Контейнер №17

Артём.

О-ху-еть. Так горячо выглядеть среди рабочего дня просто незаконно, и я бы вызвал полицию, но тогда она тоже охуеет и вместо задержания начнёт просить номер телефона. Глаза залипают на форменную тёмно-синюю куртку с погонами, надетую поверх белой рубашки с галстуком, на широкие плечи, которые подчёркивает всё это безобразие. На поясе у Никиты рация, обут он в блестящие, начищенные ботинки. Но самое, блин, незаконное в его образе — пиздец облегающие, строгие чиносы, подчёркивающие задницу, которую я сейчас не вижу, потому что смотрю прямо на Никиту в дверях, но обязательно заценю, ведь мы в одном помещении. Член дергается аккурат в момент, когда он проходит внутрь, и я едва держу себя в руках, чтобы не оттащить его в сторону и горячо шепнуть на ухо: «Господин офицер, у меня тут в штанах нештатная ситуация». Сдержаться помогают идущие следом эстонцы, капитан и стармех. Возбуждаться в таком составе как-то даже неприлично. А прилично вообще быть настолько сексуальным? К счастью, присутствие посторонних помогает сохранить хотя бы видимость адекватности, а неадекватность скрывается за подолом огромной Никитиной толстовки. Удачно стащил. Никита проходит дальше по мостику, разворачивается боком, и я наконец вижу его с самого удачного ракурса. В кодексе международного морского права срочно нужна статья, запрещающая такие брюки на старших помощниках. Именно на Никите, пожалуйста. — Third officer? Третий офицер напрочь забыл про инспекцию. Интересно, инспекция не успела заметить корабли в виде членов, которые я рисовал на огрызке блокнота Серёги? — Sorry? — моргаю, фокусируясь на том, что меня окружает. Никита уже поджимает губы и сворачивает пальцы в кулаки. Павел Валерьевич выжидающе смотрит, а стармех вообще выглядит так, будто его привели на экскурсию по судну. Конечно, он из машинки вообще выходит? — Explain your bridge watch duties while the vessel is in port. Ещё немного моргаю, переключаясь на английский. Если не сделаю это быстро, Никита сойдёт с ума — уверен, мысленно он уже краснеет от злости, доказывая инспекторам, что младший офицер не такой уж тупой. Выдыхаю и прокашливаюсь с вызубренным ответом. Никита об этом спрашивал меня примерно десять миллионов раз. Ну и вообще-то я учился на эту профессию. Скороговоркой выдаю, чувствуя, как кровь приливает обратно к мозгу, что конкретно сейчас поддерживаю мостовую вахту, согласно инструкциям капитана. Кроме того, контролирую связь, веду необходимые записи, поддерживаю навигационное и коммуникационное оборудование готовым к использованию и немедленно сообщаю о любых чрезвычайных ситуациях, проблемах безопасности или эксплуатационных проблемах капитану или главному офицеру. Вот такой я крутой, да. Кошусь на Никиту — стоит с каменным лицом, скрестив руки позади, но уголок губы дёргается. Сто процентов гордится своим солнышком. Продолжаю затирать дальше, что к тому же слежу за апдейт форкаст, порт информейшен, состоянием судна и ещё какой-то актуальной бумажной хренью. Младший инспектор весь в планшете, старший нейтрально кивает. — And if a fire alarm activates? Господи, с этой пожаркой Никита так меня выдрессировал, что, кажется, я смогу эвакуировать на суше целый торговый центр, если придётся. — I acknowledge the alarm, identify the location, inform the master immediately and follow emergency procedures according to the muster list and emergency response plan. Потом меня просят вывести данные по движению судов вокруг порта, проверяют настройки радара и какое-то время смотрят на экран через моё плечо. Задают ещё пару уточняющих вопросов без подвоха и желания поймать на незнании, на них я отвечаю машинально, обсуждают всякие инспекторские вещи, и, наконец, всё это заканчивается. Интерес инспекторов постепенно переключается на оборудование, документы и капитана. Через минут десять вся процессия разворачивается к выходу. Вместе с PSC удаляются Павел Валерьевич и стармех. Никита идёт последним и на секунду задерживается рядом со мной. — Молодец, — наклоняется и шепчет на ухо. Его ладонь мимолётно скользит по моей пояснице и тут же исчезает. А я остаюсь стоять на мостике с максимально профессиональным выражением лица и ещё одним очень непрофессиональным стояком.

