Контейнер №17

Никита.

С грузовых операций кэп отпустил меня пораньше. Пиздец за это неловко, получается, я не справился, когда он сказал, что ещё чуть-чуть и мой лоб разъебёт клавиатуру грузового компа, и мне придётся писать объяснительную, почему старший помощник повредил судовое имущество. Точнее, официальная версия звучала просто: «Никита, иди отдыхай», это ж Паша, самый серьёзный человек в мире. PSC вообще не в тему и не вовремя, хотя когда они бывают вовремя? Мне, по-хорошему, действительно стоит поспать. Шесть часов разом — это что-то невообразимо прекрасное и сейчас доступное — Серёга тоже пошёл навстречу и согласился на пару часов задержаться после полуночки. Мировой мужик, обожаю его, как-нибудь куплю пива. Но спать я не планирую, по крайней мере все шесть часов. Срочные дела закончил, инспекция только утром, и я сдохну в ближайшее время скорее не от недосыпа, а если не трахну Артёма. Особенно после того, что он устроил. Да, я ревную к Паше, и это тупо, бесит и вообще унизительно, ведь по факту он мужик, который носит футболки-поло. И на них обоих даже злиться нормально не получается, но это не мешает мне каждый раз психовать, когда Артём смотрит на капитана. Я вздыхаю, падаю на койку в своей каюте и достаю телефон.

Передавай вахту Сереге и топай сюда |

Пойдем в бар |

Ответ приходит почти сразу, я даже не выхожу из диалога: | Уже | Но на бар мне нужно настроиться Довольно ухмыляюсь, потому что знаю, как именно Тёма собрался настраиваться. Честно говоря, мне всё равно, потому что с ним будет заебись в любом случае. Но с Тёминым выбором я спорить не собираюсь, главное, чтобы этот выбор не занял много времени. Хотя, учитывая, какой он был гладенький, чистенький со всех сторон и внутренностей и растянутый в наш первый раз — это нихрена не дело пяти минут.

Солнышко, не старайся сильно |

Всё-таки его тороплю. «Мне вообще похер, насколько бритое твоё очко», — печатаю и тут же стираю. Грубо звучит, несмотря на то, что правда.

Хочу поскорее тебя увидеть |

| Ладно | Дай полчаса О, вот это уже другой разговор.

Жду ♥️ |

Мне точно пиздец, если раскидываюсь эмодзи. Но как-то не напрягает — Тёмка моё маленькое лохматое чудо, и глупое красное сердечко на экране — меньшее, чем я могу выразить своё счастье. Телефон отправляется на тумбочку, а я тру ладонью глаза. Нужно просто полежать, дать прийти в себя пояснице и перестроить мысли, забыв о работе. Через несколько секунд потолок куда-то исчезает. Потом возвращается. Походу организм даёт понять, что полноценный сон ему всё-таки необходим. Переворачиваюсь на бок и подтягиваю под голову подушку. Глаза закрываются сами — я позволяю им это сделать: пусть отдохнут пару минут, Артём всё равно пока у себя. Успею полежать, потом встану, схожу в душ, переоденусь и… чё-то там ещё. Господи, как же я заебался. И какой матрас охуенный, хоть и не ортопедический.

