Bury me in metamorphoses (with galatea, my sweet)

«Часто он двигал руками, касаясь своей работы — тело ли это или слоновая кость — и не признавался себе, что это слоновая кость». — «Метаморфозы», Овидий. Вторник, 30 мая 1995 года. Ирландские утра были совсем не похожи на утра в Хокинсе. Когда Уилл лежал в постели и солнечный свет просачивался сквозь занавески, пробираясь под закрытые веки, он не вскакивал от испуга. Он выплывал из сна медленно, в голове еще был туман, а во рту сухо. Шаркая тапками по полу, Уилл неизменно натыкался голенями на мурлычущую Паладин — ее рыжая шерсть оставляла тонкие волоски на штанинах пижамы — а дальше сонно шествовал на кухню. Уилл никогда не был жаворонком даже до той поры, когда из-за кошмаров он ложился спать очень поздно. В двадцать четыре года он всё так же встречал каждое утро с тихим ужасом. Ирландские утра были более мирными. Даже в крошечной дублинской квартирке, где от стены до стены было вытянуть руки, он просыпался значительно менее… напряжённым. В тот день, когда Уилл уехал за пределы Хокинса, он принял решение — оставить весь психологический груз позади. Генри больше не утащит его на дно собственного подсознания. Назвать это ренессансом — слишком банально? Возможно. Но он был художником во всех смыслах слова, так что пусть будет ренессанс. Почти семь лет спустя Уилл ни разу не пожалел. Он сбежал из Хокинса и даже не думал возвращаться. То конкретное утро, за два дня до семилетней годовщины его отъезда, ничем не отличалось от других. Уилл медленно потягивал кофе: немного сахара, много сливок — и давал Паладин столько внимания, сколько она требовала. Она запрыгивала на колени, мурлыкала и тёрлась носом, пока Уилл не сдавался. Клерик, её старший собрат, был сдержаннее. Бурый полосатый кот предпочитал сворачиваться у ног, лениво водя хвостом по обнажённой щиколотке Уилла. Эта привычная идиллия никогда не надоедала. Уилл чувствовал покой. Пролистав газету и допив кофе, Уилл отправился в свою домашнюю студию, чтобы забрать новые работы для выставки. Нужно было заскочить в галерею по дороге; вторник был его выходным, но дела всё равно не отпускали. Он взял три холста и выбрался из дома, на этот раз не наступив на Паладин. (Ура!) Руки были заняты, но соседу, мистеру Брейди, он всё же смог помахать. Старик в ответ лишь буркнул что-то и кивнул, а потом исчезнул в сарае с мешком куриного корма под мышкой. Помогать он явно не собирался. Но Уилл и сам справился: все три холста кое-как влезли в скромный багажник его Classic Mini 1990 года. До центра Уилл доехал за несколько минут. Он проезжал мимо тех же знакомых мест — одинокой школы и овечьей фермы мистера Ронана. За окном проплывали стада овец, их пушистые бока то появлялись, то исчезали среди зелени. Небо затянуло серым. Мистер Брейди ещё вчера у почтовых ящиков предрекал дождь: «Слава Деве Марии, — ворчал он, — мои бедненькие помидоры давно заждались». Из колонок негромко лилась «The Damned Don't Cry», и песня как раз закончилась, когда Уилл припарковался на своём месте за зданием. Галерея притулилась в конце длинного ряда магазинчиков среди других небольших заведений. Было там тесновато, но ему хватало места. Аренда была смехотворно дешёвой, а арочные окна так красиво подсвечивали каждую из его работ, что он был только рад. Немного повертевшись и помолившись, Уилл протиснул все три холста через служебный вход. Эти картины были не на продажу — скорее, витрина его работ на заказ: портреты питомцев (для примера висел любимый портрет Клерика и Паладин), семейные портреты и пейзажи. Ещё в Дублине Уилл понял, что именно здесь его сила, а когда открыл своё дело, убедился, что именно это покупают охотнее всего. Поставив холсты на место, слегка запыхавшись, Уилл окинул взглядом картины в зале. Ирландский пейзаж, случайный портрет посетителя, снова ирландский