***

Едва досиживаю до конца вахты — весь оставшийся час член не давал мне покоя. Сколько бы ни пытался думать о работе, о том, как пройдёт инспекция в целом и об отбытии — мыслями всё равно возвращался к Никите в этой порнушной форме. Мне срочно нужен душ. И я в него лезу, когда оказываюсь в каюте. Теперь уже точно не могу думать ни о чём, кроме Никиты. Горячая вода шумит по плечам, я делаю её холоднее, но в голове ничего не меняется. Перед глазами снова всплывают тёмно-синяя куртка, галстук, рация на поясе и эти его брюки, которые определенно проектировал гений. Хочу скинуть Никите интимку. Пока думаю, какую конкретно — мы не на тематическом сайте, где проводится обмен членами вместо приветов, так что фотка с нефритовым жезлом как-то вообще не в тему. У нас, конечно, уже происходило ими трение, но будет грустно, если в переписке останется стоять только мой.  Наверное, лучше не стоит. Вот только сейчас у меня охренеть, как стоит. Ещё и воспоминания о том, что происходило ночью, возвращают ощущение наполненности на каком-то чисто психологическом уровне. Сейчас не вижу смысла себя растягивать — если у нас что-то и будет, то явно не посреди рабочего дня. Но снять напряжение хочется. И совсем не холодным душем. Я крепко обхватываю ноющий член и прогоняю пару раз крайнюю плоть по стволу. В голове пусто, кроме чёткой картинки Никитиных рук, что обнимают меня сзади, а пальцы мягко сжимают там, где уздечка. Я дёргаю кулаком, вспоминая, как он меня держит, представляю, как откидываюсь затылком ему на плечо, как чувствую щекой грубоватую ткань формы, как шея упирается в твёрдый погон с тремя широкими полосами. Потом сплёвываю себе на пальцы, чтобы хотя бы имитировать толчки и безуспешно пытаюсь достать до простаты — не получается нормально попасть под нужным углом. Тороплюсь, и запястье странно выворачивается. Блядь, как же Никита хорош. Тело начинает дрожать, коленки вообще колотит. Я вытаскиваю пальцы из задницы, толком не успев ничего там нащупать, и опираюсь о кафель. Другой кистью не перестаю дрочить, с силой сжимая член. Пара рваных движений, и, ощущая приятную слабость, кончаю на пол душевой, представляя сильные руки на своей талии, блестящие запонки на манжетах офицерской рубашки, горячее дыхание у виска и тихое, довольное: «Молодец». Стыд накатывает почти сразу, и меня это пугает. Никогда не чувствовал подобного — ровное отношение к сексу как-то сразу далось мне легко. И дело не в том, что я дрочил на Никиту. Просто такие яркие и специфичные фантазии… не знаю. Никогда не было. Я шумно выдыхаю, успокаиваясь, где-то с минуту стою под водой, а потом быстренько прохожусь по телу мочалкой, смывая всё — от спермы до стыда, и выхожу из душа, обмотавшись полотенцем. И думаю, что всё-таки сделаю фотку, но нужно решить, как лучше. Смотрю на себя в зеркало — по факту мышц у меня не особо. Вообще, если разденусь и сниму очки, как сейчас, то буду больше похожим на типичного твинка из порнухи «Лучший друг отсосал у меня, пока я играл в фортнайт». В этом плане я, конечно, везунчик, потому что пассивная роль мне нравится больше. Но как сфоткаться-то? Не знаю ни я, ни моё отражение. Качаю головой и провожу ладонью по влажным волосам, оценивая ситуацию. Отправить обычное селфи — тупо? Типа «Никит, я тут подрочил на тебя в форме, смотри какой довольный»? Кринжатина. Сфоткать торс? Кубики у дрищей за кубики не считаются, так что Никита не впечатлится. Член уже упал, хоть поднять и не составит труда, но опять же — мы в приложении для знакомств? Задница? То же самое. Нет, задница у меня, конечно, хорошая, ещё заморочился вчера — сбрил всё до последней волосинки, пусть и в ускоренном темпе. Я знаю, как сделать сексуальную фотку, знаю, как сфоткаться так, чтобы меня хотели. Но вот что отправить Никите — это большой вопрос. Телефон лежит рядом с раковиной, я беру его, открываю камеру и навожу на зеркало. Можно даже не тыкать в кнопку — фигня полная — всё запотело, отражения толком не видно.  Хм. Подхожу чуточку ближе и как-то совсем машинально провожу по поверхности ладонью — моя мокрая морда становится чётче. Смотрю на неё, вытираю ниже, а потом немного в стороне, рисую изогнутую линию. Снова поднимаю телефон, поправляю полотенце на бёдрах, взъерошиваю волосы, капли с кончиков падают мне на плечи. Лицо полностью скрывается за смартфоном, а я примеряюсь скрученными пальцами к нарисованной линии, изображая сердечко.  В этом нет «Никита, выеби меня», но есть что-то другое. Не могу понять, но очень хочу поделиться. Инспекция уже вроде как должна подходить к концу, так что вряд ли отвлеку его сильно.