***

Просыпаюсь одним глазком от койкового скрипа и чувствуя на себе тяжесть. Тёмка пытается пролезть через меня к стеночке. Руки сами собой ложатся на его задницу, аккуратно помогая завершить манёвр. Швартовка, блин. — Мы же в бар собирались, — хриплю заспанным голосом, старательно разлепляя тяжёлые веки. — Какой тебе бар? — Тёма хмыкает, придвигается ко мне вплотную и кладёт руки на плечи. — Давай просто поспим вместе. Предложение заманчивое и даже эротичное, но сходить куда-то вдвоём звучит заманчивей. С ужасом понимаю, что вырубился, так и не заскочив в душ, решаю это исправить попыткой вылезти из полуобъятий. Но не получается — Солнышко впивается в плечи крепче и удерживает на месте, вдавливая в матрас. Откуда в этом дрище столько силы? — Ну и куда ты собрался? — лицо Тёмки становится серьёзным. — Ты на ногах уже не стоишь и спишь стоя. — Как можно одновременно не стоять на ногах и спать стоя? — давлюсь смешком. — В твоём случае можно, — Тёма не обращает внимания на придирку и медленно ведёт двумя пальцами по моему плечу к шее. Почему-то от такого простого, совершенно невинного движения у меня по телу ползут мурашки. — Я вообще-то хотел сводить тебя куда-нибудь, — хватаю его за запястье, останавливая, потому что если не остановлю сейчас, то точно никуда не пойду. Тёмкины намёки у него на лице написаны крупнее, чем нумерация на контейнерах. — Считай, передумал, — вторая ладонь ложится мне на грудь и широко поглаживает поверх футболки. Я отпускаю пальцы и зачем-то сам притягиваю Солнышко за талию. Считай, передумал, да. — Ну давай, удиви меня, — ухмыляюсь, ожидая, что Тёмка начнёт краснеть, мяться и в итоге сольётся, отползая назад к стенке. — Ну-у, я считаю, что тебе нужно расслабиться, — нихрена он не краснеет, а я, походу, пиздец какой наивный, раз ожидал такой реакции. — И я могу тебе с этим помочь. Как вообще можно быть таким мальчиком-одуванчиком в обычное время, а потом смотреть на меня своими тёмно-ангельскими глазками, скатываясь ладонью к члену? Боже, Солнышко, что ты со мной делаешь? — И что ты предлагаешь? Рука на члене — это, конечно, красноречиво, но я бы не отказался узнать полный план мероприятий. — То, от чего ты не сможешь отказаться, — Тёма усмехается и тут же, не теряя времени, тянется к моим губам своими. Целует сначала мягко, нежностью затыкая мне рот, уже готовый к какой-нибудь колкой реплике. Даёт шанс вырваться и настойчиво уползти в бар, что ли? Я не вырываюсь. Не хочу, не могу и все остальные «не», благодаря которым вжимаюсь в Тёму всем телом, толкаясь бёдрами в горячую руку и не разрывая поцелуй. Член мгновенно крепнет, а трусы сыреют. Блядь, я ведь так и не помылся. Стрёмно как-то — Солнышко там старался у себя в душевой, а я даже яйца не сполоснул. — Я не был в душе, Тём, — бормочу между касаниями губ. Тёма тихонько выдыхает мне в рот и отвечает: — Неважно, — резво расстёгивает ширинку и запускает свои бесстыдные пальчики мне в трусы. — Хочу тебя. А я-то как хочу. Своим «хочу» настойчиво толкаюсь в ладонь, донося желание без слов. Мы целуемся ещё и ещё. Моя ладонь так же опускается на Тёмкин член и торопливо вытаскивает из штанов. Его — гоняет крайнюю плоть вдоль ствола, сжимаясь тесным кольцом пальцев вокруг головки. Я придвигаюсь, поскрипывая койкой, так, чтобы наши члены тёрлись друг о друга, смешивая прозрачные капли смазки. Пытаюсь обхватить оба, Тёма мне