пейзаж, кавалер-кинг-чарльз-спаниель его подруги Лорелай, которого он рисовал уже множество раз, ещё один ирландский пейзаж… Ничего оригинального. Уилл старался не думать об этом, но творческий ступор никуда не девался — странный, непрошеный, он длился не меньше полугода. Каждый раз, когда кисть касалась нового холста, получалось то, что уже он когда-то рисовал. Ничего нового. Будто Деклан забрал с собой всё его вдохновение и страсть. Вот же душегуб. Не говори так о нем, одёрнул себя Уилл. Деклан был хорошим человеком. Три года он раскрывал душу Уиллу, а он позволял ему это делать, сгорая от вины при одном только взгляде на Деклана. Ещё один срыв с угрызениями совести он точно не переживёт. Особенно сегодня, в свой законный гребаный выходной. Я знаю, что мне нужно, — мелькнула мысль. Вдохновение. Учуять вдохновение Уилл умел не хуже ищейки. Может, это был его внутренний художник или что-то почти мистическое. А может, просто чистое, незамутненное упрямство. Уиллу было всё равно — ему просто нужно было выбраться из этой ямы, пока он не сошёл с ума и не отрезал себе ухо или что-нибудь в этом стиле. Лорелай всегда его выручала. Это была милая женщина средних лет, и она с самого начала очень интересовалась делами Уилла. Детей у неё, судя по всему, не было, братьев и сестёр тоже. Уилл пришёл к выводу, что ей просто хотелось держать контакт с молодежью. Она жила через дорогу, и, что забавно, её книжный магазин оказался прямо по соседству с галереей. «Что за странное совпадение!» — воскликнула она пять лет назад, и тогда Уилл понял: это навсегда. Когда Уилл зашел в книжный, над входом звякнул колокольчик. С порога он сразу не заметил высокую фигуру хозяйки, но узнал её по голосу — Лорелай негромко, но горячо с кем-то беседовала в зале. Уилл решил не мешать и побрёл вдоль стеллажей, которые знал наизусть. Он рассеянно скользил взглядом по корешкам, большинство книг Уилл уже давно прочитал. Он листал страницы, натыкался на занятные даты в выходных данных. Минуты незаметно складывались почти в час. В книжном у Лорелай всегда было уютно. Если подумать, в Хокинсе не было ничего похожего — ни одного места, где можно просто листать страницы, не чувствуя чужих взглядов. Здесь он был Уилл Байерс, тихий художник, который живёт в белом доме с жёлтой дверью. Просто ещё одно лицо, которое ты видишь по дороге в магазин. В Хокинсе он был Уилл Байерс — Зомбенок, шпион, сосуд для чужого зла. «Странный ребёнок, который вернулся с того света». Как же хорошо было просто существовать без этого груза за спиной. Уилла наконец тронули за плечо, когда он разглядывал «Гордость и предубеждение». — О, Уилл, дорогой! Рада тебя тут видеть! — защебетала Лорелай, прижимая к себе стопку книг. — Привет, Лорелай. Прости, что торчу тут без дела — ты была занята… Точнее, я это слышал. Она укоризненно цокнула языком и опустила книги на ближайший столик. Длинные седые волосы были убраны назад любимой голубой повязкой. — Не бери в голову, дорогой. Я как раз надеялась, что ты забежишь. Я кое-что для тебя припасла, тебе точно понравится. — Правда? — Она уже исчезала за стеллажом, и Уилл двинулся вдоль параллельного ряда, ориентируясь на её голос. Кончики пальцев скользили по корешкам. — Ещё бы. Твоя художественная голова точно найдёт там что-то стоящее. Скажи, ты ведь любишь очень много анализировать и покопать глубже? Или я мыслю стереотипами? — Милая Лорелай, она знала его слишком хорошо, и он её тоже. Было слышно, как она морщит лоб в своей фирменной задумчивости, перебирая книги на полках. Они встретились в конце стеллажа — Лорелай высунула голову из-за угла и решительно сунула ему в руки увесистый том. — Нет, не мыслишь. — Вот и славно, потому что там слоёв — хоть отбавляй. — Она одарила его щербатой улыбкой, и он увидел своё отражение в стёклах её огромных очков — и тоже