Никит, не снимай форму |

Решаю, что глупо будет начинать разговор с самой фотки без контекста, нотка пошлости нам не помешает. | Бля Тём, я заебался | Штаны пиздец узкие | Галстук этот ебучий | Ноги еще натер | Инспекция мне и так весь мозг вытрахала  | Тоже хочешь поиметь меня? Ожидаемо, что Никита устал, но он просто не в курсе, к чему я веду.

Хочу |

Прикреплённое изображение |

Уверен, что снимешь? |

Мысленно потираю ладошки от того, какой я ебейший манипулятор. Или в моём случае правильней будет «ебливый»? | Уже не уверен | Пожалуй не сниму Рад, что фото Никите понравилось.

***

Вернувшись в комнату, промокнув полотенцем волосы, я кутаюсь в Никитин чёрный худи. Пусть даже не думает, что верну обратно. На самом деле спокойно поваляться в постели после суток беготни по судну такой кайф. Я тянусь в тумбочку за наушниками и подключаю разъём к телефону. Шнур, как обычно, запутан морским узлом собственного сочинения, но зато в них есть свой вайб. И заряжать не надо. Включаю музыку, натягиваю рукава полностью на кисти и прикрываю глаза, расслабляясь. Я пожалею, если сейчас усну с мокрой башкой. Или нет — хуже в моём случае не будет. В ушах ненавязчиво мурлычет Black Sheep из «Скотта Пилигрима». Почти моментально начинаю чувствовать себя главным героем, а где-то на середине припева перед глазами уже плывут кадры: мам, привет, я в эдите. Морской ветер треплет волосы, на фоне ровные ряды контейнеров и неестественно голубое небо, полученное путём фильтров из капкута. Сначала крупный план на пальцы с сигаретой, потом на губы, и снова парочка контейнеров, цифра «17» почти на макро, чайки на перекладинах. Потом опять семнадцатый контейнер, у нас на судне других нету, что ли, или это символизм, понятный только автору?  Дальше ракурс сверху — я такой маленький посреди бесконечной палубы. Через секунду вид на мостик, а там Никита, и обязательно в этой его форме... А, нет-нет, никакой формы, иначе эдит резко сменит жанр и возрастное ограничение. Блин, ну чё за фигня? Лежу в чужой толстовке, после суток без адекватного сна, мозг рисует красиво-загадочные картинки, а по факту я только что дрочил в душе. Телефон вибрирует в ладони, перебивая мои разношёрстные мысли. Я открываю глаза и вытаскиваю его из рукава, уходит примерно секунды три, чтобы вспомнить, кто такой Сёма. | Привет | Ты ещё в рейсе? И ещё примерно пять на возмущение. Думаю, Сёма — это единственный, кого без оговорок можно назвать моим бывшим. Официально мы встречались три месяца, когда нам было по шестнадцать. Неофициально — в сумме примерно года два, большая часть которых — секс без обязательств. Но в последний раз мы с ним виделись около четырёх лет назад. Это какое-то проклятие, что бывшие начинают лезть ровно в момент, когда у тебя всё хорошо? Стоит только начать нормальные отношения, найти человека, который реально нравится, и раз — где-то на другом материке у бывшего вдруг зачесался член.