помогает. Как же хочется кончить. И как же хочется внутрь, натянув Тёмку на себя. Опрокинуть, забыв про усталость, вжать в матрас или поставить на четвереньки, и выебать так, что он хныкать начнёт, умоляя «ещё». Но по факту Артём прав — я не вывезу более бурных шевелений — на что-то серьёзнее ленивой дрочки на боку меня сейчас вряд ли хватит. Вот только Солнышко так не считает. Он отпускает мой член, разрывает поцелуй и переворачивается на другой бок. Выпячивает задницу и очень пошло трётся. Окей, я теперь тоже так не считаю. Оголяю его мягкую попку почти сразу, сдёргивая спортивки с бельём, а Тёмка жмётся сильнее. Придвигаюсь впритык и жарко шепчу на ухо, как-то резко начиная действовать: — Ты ведь растянул себя? Ничего не знаю, — это его задница на меня влияет слишком отрезвляюще и, отпихивая усталость подальше, отгоняет весь сон. Желание трахаться явно перевешивает. Солнышко поворачивает голову и просто пиздец как сексуально усмехается: — Ну мы же в бар собирались. — Ждал, что я трахну тебя прям там? — прикусываю мочку и забираюсь языком в ушную раковину. На самом деле мне безумно приятно, что он готовился для меня. — Скорее надеялся, — Тёма прикрывает глаза и отводит руку назад, зарываясь в моих волосах. Его дыхание учащается, когда я кладу ладонь на ягодицу, оттягивая и раскрывая вид на подрагивающую дырочку. Пальцы крепко сжимают кожу, а большим я нежно надавливаю на вход. Тёма снова подаётся назад, насаживаясь на самый кончик, и выпускает рваный вздох. Довольно хмыкаю и убираю руку. Через шесть часов я пожалею о содеянном — поясница охуеет, башка начнёт трещать, если, конечно, вообще удастся стащить себя с постели. Но это проблемы будущего Никиты, не мои. — Куда-а? — Солнышко разочарованно стонет и дует губки, пока я тянусь за гелем и презервативом. — Ну а что ты хочешь? Без смазки не получится. Пользуясь случаем и неприятной свободой от Тёмкиного тела рядом, снимаю с себя худак и кидаю куда-то на пол. Артём тоже избавляется от своих зипки и футболки. — Получится, там внутри много, — недовольно шепчет через ткань. Какой предусмотрительный. Но я не ведусь на его слабоумие и отвагу и выливаю прилично лубриканта между ягодиц. Мне нравится, когда хлюпает. От прохладной жидкости Тёмка вздрагивает и цепляется за мои волосы сильнее. Я шуршу презервативом, надрывая квадратик, но он смещает руку и останавливает меня за запястье: — Давай без него. Я на секунду замираю, но, в целом-то, понимаю — резинка мне нужна, чтобы не кончить внутрь и потом не вымывать там всё. После того, что мы уже вытворяли, презерватив выглядит слегка запоздалой мерой предосторожности. И тем более, перед рейсами ВИЧ и сифилис входят в обязательный скрининг, а идти в море с острой инфекционкой тупо неудобно. Ебучая бюрократия и длинные очереди сейчас внезапно играют в нашу пользу. — Хочешь, чтобы я кончил в тебя? — шепчу, выкидывая презик подальше. Тёмка судорожно кивает и, виляя задницей, просится на член. Я сам едва держусь — с головки охуеть как течёт, пачкая упругую ягодицу, в паху болезненно ноет, кажется, что яйца сейчас взорвутся. Но я стоически терплю, хотя в голове уже тоже полный хаос, не знаю, на каком подобии силы воли всё держится. Зато знаю одно — хочу сначала пальцами. Хочу нащупать и понять точно, где Тёмке приятно, и никогда не забывать. Вставляю сразу два, дырочка приветливо хлюпает, охотно их принимая, а