Нежные кусочки/Tender Cuts

Вот перевод этой главы на русский язык. Я сохранил оригинальное форматирование, структуру абзацев и стиль, характерные для площадки AO3. Майкл прошел полквартала, прежде чем осознал, что его руки дрожат. Не заметно для окружающих, не так, чтобы кто-то мог это заметить, но он чувствовал это в сухожилиях. В той мельчайшей неуверенности пальцев, когда он потянулся в карман пальто за ключами и обнаружил, что открывать нечего. Он остановился под потухшим уличным фонарем и посмотрел на свою правую руку. Ту самую руку, которая сжимала запястье Денниса. Ту самую руку, на которую Деннис потом смотрел так, словно она принадлежала чему-то дикому. Майкл сжал ее в кулак так сильно, что заныли костяшки. Снова пошел дождь - не ливень, просто мелкая холодная морось, которая посеребрила припаркованные машины и превратила тротуар в скользкую черную гладь под светом городских огней. Воздух пах мокрым бетоном, выхлопными газами и далеким запахом фритюра из закусочной на углу. Обычная городская погода для обычного городского вечера. Но внутри у него не было ничего обычного. Ему не следовало приходить туда. Эта мысль пришла ясно, без той защитной статики, что окружала ее раньше. Никакой аргумент не возник в ответ. Никакой оправдывающей логики. Никакого «но он игнорировал меня», никакого «но мне нужно было знать», никаких жалких оправданий, прикрытых честностью. Ему не следовало приходить туда. Хуже того: какая-то часть его точно знала, что делает, в тот самый момент, когда он обнаружил незапертое кухонное окно. Он знал, когда сидел на диване Денниса. Он знал, когда ждал в этой теплой, освещенной лампой комнате, словно нечто, приглашенное одним лишь желанием. Он знал, когда Деннис вошел и застыл. Он знал, но остался. Майкл стоял под дождем и чувствовал, как внутри поднимается обида такой силы, что его едва не вырвало. Не на Денниса - никогда на Денниса. На себя. На ту сущность внутри себя, которая брала нежность и делала ее хищной. Которая брала голод и учила его терпению. Которая смотрела на страх и, на одну ужасающую секунду, хотела не отступить, а придвинуться ближе и вырвать ответ у человека, прижатого его рукой. Он все еще видел Денниса у стены. Он все еще слышал страх в его голосе. Майкл закрыл глаза, но воспоминание не поблекло. Он так долго убеждал себя, что выбирает осторожно, что контролирует то, кем является, что любой голод и ярость, управлявшие им, все еще подчиняются некоему личному кодексу. Жестокие люди. Бессердечные люди. Люди, сделавшие страдания привычкой. Люди, которые чисто уходили от содеянного. Он говорил себе, что Деннис вне этой категории - просто потому, что он Деннис. Потому что он видел слишком много и все равно остался. Потому что спал на его диване. Потому что смотрел на него в том подвале так, словно он все еще был, как бы невероятно это ни звучало, человеком. И все же, в ту секунду, когда Деннис отстранился, в ту секунду, когда страх и молчание заставили Майкла почувствовать себя достаточно брошенным, он пришел к нему как угроза. Не случайно, а по собственному выбору. Майкл коротко, тихо рассмеялся, и в этом звуке не было ничего человеческого. - Что именно ты пытаешься сохранить? - спросил он пустую улицу. Ответа не последовало. Разумеется. Он потратил годы, сохраняя функциональность. Четкие линии, рутина, работа, версия себя, которая могла стоять в реанимации и спасать жизни, будучи по локоть в крови. Он называл это дисциплиной. Он называл это контролем. Теперь он мог думать лишь о том, что выстроил очень изящную клетку вокруг гнили, которая с каждым временем становилась лишь более красноречивой. Он зашагал, потому что от неподвижности мысли становились слишком громкими. Мимо закрытых витрин магазинов. Мимо прачечной, залитой изнутри стерильно-голубым светом. Мимо автобусной остановки, где подросток, ссутулившись под капюшоном, притворялся, что ничего не видит вокруг. Он был рад холоду. Он делал тело проще. Шаг, вдох, выдох. Фонарь, лужа, бордюр. Он думал о смерти с ясностью, которая пугала его. О вещи, существующей теперь на краю дороги, тихой и доступной. Он представлял свою смерть и раньше. Любой, кто жил так, как он, был обязан это делать. Выстрел на кафельном полу, сорвавшийся арест, игла, вогнанная слишком глубоко в собственную вену, потому что в какой-то момент истощение и отвращение к себе наконец перевешивали аппетит. Варианты конца всегда ждали за кулисами. Он просто никогда не стоял так близко к одному из них, желая его по таким простым причинам. Он хотел этого, потому что Деннис выглядел испуганным. Потому что Майкл заслуживал этого. Потому что некоторые вещи, став видимыми, не могли быть спрятаны обратно в жизнь, из которой они вышли. Он остановился на переходе и прождал