В рейсе |

А что? |

Пусть сразу к делу, зачем эти вопросы? Ничего, что мы прекратили общение по его инициативе? Сёма тогда заявил, что я слишком приставучий и вообще веду себя как ребёнок. Ха, тогда интересно, почему следом за этим «ребёнком» он попёрся поступать в Макаровку? Придурок. Проникся, видите ли. Не сказать, что меня сильно задело, но за «приставучего», конечно, было обидно. В любом случае, окончательное расставание пережилось проще, чем три месяца первой любви — у нас как раз началась кадетская практика, и я решил, что торговый флот звучит хайпово. А Сёму запихнули на круизник. | Ксенька сказала, ты скоро возвращаешься  | А я в Саратове на отпуске | Могли бы словиться Хочется спросить: «А у тебя других друзей нет?», но очевидно, что с друзьями не потрахаешься. Я хмурюсь и отвечаю:

Не хочу, извини |

Наверное, не было бы Никиты — я бы согласился. Но не потому, что по Сёме скучал, или чувства к нему остались. Скорее я бы просто не смог сказать «нет». Сёма ещё что-то печатает, но я гашу экран и делаю музыку погромче. Однако это не помогает мне не подпрыгнуть в постели, когда внутренний телефон на стене внезапно начинает дребезжать. Сдергиваю наушники и практически подлетаю к трубке. — Третий помощник. От двух слов и интонации внутри моментально холодеет. — Зайди в фаерлокер, — голос Никиты, за которым обычно следует всякая жесть. — Живо. — Сейчас? — осторожно интересуюсь. — Слово «живо» тебе ни о чём не говорит? — он спрашивает со старпомовским равнодушием, за которым скрывается раздражение и отсутствие интереса, после чего слышится щелчок и короткие гудки. Даже ответа не ждёт. Я медленно опускаю трубку обратно, понимая, что точно отхвачу. Какие-то проблемы с инспекцией? Они нашли нарушения с пожарным оборудованием? Может, один из огнетушителей просрочен, а я не заметил? Поврежденный рукав или шланг, или… да там миллион вариантов этого «или», и ни один из них не звучит: «Молодец, Солнышко», если Никита разговаривает со мной таким тоном. Сердце колотится быстрее. Инфаркт в двадцать четыре — это нормально? Вряд ли, но хуже только то, что я опять где-то косякнул. Мой телефон вибрирует пару раз на койке, вот только мне щас совсем не до бывших. Нужно успеть подготовиться к собственным похоронам до прибытия в фаерлокер. Но времени вряд ли хватит. Я поправляю худи, закатываю слишком длинные рукава… для чего? Чтобы не мешали отбиваться, когда меня будут пиздить шлангом? Или не споткнуться, когда придётся удирать от разъярённого Никиты на Балтийский берег? Нет смысла тянуть, поэтому на негнущихся ногах выхожу из каюты. К моменту, когда спускаюсь на палубу, я уже почти уверен, что из-за меня судно задержат на трое суток. А когда подхожу к фаерлокеру — успеваю накрутить себя ещё больше. Инспектор нашёл нарушение, которое нашёл Никита, которое нашёл я, но никуда не записал, потому что, как обычно, забыл. А потом оказалось, что это нарушение вообще не связано с пожаркой, да и не нарушение вовсе, и я каким-то образом накосячил настолько, что теперь у нас проблемы с международной безопасностью судоходства. И наше судно задержат навсегда. А потом ещё несколько судов. Следом — весь терминал, и мне придётся писать объяснительную, почему по моей вине остановилась работа Таллинского порта.  Дверь в фаерлокер закрыта. Вообще это странно — внутри и снаружи уже должны были возиться матросы, Никита рычать на каждого за дело и просто так, возможно, рядом тёрся бы Гриша, перемывая мне кости, и, конечно, с неба, не переставая, лил бы дождь. Но вокруг тихо. Я подхожу к двери вплотную и прикладываюсь ухом в надежде понять, чего мне ожидать. Как-то не понимается. Ладно, пожалуй, зайду, узнаю и приму любое наказание. В этот момент дверь резко распахивается. — Ай, блядь! — я машинально в испуге дёргаюсь назад. Из темноты появляется рука, хватает меня за запястье и одним резким движением затаскивает в тесную кладовку. — Не ори. Никита закрывает ладонью мой рот и шипит в ухо. Инфаркт мне точно не светит — сердце бьётся где-то в районе коленей, но