мой член дёргается, отзываясь новым энтузиазмом. Тёмка всхлипывает и запрокидывает голову, затылком упираясь мне в плечо. Свободной рукой зарываюсь ему в волосы, занятой — неторопливо шарюсь пальцами внутри. Требуется не так много времени, чтобы найти точку, где рельеф слегка отличается, и я мягко нажимаю туда. Тёма… бля, как же он вздрагивает и как обмякает, при этом снова ведя задницей и без слов прося повторить. А я дразню — специально скольжу пальцами вокруг, едва задевая простату, и вырываю из Тёмки возмущённый всхлип. — Никит… — в голосе почти обида. А у меня от этого «Никит» внутри всё перекручивается, ведь Солнышко одновременно злится, дрожит и всё равно доверчиво льнёт ко мне всем своим полуголым горячим телом. Я тихо смеюсь ему в шею, целую под линией челюсти и наконец перестаю издеваться — снова нажимаю туда, куда нужно. Тёмка дёргается резко и отчаянно хватает меня за предплечье, врезаясь короткими ногтями. — Вот так? — шепчу, прекрасно зная ответ. Вот так, но только членом. Солнышко сдавлено мычит, соглашаясь, отпускает мою руку и на ощупь его находит. Сдавливает кольцом у головки, и я прикрываю глаза, зарываясь в его шее. Вдыхаю знакомый CK one и уже совсем теряюсь в мыслях и ощущениях. В голову лезет совсем уж нелепое — я ведь специально ходил в магазин, тогда, между рейсами, чтобы вдохнуть и понять, как пахнет Артём. А себе доказывал, что всё не так: что просто хочу узнать, какую хрень он на себя льёт и просто проверить, насколько у Артёмки отсутствует вкус. А потом ещё примерно час шатался по ТЦ, убеждённый, что теперь весь мир пахнет пацаном, на котором я, кажется, конкретно помешался. Я коротко двигаю бёдрами, и головка не без помощи Тёмкиных пальцев прикрывается крайней плотью. Он неловко мне дрочит. Не потому, что не умеет или смущается, просто кисть приходится почти неестественно вывернуть. Мои пальцы выскальзывают с влажным звуком, оседая на ягодицах и раздвигая их в стороны. Разработанная дырочка приоткрывается и мелко пульсирует. Солнышко чуть ёрзает на простынях, вжимаясь и направляя меня прям туда. Я перехватываю инициативу вместе с членом, оттягивая крайнюю плоть, обнажая головку, и борюсь с дичайшим желанием сразу засадить внутрь. Пока просто дразню — кого, себя или Тёму — не известно, но головкой тычусь в крошечные складки. Тёма всхлипывает тихим «ну пожалуйста», и здесь я уже бессилен. Нетерпеливо выливаю на член дохренища геля и медленно вхожу, борясь с отчётливой потребностью — вогнать себя на полную. Дыхание сбивается с каждым сантиметром, погружённым внутрь. Блядь, какой же Тёмка тесный и нетерпеливый: покачивает своей попкой, ускоряя процесс. Я ведь и так едва держусь. Когда остаётся примерно треть длины, выдержка полностью меня покидает, на удивление, вместе с усталостью, и одним резким движением бёдер я оказываюсь полностью внутри. Солнышко удовлетворённо стонет, совсем не щадя никого из нас. Я начинаю двигаться, не давая привыкнуть и опять вырывая протяжный стон. Тёмка отчаянно подмахивает, одной рукой комкает простынь, второй хватает меня за бедро. Дырка хлюпает в такт, койка безбожно скрипит, мои яйца звенят об его, и Тёма охуеть как сексуально прогибается в пояснице. Я сбиваюсь вздохами, но не сбиваюсь с ритма, разгоняясь на полную. Видимо, вот что зовут «вторым дыханием» — когда ты хочешь спать, сдохнуть и одновременно с этим сводить своего парня на