Никит, — едва могу говорить и голос свой слышу как из-под толщи воды. — М? — он поднимает голову, и член выскальзывает из его рта, давая мне передышку. — Просто войди уже, — прикрываю глаза тыльной стороной ладони и призывно развожу ноги шире. Никита игриво хмыкает и губами сползает ниже — целует мои яички и пальцем массирует сморщенную кожу у входа. Я невольно подаюсь к его указательному, пытаясь насадиться, однако он убирает руку и, под мой полный разочарования стон, встаёт. Но только за тем, чтобы достать из тумбочки смазку с презервативом и стянуть джинсы. Когда он снова оказывается между разведенных ног, я, наблюдая за движениями, подкладываю подушку себе под поясницу, принимая позу поудобней. Никитины руки дрожат, как и я, когда пытаются натянуть резинку, а член упруго бьётся о мой, когда он ложится сверху. Я жмусь всем телом, обвиваясь вокруг него, и крепко обнимаю за шею.  Влажный от смазки палец ощупывает анус и пробно входит на верхнюю фалангу. Я не дёргаюсь, хотя едва могу терпеть, умирая от желания почувствовать его всего внутри себя. — Там так мягко, — Никита шепчет, покрывая мурашками мне ухо. — Готовился? Я сдавленно киваю и такой же сдавленный издаю стон, когда второй палец проникает в меня глубже. А за ним и третий. Никита медленно двигает рукой, скорее даже не растягивая, я ведь уже неплохо его принимаю, а просто чтобы ещё немного меня помучить. — Ну пожалуйста, — всхлипываю ему в плечо и легонько прикусываю кожу. Он, напоследок скользнув по моим губам своими, приподнимается. Хватает меня за бёдра, подтаскивая к себе, и приставляет член. Мягко тычется, очерчивая полукругом расслабленное колечко и, наконец, входит. Я выгибаюсь от ощущений, хотя внутри всего лишь часть головки. Но мне этого хватает в части эмоционального кайфа. Никита проталкивается глубже — медленно, постепенно растягивая стенки собой. Когда я чувствую, что он во мне до упора, то неловко ёрзаю, пристраиваясь, чтобы нам обоим было комфортно. Он начинает двигаться, и я не могу не стонать. Знаю, нужно потише — мы, хоть и в порту, и большинство людей с судна ушли праздновать короткие мгновения свободы, но стены кают тонюсенькие — услышать может кто угодно. Никита склоняется, накрывая меня телом и поцелуем, и теперь стоны тонут уже где-то в его рту. — Блядь, какой же ты податливый… — он шепчет, распаляя меня ещё больше и распаляясь сам. — И горячий… и красивый… и… — И твой, — заканчиваю за него в такт толчкам. — Мой, — Никита сплетает наши пальцы и вжимает мне руки в матрас. Его движения становятся чётче, ритмичнее и под нужным углом. Он почти выходит, а потом снова входит, вбиваясь до конца. В какой-то момент мои ноги оказываются почти у него на плечах, и Никита поворачивает голову, чтобы мягко поцеловать меня под коленом. Кровать монотонно ноет, кривясь от каждого толчка, и нервно скрипит, заглушая мой жалобный скулёж. Чувствую, как Никита всем телом начинает дрожать, и сжимаюсь вокруг, быстрей подводя к оргазму. У меня член тоже пульсирует между нашими животами, но я не хочу к нему сейчас тянуться. Или хочу, но боюсь испортить момент. Никита кончает с глухим стоном, уткнувшись лицом мне в основание шеи и укрывая собой. Ощущаю жар его кожи, мягко сцеловываю капли пота с висков и ногами сползаю к торсу, чтобы крепко обхватить, скрестив щиколотки позади. Никита шумно выдыхает и недолго остаётся захваченным — выбирается, плотно стискивает пальцами мой член и начинает рывками дрочить. Меня хватает на полминуты, чтобы, сотрясаясь всем телом, бурно кончить ему в ладонь. Он снова наклоняется, очерчивает губы языком и шепчет: — Тём, ты просто охуенный. — Ты охуенней, — шепчу в ответ, тяжело дыша. — Не будешь потом жалеть? — Никита садится рядом, стаскивает презерватив и тянется в тумбочку за салфетками. По его севшему голосу понимаю, что это не вопрос ради вопроса, он реально боится услышать «буду».  Но я-то не буду. Намеренно игнорирую его и придвигаюсь ближе, обвивая руками живот. — Я останусь? — Да, — короткий кивок с отводом глаз. — Не будешь потом жалеть? Вместо ответа получаю ледяной взгляд в лицо и ёмкое «тц». А нехер, качайся сам на своих эмоциональных качелях, Никит.

***

Я ворочаюсь, когда слышу рядом с собой шуршание и скрип койки. Сонно открываю глаза и укладываюсь на бок. Никита сидит на краешке и затягивает шнуровку на высоких рабочих ботинках. Он немного взъерошенный, в мятой чёрной толстовке, и таких же мятых карго-штанах цвета хаки. Совершенно не прилизанный, без идеально выглаженной одежды, без стойки смирно — Никита пахнет вчерашним алкоголем, мной и спокойствием. И аура у него такая… родная что ли, уютная. К такой не боишься приблизиться, потому что знаешь, что даже если он фыркнет, скорчит рожу или закатит глаза — всё равно будет тепло. Никита пахнет домом, несмотря на то, что мы на корабле. Чувствуя шевеление за спиной, он оборачивается и смотрит с такой глубокой нежностью, с какой, кажется, никто и никогда на меня не смотрел. — Мне на мостик пора, — наклоняется к моему лицу. Я замираю от свежего запаха зубной пасты, когда губы почти касаются губ, и затем слегка приподнимаюсь, сокращая сантиметр расстояния до нуля. Целую мимолётно, но с языком и почти тут же отстраняюсь — знаю, что ему нельзя задерживаться. И… ну я-то, в отличие от него, зубы не чистил. — Поспишь здесь, хорошо? — он выдыхает горячей мятой и, вижу, как неохотно, но выпрямляется. — Ага, — я сворачиваюсь в комочек и улыбаюсь. — Потом принесу тебе завтрак перед тем, как сменить. Никита кивает, лохматит мне волосы и поднимается с постели. Под моим взглядом пересекает несколько метров каюты и уже около двери оборачивается: — Учти, в рабочее время к тебе не будет особого отношения. И журнал я за тебя больше не заполняю. Вспомнил же, блин. — Я и не сомневался, — притворяюсь, что обиделся, отворачиваясь к стенке. Стараюсь сделать это аккуратно, потому что поясница немного ноет. Про журнал ничего не говорю. Однако не потому, что боюсь при Никите лишний раз рот открыть, скорее не вижу смысла качать лодку, когда она уже перевернулась. И по факту не обижаюсь, но пусть подумает о своём поведении — я что, похож на того, кто карьеру делает через постель? Мне гораздо важнее, что Никите не всё равно во всех возможных смыслах. Хотя на что я вообще подписался? Он же теперь загоняет меня до смерти не только в часы работы.  Впрочем, указания по типу: «поцелуй», «обними», «сядь мне на колени», «отсоси» я буду выполнять с большим энтузиазмом, чем «пересчитай спасательный инвентарь» и «проверь пломбы на огнетушителях».