бьётся стабильно. Дверь хлопает за спиной, а я моргаю, с трудом после яркого дневного света пытаюсь привыкнуть к полумраку и понять, что вообще происходит. Понимаю, что внутри тоже никого нет и что Никита всё ещё в форме. Нет, всё ещё ничего не понимаю. — Что случилось? —  настороженно спрашиваю. — Инспекция нашла что-то? Но в голову уже закрадываются подозрения, пока ещё не оформляясь в конкретные мысли. — Нашла, — Никита шипит в ухо, а потом резко подталкивает меня к стене, так, что я ощутимо ударяюсь грудью, заламывает руки за спиной, а сам вжимается всем телом. За какие, интересно, нарушения предъявляют вот так — пристраиваясь сзади? Чувствую, как его рация упирается мне в ягодицы вместе с тем, что явно крупнее этой рации. Я липну к стене, выставив задницу, и дрожу, не понимая от чего — от страха, предвкушения или возбуждения? Мой член оживился ещё на моменте вывернутых рук, а теперь вообще угрожает вывалиться из трусов — их, вместе со штанами, мне Никита как раз и приспускает. — Третий помощник, — он снова наклоняется к моему уху и говорит сугубо официальным тоном: — Вам известно, что во время инспекции запрещено отвлекаться от выполнения своих обязанностей? — Известно, — шепчу куда-то в металлическую неровность перегородки. Слышу, как Никита сплёвывает на пальцы и, не церемонясь, подставляет к дырке, тут же входя сразу двумя. Из моего рта вылетает совсем уж жалкий стон, я машинально дёргаюсь от внезапного проникновения, но почти сразу подаюсь назад, стараясь принять глубже. — Вам известно, что отправлять старшему офицеру подозрительные фотографии в рабочее время довольно сомнительная практика? Пальцы внутри ощупывают стенки полукругом, а я выгибаюсь, подстраиваясь так, чтобы Никита уже скорей надавил на простату, заглушив лёгкое жжение. — Кроме того, — он продолжает абсолютно ровно, игнорируя мой сорванный стон от плавного нажатия на нужную точку, которую находит достаточно быстро. — Имеются основания полагать, что третий помощник умышленно пытался оказать давление на должностное лицо при исполнении обязанностей. Из плюсов — инспекция, судя по всему, не провалилась, судно не задержали, Балтийское море функционирует в штатном режиме. Из минусов — я доигрался. Не уверен, что последнее всё-таки минус, если бы знал, что сердечко на зеркале так сработает — нарисовал бы раньше. — Я н-не пытался, — руки соскальзывают по рифленому белому металлу стены, я их с трудом возвращаю на место, не хочется терять равновесие.  Слышу, как позади что-то щёлкает. Этим чем-то оказывается смазка — звук пластикового колпачка узнаю из тысячи других, а прохладную вязкость между ягодиц — из миллиона.  — Третий помощник, вы вообще понимаете серьёзность ситуации? Никита добавляет ещё один палец. Со смазкой принять его проще, но я всё равно закусываю губу, чтобы позорно не заскулить. Ситуация и правда выглядит крайне серьёзной, раз меня ебут пальцами в техническом помещении с огнетушителями. — Мне кажется, вы намеренно мешали работе экипажа, — Никита разгоняет дальше и, честно признаться, это заводит ещё сильнее. — Это официальный разбор нарушений? — решаю, что могу понаглеть, хотя говорить удаётся с трудом — пальцы внутри начинают ускоряться и ритмично меня трахать под нужным углом. — Да, — Никита выдыхает в шею и ощутимо прикусывает мой загривок. — Тогда почему свет выключен? — сбивчиво дышу и подмахиваю задницей в такт. — И где комиссия? — Тебе нужна комиссия? — буквально слышу эту ухмылку, из-за неё распаляюсь лишь сильнее. По ощущениям с члена уже начинает капать. В реальности смазка просто сочится из щёли, но будто бы гуще, чем обычно. — Так положено, — задыхаюсь согласными, выстанывая гласные. — В данной ситуации они будут мешать расследованию, — Никита хмыкает, его ремень лязгает, ширинка вжикает, и я чувствую прижавшийся между ягодиц член. Кажется, резинки мы теперь не используем. Интересно, кончит ли он в меня?  