свидание, а затем оттрахать до беспамятства. Пропустим все шаги, сразу перейдя к последнему. Пальцы вдавливаются в Тёмину кожу, обещая оставить на месте себя синячки, Солнышко продолжает стонать, забивая на тонкие стены. И мне тоже становится как-то похер, всё, о чём получается думать — его тесная задница и жар со всех сторон. Понимаю, что с таким темпом меня не хватит надолго. И с одной стороны это было бы даже хорошо — кончить, полностью выбившись из сил, и прекратить пытку рубленным сном. Но с другой — не хочу останавливаться. Мне пиздец хорошо, к тому же и Тёма не выглядит так, будто на грани. Ему охуенно, это заметно. Но не так, чтобы запачкать спермой мне простынь. И я не прощу себя, если он не кончит. Немного замедляюсь и кладу ладонь Артёму на член. Он поворачивает голову и мы жадно сцепляемся языками. Поцелуй страстный, но с каждой секундой смягчается. Мои пальцы окольцовывают ствол, пока я нежно втягиваю его нижнюю губу, а потом отпускаю. Тёма ворочается, член выскальзывает от этой возни. Он заваливается на спину, прижимаясь плечом ко мне вплотную, и закидывает ногу на бедро. Понимаю, что от меня требуется — подхватываю его под коленом, себя стискиваю у основания и снова ввожу внутрь. Солнышко одобрительно стонет, покачивая бёдрами и насаживаясь до конца. Хочу снять эти его дурацкие штаны, но вспоминаю о них только оказываясь в Тёмке. Похер, так тоже нормально. — Никит… мне просто… охуеть, — он путается дыханием, согревая мне щёку. Я улыбаюсь, потому что если ему вот прям «охуеть», то мне ещё охуеннее. — Мне тоже, Солнышко, — шепчу в блестящие от слюны губы и снова целую. Тёма довольно мычит и дёргается на члене. Бля, какой же он горячий и инициативный, обожаю. Некоторое время ебу его так, прерываясь на поцелуи в шею и тиская член. Потом он немного сдвигается в сторону, когда я почти выхожу, и головка с характерным звуком выскальзывает из растраханной дырки. Тёмка осторожно переворачивается и седлает мои бёдра. Я уже говорил, как его обожаю? Он такой же запыхавшийся, взмыленный и смотрит мутным взглядом, от которого кончить хочется мгновенно. Наконец-то стаскивает свои штаны, оставаясь на мне голым. Мило поправляет разноцветные носочки, чуть подтягивая на голень, и приподнимает задницу, нацеливаясь присесть на мой член. Медленно насаживается, а я помогаю ему одной рукой придерживая бедро, второй направляя собственный, ноющий от возбуждения член. Длинно выдыхаю, оказываясь в нём полностью. Тёмка выжидает пару секунд и начинает двигаться сам. Бля, сколько бы я его не трахал — он всё равно остаётся невозможно тугим. Тёмкины пальцы ложатся мне на соски и слегка стискивают. От бури ощущений глухой стон сам слетает с губ. Обычно я вообще тихий, только дышу сбито, но уже давно понятно, что с Артёмом все мои «обычно» идут нахуй. Он запрокидывает голову, опираясь ладонями на грудь и прикрывая металлические шарики, шумно втягивает воздух и, покачиваясь, двигает задницей. Я стискиваю его за ляжки и помогаю толчками снизу. Видно, что Тёма тоже уставший, хоть и, прыгая на мне, пытается доказать, что это не так. Сделаю вид, типа не заметил, с каким трудом ему даётся каждое «приседание» — обвиваю за талию и тащу к себе, не переставая настойчиво в него вбиваться. Мы снова целуемся, стонем друг другу в рот и липнем телами. Солнышко что-то недовольно бубнит-выскуливает, хрен разберёшь. Прекратить не