красный свет, на который ему не нужно было обращать внимание. Прогрохотал грузовик доставки, а дождь продолжал идти. Было бы проще, гадал он, пойти домой и сделать это чисто? Спуститься вниз, встать там, где Мерсер все еще лежал под простыней, и, наконец, поступить с собой так же, как он поступал со всем остальным невыносимым: как с проблемой, требующей решительного вмешательства. Его разум, даже сейчас, начал выстраивать логистику. Это вызвало у него такое отвращение, что он почти улыбнулся. Конечно, это было бы методом. Конечно, даже здесь он первым делом потянулся бы к точности. Грудь сжалась. Он снова подумал о Деннисе. Деннис со своим пистолетом. Деннис, говорящий «тебе следует уйти» и имеющий это в виду всем напряжением своего тела. Деннис, который был готов стоять во тьме Майкла, наконец увидев, что происходит, когда эта тьма хочет чего-то от него, а не просто быть рядом. Светофор на переходе переключился, и Майкл сошел с тротуара. Он услышал женщину прежде, чем увидел ее. Резкий голос с полуквартала впереди. Не совсем крик, но та особая грань, когда женщина старается не кричать, потому что мужчины обычно воспринимают панику как приглашение. Майкл замедлил шаг. Тротуар уходил в узкий проход между закрытым винным магазином и огороженной стройплощадкой. Аллея была плохо освещена: один слабый фонарь безопасности над металлической служебной дверью был почти бесполезен против темноты, сгущенной дождем. Под ним женщина в бежевом пальто отступала от мужчины вдвое шире ее, одна рука была между ними, в другой бесполезно сжимался телефон. - Да ладно, - говорил мужчина, - пять минут назад ты мне улыбалась. - Я сказала, оставь меня в покое. Он рассмеялся. Даже с того места, где стоял Майкл, он слышал в этом смехе пьяную влажность. Может, пьян, а может, просто достаточно глуп, чтобы так звучать. Женщина попыталась обойти его, но он двигался вместе с ней, снова блокируя путь одной рукой, прижатой к кирпичу рядом с ее плечом. Майкл замер. Мужчина сказал что-то тише, что-то, чего Майкл не разобрал из-за дождя, но лицо женщины изменилось. Это был уже не просто страх; это было узнавание. Она знала, как проходят такие моменты. Она уже прикидывала в уме, поможет ли крик или только разозлит его сильнее. Майкл почувствовал, как внутри что-то успокоилось. Все отвращение к себе, мысли о смерти, сырая неприкрытая обида за то, что он сделал в квартире Денниса - они не исчезли. Они выстроились в ряд. Мужчина потянулся к запястью женщины, и Майкл без спешки преодолел оставшееся расстояние. Ему нужно было оказаться достаточно близко лишь однажды. - Убери от нее руки, - сказал он. Мужчина обернулся. Вблизи он оказался крупнее: толстая шея, темные от воды волосы, прилипшие ко лбу, раскрасневшееся, тяжелое лицо, ставшее еще уродливее от замешательства, промелькнувшего на нем, когда он увидел Майкла. Женщина переводила взгляд с одного на другого. - Занимайся своим делом, - огрызнулся мужчина. Пальто Майкла было расстегнуто, дождь сделал его плечи темными. Он чувствовал нож во внутреннем кармане, слегка давящий на ребра там, куда он засунул его ранее. Он посмотрел на руку мужчины, все еще сжимавшую запястье женщины. - Нет, - просто сказал Майкл. Мужчина ухмыльнулся: - А то что? Майкл уже слышал этот тон. Больницы были полны им. Полицейские участки тоже. Мужчины, которые шли по миру с уверенностью, что эскалация принадлежит им по праву рождения, что каждая граница обсуждаема, если достаточно сильно давить на того, кто ее устанавливает. Женщина попыталась вырвать руку, и мужчина рефлекторно усилил хватку. Майкл двинулся. Все произошло так быстро, что женщина закричала только потом. Майкл поймал запястье мужчины одной рукой, а другой нанес удар ножом под ребра - жесткий, жестокий выпад. Лезвие ушло глубоко с влажным, сопротивляющимся ударом. Рот мужчины открылся - не в крике, а в чистом животном шоке. Майкл вырвал нож и с силой впечатал его в кирпичную стену, прежде чем тот успел прийти в себя. Женщина отшатнулась, когда мужчина посмотрел вниз. Майкл ударил его снова, ниже. Дикий, уродливый удар, который скорее рвал, чем колол. Нож застрял при выходе, ткань разорвалась. Что-то внутри раны влажно вскрылось под давлением. Мужчина издал звук, который Деннис бы возненавидел - сдавленное, сбитое с толку бульканье, словно тело не могло понять, почему оно внезапно проигрывает. Он попытался ударить, но Майкл шагнул внутрь радиуса его руки, вогнав нож в боковую часть шеи. Это изменило все. Лезвие вошло под челюстную линию и ушло глубоко. Горячая кровь брызнула на руку и запястье Майкла, яркая даже в тусклом свете. Мужчина издал густой, удушливый звук и бесполезно захлопал обеими руками по горлу. Майкл вырвал нож, и кровь забрызгала кирпичи. Женщина наконец