Хочется, чтобы кончил, и что-то ответить. Но я молчу, стиснув зубами губу, когда Никита, добавив ещё смазки теперь уже на член, медленно вставляет головку. — Расслабься, — шепчет, прижигая шейные позвонки, затем пересчитывая их языком. Не могу его не послушаться. Выдыхаю, стараясь расслабить мышцы и впустить глубже, при таком перевозбуждении это несложно. Никита чуть направляет мой таз, чтобы я ближе прижался к стене и, подстраиваясь под рост, продвигается медленно внутрь. Когда он оказывается полностью во мне, я издаю протяжный стон, чувствуя, как там всё распирает. — Давай потише, — удивительно, но официальные нотки из Никитиного голоса никуда не уходят. На мгновение мне становится не по себе. Если кто-нибудь сейчас дёрнет дверь, Никита хотя бы успеет член свой в штаны запихнуть. А я даже жопу не прикрою.  Но потом он телом вдавливает меня в металл и закрывает рот ладонью до того, как я успею ехидно соригинальничать про состав комиссии или окончательно раскрутить в голове тему об увольнении с позором. Привыкнув к члену, бёдра дёргаются сами собой, намекая на продолжение. Никита сразу ловит намёк, понимая, что уже можно, и начинает неторопливо, но размашисто толкаться на всю длину, почти выходя, задерживается самым кончиком, а потом снова натягивает на полную. Я приглушённо мычу в его ладонь и потираюсь твёрдым членом о перегородку. Никита тяжело дышит позади, ускоряясь и сжимая второй рукой мою ягодицу. Снова подаюсь назад. Честно говоря, вообще не знаю, куда себя деть — хочется коснуться дрожащего, мокрого члена, но, вжимаясь в стену, это крайне неудобно и остаётся только растекаться смазкой по холодному металлу, беспомощно ёрзая. Подмахивать получается куда лучше, поэтому я подмахиваю в такт, прикусывая Никитины пальцы, которые он без всякого стеснения суёт мне в рот и придавливает к языку. Его рука с ягодицы соскальзывает к низу моего живота, сам Никита притормаживает и нависает над моим ухом: — Вы сейчас очень старательно мешаете детальному разбору нарушений, Артём. Я в шоке от того, что ему до сих пор удаётся сохранять безупречно официальный тон. Ладонь скользит выше по животу, удивительно нежно контрастируя и с интонацией, и с общей ситуацией, в которой мы оказались. — Не стоит дёргаться, — Никита с ухмылкой продолжает: — Я ещё не закончил расследование. Или закончил? На секунду меня захлёстывает сожаление, потому что и правда так кажется, — Никита перестаёт меня трахать и убирает руку с живота. — Выпрямись, — командным голосом, которым обычно всех строит. Естественно, я слушаюсь, он меня хватает за запястье и разворачивает к себе. В полумраке фаерлокера его форма выглядит… Никита сам выглядит ещё сексуальнее: галстук слегка съехал набок, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, а выражение лица… о боже, там дикая смесь желания, похоти и решимости завершить начатое. Никита тащит меня в противоположную сторону помещения к широкому и высокому металлическому рундуку вдоль стены. — Забирайся, — сверкает своими мутными глазами. Я, закусив губу и не отводя взгляда от его лица, послушно делаю, что сказано. Крышка рундука холодная, и кожа сразу покрывается мурашками, но я продвигаюсь к стене, укладываюсь, насколько это возможно, удобно и спускаю штаны почти до щиколоток. Никита устраивается между моих разведённых коленей, смотрит сверху вниз и достаёт бутылёк с гелем из внутреннего кармана пиджака. Сам факт, что он тащил эту штуку через всю палубу, нереально возбуждает. Головка члена снова касается растраханной дырки, а я задерживаю дыхание, когда холодная смазка попадает туда. Никита рывком входит, загоняя себя полностью и выбивая из меня короткий стон. Перед глазами на секунду темнеет, и я отчётливо слышу, как за переборкой звучат смех и далёкие голоса матросов. Никита тоже прислушивается, но, кажется, это его совершенно не останавливает — внутри начинает хлюпать от коротких размеренных толчков, а сам он хватает меня под коленями, придерживая ноги. Интересно, что у кого-то продолжается рабочий день, и вообще всё нормально, а меня раскладывают тут прямо на скрипучем рундуке. Кайф.  