пытается, кайфует, течёт между нами — значит всё нормально. А я долблю снизу, пружиня об его сладкую задницу, и Тёма обессиленно утыкается носом мне между ключицей и шеей. Я ускоряюсь, поддерживая за ягодицы, слегка их раздвигая, он тоже подмахивает, прижимается губами к моему уху и расползается шёпотом: — Хочу глубже. Я тоже очень хочу, Солнышко. Но в такой позе не получится войти до конца, только если он выпрямится, либо мы её сменим. Можно попробовать сзади, но, честно, я невероятно устал, и, кажется, кроме, как двигать бёдрами, засаживая насколько это возможно, больше шевелиться не могу. Тёмка тихонько хнычет мне на ушко, а я успокаиваю его в выемку между шеей и ключицей. — Тише-тише, мой маленький. Он дрожит, а между животами дрожит его член и скользит, утопая в смазке. — Ты сможешь кончить так, Солнышко, — касаюсь губами шеи и слегка прикусываю тонкую кожу. Тёма судорожно кивает и не перестаёт насаживаться в ритм. Вижу, что он почти, и смещаю ладони на талию. Он дёргается, да блядь, его практически колотит, трётся членом и сдавленно мычит, а дырочка сжимается и отчаянно меня сдавливает. И потом я чувствую, как между нами растекается тёплая сперма. — Вот так, — хрипло шепчу куда-то под мочкой. — Ты у меня умничка. Сам едва успеваю сдвинуть руку и перехватить свой член, чтобы выйти и густо кончить ему между ягодиц, попадая каплями на копчик. Хотелось бы в него, но после ебанутого дня это было бы совсем не в тему. Тёмка точно не захочет вставать и выскребать всё в душе, а я не смогу с этим помочь. Пусть идея без презика изначально принадлежала ему. Он чуть ёрзает на мне и слегка приподнимается, а я обхватываю талию обеими руками и валю обратно, крепко-крепко прижимая. Не хочу отпускать. Тёмка расплывается, буквально размазывается, размазывает сперму по нашим телам и негромко ворчит мне в ухо: — Ну вот, теперь я не смогу с тебя слезть. — И не слезай, — нежно целую в плечо. — Никуда тебя не отпущу. — До ближайшей своей вахты? — Не напоминай, — вздыхаю, прикрывая глаза. — Не отпускай хотя бы до неё. Я улыбаюсь совершенно искренне и так же искренне шепчу: — Я тебя вообще никогда не отпущу. Артём тихонько угукает мне в висок и осторожно целует чуть ниже. Некоторое время мы лежим так — прилипнув друг к другу обжигающей кожей. Я осторожно глажу Тёму по лопаткам, он меня по плечам. — Никит, — вдруг подаёт тихий голос. — М? Несколько секунд он просто трётся об меня щёчкой, а потом аккуратно слезает с меня. — Нет, ничего, — ложится рядом и сплетает наши пальцы. — Мне просто так хорошо с тобой. — Тём, — слегка напрягаюсь, но пальцы сжимаю крепче. — Говори, что хотел. — Ну… просто чтобы ты меня не отпускал никогда, хорошо? — смотрит на наши сцепленные кисти, из-под опущенных ресниц. — Никогда, — поднимаю его кулачок и невесомо целую костяшки. — Обещаю. После оргазма наваливается такая дикая усталость, что руки расслабляются сами собой, а Тёмка этим пользуется и выбирается. Ищет в моей прикроватной тумбочке салфетки, вытирается сам, потом вытирает меня. Мне так хорошо от его рук, и где-то на грани со сном я слышу его тихий голос: — Никит, можно я надену твою толстовку? Для тебя что угодно, Солнышко. Можешь хоть себе забрать. Я положительно мычу в ответ, заправляю заботливо вытертый член в трусы и переворачиваюсь на бок. Мир давно сузился до пределов каюты, а сейчас медленно исчезает под тяжестью век.

