Кедр

Запах жжёного дерева оседает на стенках горла, собирается в носу, остаётся сажей кедра (и сухой травы) в воздухе.  Тяжёлое молчание распирает кислородом лёгкие и Дункан хмурит брови, когда вкладывает чужую ладонь (изящную и тонкую в грубую и широкую). Добродетель, кажется, стоит слишком дорого (но разве это не плата за справедливость?).  — Эй, рыцарь. Ты вообще знаешь, что ты прикасаешься к плоти дракона? — Голос Эйриона спотыкается (до шепелявости) на таком значимом «рыцарь» и искрится ядом — и Эйрион раздражает (по нарастающей). Эйрион злит (Дункан сам пугается насколько сильно) — манерностью, грязным языком и подростковым нытьём в отцовское плечо. Дункан думает, то змеиный язык нужно вырывать с корнем (и острые зубы — тоже).  Ещё: Эйриона хочется удавить (и он так парадоксально не похож в этом на рептилию) — как муравьёв на поляне под вязом, как блох в собачьей шерсти.  Насилие — ведь часть добродетели. Правда?  — Да. — Ответ звучит просто: так же просто, как и сам Дункан. Он сглатывает слюну, перекатывается с колена на колено и зачерпывает воду из ведра свободной рукой. Разбавленное молоко омывает эйрионовскую кожу, сливается с оттенком таргариеновского отпрыска — наверное, этим должны заниматься здешние девки (готовые на всё, чтобы выжить). Или — прикоснуться к королевской семье. Или — справедливо за благодетель для других платить лично.  Эйрион шипит от касания воды и Дункан не сдерживает смешок (слишком нелепый и шумный). Удивительно, что самому дракону вода кажется горячей. Или — холодной (никто из них не уточняет). Дункан попросту не хочет (ему не интересно), Эйрион — ждёт реакции (и скрипит зубами, когда не получает ничего, кроме насмешки).  И он пытается снова.  — Ты должен благодарить меня за помилование, но ты молчишь. Тебе неважна твоя жизнь? — Эйрион хочет задеть, зацепить, поддеть ногтей самое болезненное и вывернуть наружу горький гной. И у него не получается (снова). В Дункане этого просто нет — он чист в помыслах, искренен перед собой, по-детски наивно открыт миру (хотя, конечно, не стоило бы). Мозолистые пальцы обхватывают ладонь крепче и вторая рука скользит вверх, размазывая мыльную воду — по предплечью, до острого локтя, с поднятой выше красной тканью одежды. Дункан подсознательно знает, что это рубашка стоит дороже, чем вся его жизнь (если жизнь межевого рыцаря вообще хоть что-то значит). Дорогой красный на болезненно-бледной коже смотрится абсолютно никак — хотя дело, конечно, скорее, в личности.  — Наклони голову. — Скопившаяся слюна вяжет рот (её слишком много — из-за крепко сжатых зубов), дыханием становится громким: тяжёлым и глубоким. Эйрион знает, что так дышат быки перед тем как лягнуть.  И смотрят они так же, как Дункан сейчас: маленькими глазами, снизу, с обидой (узника на своего палача) из-под ресниц. Эйрион безразлично уводит взгляд в сторону — его не касаются простые человеческие чувства, чтобы в этом разбираться (его система координат предсказуема: рыцарь без роду и племени не имеет права смотреть на него так).  Дункан поднимается на ноги грузной скалой, омывает собственные руки до локтей (в попытке или отмыть себя от Эйриона или отмыть себя для него). Эйрион возвращается взглядом назад и ведёт каждое движением чёрным зрачком, но подчиняется: горделиво вскидывает подбородок, клонит голову к плечу, обнажает тонкую шею.  — Осторожно со своими мясницкими руками. — Эйрион не просит: Эйрион приказывает (и дёргает за очередной нерв в теле из силы и святости). Дункан на секунду расслабляется на лице, толкает ведро внутренней стороной ступни (так, что вода колышется и разбрызгивается) и заходит двумя шагами за эйрионовскую спину. Уязвимость королевского отпрыска сейчас равно уязвимости блохи в перегнившем селе — достаточно чуть сильнее сжать руки (и сломать своим принципы).  Дункан снова не отвечает. Эйрион замолкает.  Вода в ведре остывает (она изначально была прохладной), огонь в камине гаснет до тлеющих углей (Дункан дёргает крепким плечом, когда опускает руки в ведро). После — они ложатся тяжестью на лебединую шею, пальцы смыкаются в замок на выраженном кадыке (большие — скользят вверх по костному шву под торчащими волосами). Эйрион мягко выдыхает и моментально отзывается физикой: закрывает глаза, наклоняет голову вниз (и усиливает давление на своей шее). Дункан знает, что в этом нет ничего нормально (но и понятия нормальности у них разные).  