По позвоночнику пробегает сладкая дрожь, когда Никита наклоняется ко мне вплотную, сгибая пополам и меняя угол. Я обхватываю его за шею и скрываю очередной стон в ключице. Вжимаюсь носом в кожу, щекочу ноздри приятной смесью Никитиного пота, морской соли и резковатого парфюма. Мой член дрожит и трётся между нами, растягивая липкую смазку по старпомовской форме, пока Никита трахает меня так быстро и глубоко, как только может. Хочется заплакать от искр из глаз, задохнуться от потрясающего запаха и умереть от накатывающих волн оргазма. Тело сводит приятной судорогой, я дёргаюсь под Никитой, глушу стон зубами на его ключице и обмякаю на руках, растёкшийся от тепла. Никита на мгновение выходит из роли: мягко целует меня в висок, потом в щёку. Потом приподнимается, заглядывает мне в глаза немым «Всё хорошо, Солнышко?». А у меня всё гораздо лучше, чем просто «хорошо». Я цепляюсь крепче, почти повисаю на шее, теряя ощущение времени и пространства. Хочется остаться здесь — в тепле его рук, в смеси нашего сбитого дыхания, в коротком расстоянии между взглядами, хочу прилипнуть к нему навсегда. Но Никита, получив нужный ответ, загоняет в себя эту нежность и выбирается из объятий. С ухмылкой и характерным звуком выскальзывает из меня и выпрямляется. Я, толком не отошедший от оргазма, внезапно оказываюсь на коленях на полу. — Рот. — Никита кивает, придерживая свой член у основания. Я слушаюсь, подползаю ближе, приподнимаюсь, мир вокруг плывёт, но я заглядываю ему в глаза. Дыхание совсем не хочет выравниваться, когда касаюсь губами блестящей головки и приоткрываю рот. Никита направляет — проталкивает кончик чуть глубже внутрь, затем, играючи, тут же вынимает. И смотрит на меня почти не моргая. Член едва нежно скользит по моим губам, задевает щёку, растягивая нитку смазки по коже, и снова возвращается. Никита удовлетворённо усмехается, крепко обхватывает пальцами ствол и начинает дрочить у моего лица. Я устраиваюсь удобнее — опираюсь ладонями о его бёдра и сглатываю будто литр слюны. Открываю ротик шире, высовываю язык, и поднимаю взгляд, снова встречаясь с его. Любуюсь Никитой-не-плодом-моей-воспалённой-фантазии, а реальным: с прилипшими рыжими прядями ко лбу, в этом пиджаке с тремя полосками на погонах, раскрасневшимся и серьёзным, словно его расследование действительно к чему-то привело. Горьковатая сперма увлажняет язык, выплёскиваясь небольшими порциями. Я даже не пытаюсь хоть чуть-чуть сдвинуться с места или попытаться подобрать каждую каплю — пусть всё ляжет естественно. Когда Никита заканчивает, он прикрывает глаза и шумно выдыхает носом. А я просто улыбаюсь, оседая голой жопкой на пятки. — Решил здесь остаться?  Ну да, навык держать глаза закрытыми больше трёх секунд не является полезным для старпома. Забивая на ответ, Никита быстрым движением убирает свой член, хватает меня за предплечье и легко тянет вверх. — Вставай давай. Ноги слушаются откровенно плохо, но хотя бы активно не спорят. Никита бережно обнимает меня за талию, дожидаясь, пока моя личная качка немного утихнет. Он шарится по карманам, доставая салфетки, и без слов начинает приводить меня в порядок: подтягивает штаны, протирает живот, приглаживает ладонью край своей же толстовки. — Стой ровно, — бурчит, вытирая новой салфеткой мне щёки и следом поправляя вихры. Улыбаюсь шире, потому что сейчас стою я по большей степени только благодаря ему. Впрочем, ноги меня не держат ровно по той же причине. В этот момент на поясе оживает Никитина рация. — Старший помощник, доложите готовность палубы. Мы оба замираем, слыша голос капитана. — Да бля-ядь... — Никита разочарованно тянет, глядя в потолок фаерлокера, но далеко от себя меня не выпускает. Рация снова трещит: — Старпом, ответьте мостику, — Павел Валерьевич звучит настойчивей. Кажется, мы проебали отбытие. И, кажется, во всех смыслах. Никита, признавая этот факт, раздражённо морщится, нажимает кнопку передачи и совершенно спокойным рабочим тоном, даже без намёка на альтернативное использование служебного времени, отвечает: — Старший помощник на связи. Палуба готова, поднимаюсь на мостик.