закричала, увидев это. Звук пронзил аллею - тонкий, высокий и настолько настоящий, что Майкл должен был остановиться. Он не остановился. Мужчина все еще стоял на ногах, покачиваясь. Одной рукой он держался за шею, другой слепо искал равновесие у стены. Его глаза расширились от непонимания, которое Майкл знал слишком хорошо - то последнее изумление насильственных людей, внезапно ставших жертвами насилия. Майкл толкнул его на землю. Тот упал тяжело, сначала на плечо, потом на щеку, поскользнувшись в собственной крови. Дождевая вода разнесла ее шире, образуя красные веера. Он попытался поползти, но рана на шее пенилась с каждым неудачным вдохом, пузырьки крови лопались между его пальцами. Майкл последовал за ним вниз. Не вставая на колени, просто нависая над ним. Одной рукой он сжал куртку мужчины, чтобы тот не уполз. Женщина отступила к самому выходу из аллеи. Майкл слышал, как она плачет, как возится с телефоном, но она казалась такой далекой. Все казалось далеким, кроме умирающего человека под его рукой. - Пожалуйста, - прохрипел мужчина. Майкл смотрел на него сверху вниз. Дождь стекал с его лба в глаза, кровь покрывала пальцы. Лицо мужчины становилось серым, губы темнели, зрачки расширились от ужаса. На одну холодную секунду Майкл подумал: Это то, для чего я создан. Эта мысль ужаснула его лишь после того, как пришла. Он вогнал нож в грудь мужчины еще раз, сильно, прямо между ребер. Не так чисто, как это было бы на столе, не с хирургической осторожностью. Это была ярость. Это было наказание, переведенное в силу. Лезвие скребнуло о кость, а затем погрузилось сквозь сопротивление во влажное тепло внутри. Мужчина забился под ним, пятки бесполезно стучали по асфальту. Кровь хлынула вокруг рукояти ножа и на костяшки Майкла, густая и горячая даже под дождем. Майкл провернул лезвие, и мужчина испустил последний удушливый вздох, прежде чем обмякнуть. На мгновение единственным, что слышал Майкл, был дождь. Несколько секунд он слышал свое собственное дыхание, затем - рыдания женщины где-то позади. Он простоял на корточках над трупом дольше, чем следовало. Нож все еще торчал в груди мужчины. Майкл посмотрел на него, затем на свою окровавленную руку. Он посмотрел на расползающуюся черно-красную лужу, смешивающуюся с водой из водостока, окурками и городской грязью. В этом не было удовлетворения. Ни облегчения, ни точности. Только беспорядок. Только грубая вульгарность того, что он только что сделал - на виду, под фонарем, перед свидетелем, чей ужас на полпути сменился с мертвого человека на Майкла. Майкл повернул голову. Женщина застыла у выхода из аллеи, телефон зажат в обеих руках, глаза расширенные и блестящие под слабым светом. Дождь приклеил волосы к ее лицу, губы дрожали. Она смотрела на него точно так же, как Деннис смотрел в квартире. Нет, хуже. Деннис хотя бы знал его имя. Женщина сделала неверный шаг назад, когда Майкл медленно поднялся. Кровь стекала с кончика ножа и капала на асфальт. Женщина издала тихий, невольный крик. Майкл снова посмотрел на труп. На рваные открытые раны, на рассеченное горло, все еще пульсирующее слабыми ритмичными толчками, на грудную рану, темную и переполненную, на лицо, за секунды превратившееся из злобного в безжизненное, на всю структуру высокомерия, рухнувшую в мясо и остывающую плоть. Это зрелище не успокоило его. Оно заставило почувствовать внезапную, глубокую усталость. Скоро приедут сирены. Кто-то должен был услышать ее крик. Или она уже позвонила; ее большой палец все еще завис над экраном телефона, словно она не помнила, как им пользоваться. Майкл вытер лезвие о куртку мертвеца, затем посмотрел на женщину. Когда он заговорил, голос был хриплым и чужим в его собственных ушах: - Беги. Она побежала. Майкл остался один в аллее с мертвецом у ног и дождем, смывающим кровь с асфальта красными лентами. Впервые за многие годы он убил без отбора, без сокрытия, без ритуала. Не потому, что мужчина был невиновен - это было очевидно не так, - а потому, что Майклу захотелось сжать в руках что-то, что заслуживало того, чтобы сломаться, и он нашел его здесь. Это было ново. Это было катастрофично. Он посмотрел на серо-черное небо между зданиями и рассмеялся - беззвучно, в ужасе. Затем он потянулся в карман за телефоном. Было лишь одно имя, которое искала его рука. Это осознание тошнило его больше, чем все остальное в эту ночь. И все же он разблокировал экран. Его большой палец завис над номером Денниса, пока завывали сирены - слабые и далекие, пробивающиеся сквозь дождь. Над растерзанным телом мертвеца, в грязном свечении фонаря, Майкл наконец понял, что война внутри него уже была решена наихудшим из возможных способов. Он не хотел умирать. Он хотел, чтобы Деннис увидел, чем он стал, и все равно остался.