***

Что ещё может быть хуже, кроме прихода инспекции? Наряжаться перед ней, как на свидание. Ну если бы на свидания ходили в тёмно-синей офицерской форме и дурацких туфлях, конечно. Галстук душит, но скорее морально. Последний раз я добровольно его надевал примерно… никогда? А вот щас нарядился, и стою такой перед зеркалом — заёбанный после вахты, но, вроде, даже выгляжу прилично. Наебалово с рестхаурсами должно прокатить. Только спина передает отдельный привет после вчерашнего, но ничего — переживу. Тёмка меня сменил с очередным завтраком, который я опять впихнул в себя второпях, но даже успел засосать своё Солнышко перед тем, как сбежать. Бля, нисколько не жалею, что отдал Тёме худак, он в нём милый до дрожи, хоть и рукава большие, да и вообще висит. Теперь моя любимая тряпка будет. Хочу, чтобы он так же носил мои футболки, когда окажемся дома. С мыслей о Солнышке тяжело переключаться, но я это делаю, в последний раз поправляю воротник и иду на выход. Инспекция уже поднимается по трапу, и Паша их встретит, однако мне не стоит слишком задерживаться. Спускаюсь на палубу, эти двое уже на месте, болтают с капитаном и стармехом, тоже наряженными, как на похороны. Один постарше, на ебле прям морщинами высечено решительное желание выебать нас во все щели. Читаю это по хмурой складке между бровей и поджатым губам. Второй помоложе — с планшетом и вежливым интересом к происходящему. С такими всегда стоит быть осторожнее — в лицо улыбаются, а потом раз — и находят десять причин задержать судно, двадцать серьёзных нарушений и около пятидесяти мелких. Максимальные уебаны, максимально хорошо это скрывающие. Паша, как обычно, спокойный и собранный, но на меня это никак не влияет. В идеале моя задача — не начать спорить за каждый косяк, который найдут. А они найдут. Не потому, что с судном пиздец, просто работа такая — искать и дрочить по всякой херне, забивая, что у нас тут вообще-то рабочий процесс. Мы здороваемся рукопожатиями и кислыми лыбами, которые стараются сойти за обычные, и идём в офис. Первыми в расписании — документы. Инспекторы начинают методично листать журналы, сертификаты, записи проверки оборудования и остальную макулатуру, с которой нам пришлось ебаться последние сутки, чтобы привести всё в нормальный вид. Я жду, нервно постукивая пальцами по столу, но бесшумно — так, чтобы никто не спалил мой нервяк. Паша расслаблен, и мне хочется узнать, чем он ширяется, никогда не поверю, что ничем. Инспекторы задают вопросы, всякую херню, типа: когда последний раз проводили пожарную тревогу; какие дефекты были обнаружены во время последнего обхода палубы. кто отвечает за обслуживание лэшингов; кто отвечает за аварийное питание; кто отвечает за человека, отвечающего за аварийное питание; почему вот эта запись сделана другой ручкой; почему вот эта запись сделана другим почерком; почему вот эта запись вообще существует. В какой-то момент мне начинает казаться, что если они найдут журнал посещений туалета, то обязательно потребуют объяснить, какого хрена второй помощник за последние сутки попал туда всего лишь один раз. Тот, который помладше, кивает и что-то отмечает в планшете. Борюсь с желанием немедленно заглянуть ему через плечо. Постарше — листает доки с удивительно извращённым удовольствием на хмурой морде. Но пока всё терпимо. Дальше у нас самое интересное — осмотр судна. Я мысленно пытаюсь построить маршрут, но быстро бросаю это занятие. Инспекторы всегда бродят хер знает как: могут полезть в фаерлокер, потом внезапно потребовать мостик, оттуда — в машину, а через пять минут снова вернуться на палубу и потащиться к шлюпке. Чем хаотичнее мечутся по судну, тем меньше шансов успеть что-то спрятать или исправить. Всё-таки мы идём не спеша к фаерлокеру, и эти душнилы лезут буквально везде: открывают пожарные шкафы, проверяют пломбы, шарятся по ящикам со снаряжением, тискают крепления, светят фонариками туда, куда нормальный человек светить не будет. Тем более Артём. Под мой сердечный приступ находят несколько нарушений. Точно находят — вижу, как шепчутся между собой. Нам о них сообщат только в конце проверки. Дальше спасательные средства, за ними — жилой блок, к которому мы тащимся через половину судна. Коридоры, прачечная, камбуз, мессрум. У какого-то рандомно пробегающего палубного интересуются, где ближайший дыхательный аппарат. На его счастье матрос отвечает правильно, поглядывая на меня, как побитый щенок, и спешно ретируется. Затем всякие кладовые: шкиперская, малярка, куча других технических помещений. Старший инспектор выискивает секреты за каждой дверью, младший что-то быстро печатает. Может, нечто серьёзное, а может, любовную смску подружке, хер их разберёт. Постоянно шушукаются, переглядываются, задают новые порции вопросов. Следом у нас грузовая палуба: контейнеры, проходы к контейнерам, лэшинги, твистлоки, маркировка. У меня уже рябит перед глазами, а язык заплетается от вежливой болтовни. Пашу ничем не пронять. Стармех держится молодцом, но посмотрим, как он запоёт, когда спустимся в машинку. Потом инспекторы задирают бошки вверх, и теперь все дороги ведут к мостику. Что ж, вопросов к Артёму не избежать, надеюсь, он не начнёт заикаться или внезапно не забудет английский. Всей толпой поднимаемся наверх. Я открываю дверь мостика первым и с порога хочу убить Артёма. Сидит, блядь, на штурманском кресле вполоборота к окну, рядышком на консоли кружка, а сам он что-то увлечённо калякает ручкой в черновике. Надеюсь, там кораблики, а не члены. И не члены на корабликах, от Артёма можно ожидать чего угодно. Услышав нас, он поднимает голову. Ежесекундно бледнеет, листок исчезает со стола и мнётся где-то в заднем кармане, кружка тоже прячется за спиной (только ручка немного торчит, боже, Тёма). А сам он вскакивает на ноги — резко и задевая коленом сидушку, но по крайней мере не падает. — Good morning, sir, — выдаёт раньше, чем инспекторы успевают пройти внутрь. Я отвожу взгляд и давлю в кулак смешок. Нет, он меня бесит этой своей расхлябанностью, но ебать смешной — стоит по стойке смирно, с напряжённой мордой, умудряясь при этом жалобно коситься на меня. Старший инспектор окидывает его взглядом. Пожалуйста, умоляю всех морских Богов (сори, чуваки, не помню ваших имён), пусть эти два мудака не заставят его показывать что-нибудь на ECDIS.