улыбался. Много слоёв или страниц? — Ты дочитал ту книгу, которую я тебе давала? Он скользнул взглядом по корешку и рассеянно хмыкнул: — «Дориан Грей»? Да, дочитал. Сильная вещь, Лорелай… Надеюсь, ты не пыталась намекнуть, что у меня будет такое будущее? — Ну, пока к тебе не явится какой-нибудь красавчик, которого ты просто не сможешь не нарисовать, всё будет в порядке, пчёлка. Уилл засмеялся. Он разглядел название книги у себя в руках: «Классические мифы и их переосмысления». На обложке был изображён, судя по всему, Геракл в стиле рококо — в шкуре Немейского льва, с поясом Ипполиты, победно стоящий на поверженном Цербере. Уилл разбирался в этом — он любил такие истории, и когда ещё писал кампании для D&D, часто черпал вдохновение именно из мифов, которые наверняка прятались между страницами этой самой книги. — Греческая мифология? Ты точно знаешь, как завоевать сердце художника. Лорелай только пожала плечами и принялась перебирать книги на столике. — Именно! Я знала, что ты последнее время немного не в себе, так что, когда увидела её в сегодняшней партии, меня будто осенило! Что-то щёлкнуло в голове — вот это точно для Уилла! Хотя, признаться, обложка тоже сыграла свою роль. — Неплохо, Лорелай. Неплохо. — За последние годы она давала ему всякое — самыми странными были «Джунгли» Эптона Синклера. Хронически слабый желудок Уилла не справился, и диалект начала двадцатого века не спас от ужасов, заключенных между этими страницами. Но эта книга была точно ему по вкусу. — Уверен, здесь найдётся что-нибудь стоящее. Она чуть склонила голову набок. — Кто написал того Нарцисса? — …Караваджо? — Нарцисса изображали бесчисленное множество раз. Откуда Уиллу знать наверняка? — Караваджо, — задумчиво повторила Лорелай. Взгляд у неё стал далёким. — Он швырнул тарелку в голову официанту из-за артишоков. Уилл ещё смеялся, вспоминая это, когда стоял у полки с артишоками в магазине. Внутри всё гудело от предвкушения — новая книга жгла сквозь искусственную кожу сумки. Хорошо, что купить надо было немного: руки уже чесались взяться за работу. Уилл не помнил, когда в последний раз чувствовал такой прилив мотивации — полгода назад? Может, сделать что-нибудь с Атласом (нести тяжесть мира на плечах — это он знал по себе) или с Танталом (тянуться к тому, чего не достать — кто не поймёт), но главное — Лорелай дала ему ту искру, которой не хватало. — Я вообще люблю артишоки? — пробормотал он и бросил три штуки в корзину. Дорога домой была приятной. По лобовому стеклу постукивали редкие капли, обещая уютный дождливый вечер с книгой, и без того приподнятое настроение поднялось ещё выше. Ирландия всегда была дождливее Хокинса и уж тем более Леноры. Лёгкий ливень нравился Уиллу, поэтому он придавил газ посильнее. Паладин муркнула и вцепилась зубами в ноги, едва Уилл переступил порог. Пришлось сначала поставить пакеты и только потом взять её на руки — она тут же принялась тереться об рубашку, оставляя рыжий мех — ее фирменный почерк. — Привет, красавица, — тихо сказал Уилл, проводя пальцами по её шее. — Надеюсь, брата сильно не донимала? Клерик бросал в его сторону испепеляющие взгляды. Нахохлившись на подлокотнике дивана, он хлестал хвостом — как умеют только старые коты. — Бедняжка ты моя. — Кот попытался вырваться, но стоило взять его на руки, и сопротивление стало бессмысленным. — Не переживай, дружище — ты всегда будешь моим любимчиком. Кажется, это успокоило кота. — Артишоки, артишоки, артишоки… — бормотал Уилл, перебирая рецепты, которые ему отправила Джойс. Кулинаром он был таким себе, но справлялся без катастроф. Надо бы позвонить ей. В Индиане сейчас около девяти, она уже точно встала. Джойс сняла трубку сразу. — Привет, малыш. — Чувствовалось, что она еще не полностью проснулась. — Доброе утро… то есть день. — Привет, мам. — Он разложил рецепты перед собой, пробегая