Вода стекает каплями под стоячий ворот, впитывается в тяжёлый бархат, омывает потную (наверняка облизанную смазливыми девками) шею.  — Сядь ровно. — Дункан (в контраст Эйриону) просит: вполголоса, сверху, с попытками до конца выровнять тон. Руки синхронно едут вниз: под одежду по изгибу плеча, пальцы прожимают напряжённые мышцы и давят до боли (об этом Дункан, конечно не думает). Или — думает, но делает больнее намеренно. Добродетель всё-таки не терпит насилия.  Эйрион дёргается и ему не нравится — уязвимое положение кажется клеткой с толстыми прутьями (и их нельзя перегрызть зубами или сломать). Тревога накатывает тёплой волной, путает мысли, заставляет тело напрячься — Эйрион глубоко вдыхает через нос и хватается пальцами за подлокотники стула. Будь у дракона когти — расцарапал бы дерево до глубоких борозд.  — Это всё скука. — Он огрызается с ярким пренебрежением, отталкивается ладонями и поднимается на ноги (и под пальцами Дункан чувствует только пустоту). Даже с Эйрионом рядом это пустота тоже была — это нельзя изменить, когда за личностью нихуя не скрывается (кроме ультранасилия и мании величия).  Ветер распаляет порывами тлеющие бруски дерева и обдувает прохладой влажную кожу (Дункан небрежно обтирает ладони и штаны на бёдрах и поднимает взгляд вверх). Эйрион, блять, издевается. Эйрион скидывает ткань с плеч тёмной драпировкой, оголяет гипсовое тело — наверное, для кого-то в своей обнажённости он выглядит красиво (и его вправду можно спутать с чем-то невинным). Взгляд Дункана опускается по позвоночнику сверху вниз и останавливается на ямочке поясницы (зрачок в голубой радужке расширяется и панически дрожит).  — Оденься и избавь меня от этого уродства. — Голос ломается: Дункан сглатывает, нервно облизывает пересохшие губы и даже не предполагает, что ожидать от Эйриона дальше (он пугает своим непостоянством и безумием). От себя, к слову, тоже.   Эйрион молчит, когда раздевается дальше: свет свечей падает тенью на ягодицы и кожа контрастирует с тёмной комнатой. Тишина давит Дункану на голову — это ощущается так же отвратительно, как и любая другая ситуация, заставляющая его задыхаться и впадать в панику.  — Трахнешься со мной, если не смог найти смазливую девку, и будешь прощён до конца. — Эйрион бесстыдно валится на кровать, провоцирует (на желание отпиздить его), перекатывается с живота на спину. Если бы у вульгарности было живое воплощение — Эйрион был бы идеальным примером страсти и пошлости, из красного и белого, и черноты и гнили (это всё сливается в сбалансированную смесь, готовую рвануть от первой искры).  Дункан хмурит густые брови и больше ничего, кроме этого, не может ответить. Ситуация разворачивается в ситуацию ебаней, и выход из неё — точно такой же.  Дункан опускается сверху и кровать с раскинутым мехом проминается под коленом — от Дункана несёт мокрой травой, потом (и где-то глубже — кровью). Последнее Эйриону нравится больше всего. Он опускает руки на широкие плечи, скалится от мнимой победы, подтягивает к себе ногу и коленом упирается в чужой член. Иногда добродетель бывает не совсем правильной. — Что мне делать? — Через ткань одежды, своим бедром, Дункан чувствует насколько Эйрион горяч — может быть, он правда блядский дракон.  Рука ложится на омытую ранее шею и давит на выразительный кадык (без указаний это отмечается своим личным желанием — и это пугает). Эйрион опять дёргается от контраста температур (дракону, кажется, холодно) и возбуждение моментально вяжется терпкостью внизу живота. Дункан растерянно скачет взглядом по лицу-плечам-груди, пытается перебить пульс в висках цикличным «чтоделатьчтоделатьчтоделать» в голове. Собственных ответов Дункан не находит, но Эйрион — даёт свои. Он скулит: жалко, громко, требовательно (в борделях, наверное, все звучат одинаково) и рукой царапает чужое бедро. Тянет к себе, впивается отросшими ногтями, вдавливает их через ткань — с очевидным желанием заставить чувствовать боль.  — Души сильнее, блять, не будь таким сопливым. — Голос хрипит, рябит, забивается в уши (точно так же как и терпкий запах древесины в нос); Дункан сам ломается в этом безумстве: жмурится от давления на ствол (который встаёт наполовину и тяжестью виснет в простых штанах), сбивается в дыхании, кусает изнутри щёку (рядом со сколотым зубом). Он опирается (опускается) на колени (снова), вторая ладонь ложится поверх первой и давит под челюстью — Эйрион выгибается в пояснице и периферийным зрением Дункан дивит как дёргается его член.  Святая благодетель точно выглядит так? Наверное, Эйрион действительно красив — со своей неизбежной коррозией безумия (как и весь род Таргариенов); а Дункану к таким, как он, прикасаться совершенно нельзя (и по статусу, и в мерах своей же безопасности). Руки, правда, касаются: дрожат и сильнее сжимают шею — Дункан знает, что кости ломаются слишком просто.  Эйрион чувствует как чужой вес давит его к постели. Он распаляется, хватается одной ладонью за предплечье, второй — опускает ниже, царапает собственную грудь, грубо задевает сосок и смотрит лиловым безумством из глаз. И ему нравится — Дункан это чувствует (и ощущения от этого не поддаются описанию). Дункану — страшно: у него дрожит зрачок, каменеют мышцы, дыхание становится общим на двоих (как иронично, что сейчас они зависимы друг от друга). Дункан судорожно вдыхает через нос и усиливает хватку на шее (омытую несколько минут назад) — в половину больше нужной силы и вдавливает ногти больших пальцев в кожу под челюстью.  Эйрион обхватывает член ладонью, коротко толкается бёдрами вверх и проезжается головкой между указательным и средним пальцами. Смазка мажет кожу холодом, растекается дрожью по телу и Эйрион стоне — громко, протяжно, насколько это вообще позволяет пережатая гортань (или Дункану кажется). Время начинает тянуться финиковым сиропом — липким, вязким, приклеивающим язык к нёбу — так сильно, что слов не находится.  Время тянется и Эйриону начинается не хватать воздуха: он вдыхает с трудом через нос и выдыхает с хриплым звуком. Он царапается, выгибается в пояснице, бьётся под весом чужого тела (и неожиданно чувствует себя загнанным в клетку). И из клетки этой выйти нельзя — Эйрион только не понимает (он заигрывается, теряет грани дозволенного). Нарастающее возбуждение переливается в расцветающую вспышку гнева, ноздри раздуваются, глаза перекатываются по глазнице и яркий зрачок прячется под верхним веком с длинными ресницами.  Рот наполняется сладостью, и время останавливается. Дункан переносит вес с колен на руки, подтягивает таз, садится сверху — и Эйрион успевает только ухватиться второй рукой за его предплечье. Он царапается, лезет руками выше, пытается дотянуться до лица (чтобы расцарапать и его — тоже). Голубоватая глазница красится красной сеткой лопнувших капилляров, пухлые губы синеют, бледная кожа переливается холодными оттенками под светом свечей. В груди Эйриона жжёт, в ушах шумит, возбуждение бьёт адреналином по голове и нехваткой крови в воспалённому мозгу.  Дункан слышит как под пальцами перекатываются хрящи и хрип Эйриона разносится приглушённым эхом (или ему кажется).Дункан чувствует как Эйрион расцарапывает ногтями контрастно-темную кожу (или ему кажется). Дункану страшно — и ему, блять, нихуя не кажется.  Пальцы давят на сонную артерию и у Эйриона немеют руки — он не контролирует силу (Дункан её уже просто не чувствует), взгляд замыливается, веки становятся тяжёлыми (почти как собственная вычурная броня). Об этому же не думает Эйрион. Клетка с прутьями сужается до маленькой безвыходной коробки, кровь пульсирует в ушах громкими ударами, синюшная кожа на щеках покрывается красными точками.  Время стоит.  Дункану не хватает воздуха (и сил собрать самого себя). Он не знает сколько проходит времени — только замечает светлеющее рассветное небо в витражном окне. Эйрионовские руки (с кровью и грязью под ногтями) ослабевают хватку, безвольно падают на мягкий овечий мех. И Эйрион красиво контрастирует в этом всё — потому, что он мёртв. Без «возможно» и «может быть». Остывающий молчаливый Эйрион нравится Дункану значительно больше.  Дункан ополаскивает руки в остывшей воде, одной из них — закрывает эйрионовские глаза. Смывать собственные грехи начинается входить в привычку.