взглядом по их названиям. — Хотел спросить, как лучше всего готовить артишоки? Джойс издала странный звук, похожий на смех. — Как лучше всего готовить артишоки? Солнышко, ты же терпеть их не можешь. — Пробую новое. Карааваджо их любил. — Кара-кто-джо? — На этом он сдался. Они болтали обо всём подряд (артишоки, оказывается, лучше всего готовить на пару, но Джойс предпочитала запекать — так он в итоге и решил), и мама рассказала, что он пропустил за два дня без звонков: Хоп каким-то образом снова умудрился закрыть себя в машине, статью Джонатана взяли в очередной номер National Geographic, а Джейн сообщила, что Макс поступила в юридическую школу. — Найди время и для себя, мамуль, — пробормотал он в трубку, раскладывая половинки артишоков на противне и посыпая их солью. — Не закапывайся, ладно? Джойс согласно хмыкнула. — Знаю-знаю. Не беспокойся обо мне. — Легче сказать, чем сделать, но Уилл не стал спорить. — Наслаждайся своими артишоками, малыш. — Передай привет Хопу. За книгу Уилл смог взяться только минут через тридцать. Устроившись на диване под аляповатым лоскутным одеялом — подарком мистера Брейди — он перелистал страницы к оглавлению и начал искать что-нибудь цепляющее. Паладин попыталась смахнуть тарелку с артишоками. — Эй, я очень старался их приготовить, молодая леди. — Она дёрнула головой, Уилл расценил это как кошачье закатывание глаз. В начале шли базовые вещи — мифы о сотворении мира, взлёт и падение Кроноса, воцарение Зевса, Аид и Персефона. Большинство он уже знал, поэтому всё настойчивее листал к концу списка, скользя взглядом по незнакомым именам. Аталанта… Ганимед… Калидонский вепрь? Уилл читал дальше, уже чувствуя, как вдохновение снова начинает улетучиваться — и вдруг одно название остановило взгляд. «Художник и его величайшее творение: история Пигмалиона и Галатеи». Вот это Уилла заинтересовало. У истории были все признаки греческого мифа: невероятные обстоятельства, обречённая любовь, вмешательство богов. Пигмалион, художник до мозга костей, по-дурацки влюбился в собственное творение: прекрасную скульптуру женщины, равной которой не было на свете. Он разговаривал с ней, осыпал любовью и нежностью, достойными лишь самого совершенного существа… Но медленно угасал от того, что его милая Галатея была лишь творением искусства во всех смыслах этого слова. Губы её были холодны, как слоновая кость, из которой она родилась, глаза каменные, взгляд направлен поверх его жалкой смертной головы, когда он стоял на коленях у её безупречных ног. Его Галатея была непостижимой, недостижимой; даже он, её создатель, не мог ею обладать. До тех пор, пока он не принёс быка в жертву Афродите. Боги были забавны в своём роде: они, казалось, не замечали большинства молитв, пока в деле не появлялась личная выгода. Что Афродите было нужно от быка — для Уилла оставалось загадкой, но как бы то ни было, это сработало в пользу Пигмалиона. Милая Галатея стала достижимой. Белая кожа порозовела, бледные губы налились кровью, каменные глаза потеплели. Она смотрела на него сверху вниз с улыбкой — будто он развесил звёзды по небу, ведь он и был её создателем. Пигмалион не поднялся до неё — она опустилась до него и стала человеком во всех смыслах этого слова. И тут Уилла тоже осенило. Он бросился рыться в ящиках журнального столика, сгребая в сторону старые журналы и списки покупок, пока рука не нашла то, что искала: каталог ближайшего художественного магазина, минут сорок пять езды, в самом центре Дублина. Уилл уже листал страницы, пока идея ещё не успела окончательно сформироваться. А почему бы не создать собственную Галатею? Не для того, чтобы влюбляться в неё,нет-нет, а воплотить в скульптуре то существо, которым Пигмалион видел Галатею. Уилл покосился на открытое окно и задумался, какого размера блок полиуретана влезет в багажник его машины.