Bury me in metamorphoses (with galatea, my sweet)

ДВА ДНЯ СПУСТЯ — четверг, 1 июня 1995 года. Семь лет. Семь лет прошло с того дня, как Уилл навсегда уехал из Хокинса. От одной этой мысли становилось почти радостно. Хокинс пустил корни глубоко в его прошлое — это родной город, где Уилл вырос, но домом Хокинс не был никогда. Это звание испарилось в тот самый момент, когда Уилла нашли в восемьдесят третьем. Объятия были, но редкие и холодные. За больничными стенами никакого тёплого приёма не нашлось. Скорее уж катафалк, чем праздничный лимузин. И всё же, вопреки всему, Уилл выбрался. Он сбежал и сделал это быстро. С документами всё решилось легко: когда у тебя за спиной стоят Джойс Байерс и Джим Хоппер, держащие правительство США на коротком поводке, дело идет легко. Уилл завёл разговор за ужином в начале мая — ожидал возражений и твёрдого «нет». Но семья, как ни странно, отнеслась к идее с молчаливой серьёзностью. — Просто… Ирландия таак далеко, малыш. — Джойс листала брошюры, обняв Уилла за плечи. — Ну почему не, ох, Канада! Канада тоже далеко, да? Но хотя бы на том же континенте. На Рождество или День благодарения легко можно было бы приехать… — Как ему было объяснить ей, что он и хочет быть как можно дальше? — В Дублине лучшая школа, мамуль. — Рука осторожно перебирала его отросшие волосы. — Я буду там счастлив. Джойс улыбнулась, но от этой улыбки у Уилла заболело сердце. — Знаю, малыш. Знаю. Джейн ужасно восприняла новость. Она была совершенно убита — крупные слёзы катились по щекам, она вытирала нос и сжимала брошюру дрожащими руками. — Я тебя больше не увижу? — Джейн учащенно дышала, ее лицо было красным от слез. Успокоить её удалось, только когда Уилл крепко обнял её так, что хрустнули кости. Уилл почувствовал, как у самого защипало в глазах. — Уилл… Я не знаю, смогу ли я без тебя… И нет, Уилл бы солгал, если бы сказал, что её тихий шёпот в его мокрое плечо не разбил его сердце вдребезги. Боже, Джейн к тому времени была как вторая половина его души — они не просто похожи внешне, но и по характеру и судьбе. Она не просто сестра, а почти близнец. Уилл был убеждён, что они сотканы из одной звёздной пыли и каждый атом в их телах — это точная копия. Их связь была слишком крепкой, чтобы расстояние что-то изменило. Ничто в мире не было способно с этим справиться. — Всё будет хорошо, Оди. У нас всё будет хорошо. — Уилл попытался ее утешить. Джейн тихо всхлипнула. Он просто качал её, и они стояли в своём маленьком пузыре, в центре собственной вселенной. Оди — Солнце, Уилл — Луна, вечно движутся по личной орбите. Джонатан смотрел на него так, будто Уилл сорвал джекпот. — Я знал, что ты сможешь, — тихо сказал брат, притягивая его к себе и не отпуская. — Ты потрясающий, Уилл. — Последнюю фразу Джонатана Уилл запомнил в ту ночь, когда лежал в постели: «Уматывай, пока можешь». Хоп только буркнул что-то и отхлебнул кофе. — Ты знаешь, что ты свой, да? — От этих слов у Уилла навернулись слёзы, он кивнул и шмыгнул носом. — Вот и хорошо. Ты стал частью моей семьи в ту минуту, когда я увидел Джойс в своём кабинете. *** — Я поступаю в художественную школу, — обронил Уилл утром в день выпускного. Все стояли в зелёных мантиях, поправляя квадратные шапочки. Выпуск '89. Джонатан собирал всех на фото, Уилл не пытался высунуть голову из-за чужих плеч. Это был их час. Эти ребята прошли через ад и заслужили выйти на сцену. — Художественная школа? — Рука хлопнула его по плечу. — Это здорово, чувак. — Рука принадлежала Лукасу, который смотрел на него с улыбкой, будто никого вокруг не существовало. — Горжусь тобой. Все уже смотрели на него, Уилл не стал стесняться. — Да… Скоро. — Уилл увидел что-то очень интересное в носках своих ботинок, лишь бы не встречаться с одной парой тёмных глаз. Это все, что он им сказал. Скоро. «Скоро» было ближе, чем большинство из них могло представить: всего через неделю. Ему не хватало смелости сказать это. Все будут прощаться и плакать, но давайте не сегодня. Не в день, который должен быть праздником. — У тебя все получится в художественной школе, чувак. — Дастин пробился к нему на вечеринке после выпускного. Дом Стива гудел от незнакомой музыки. Уилл покосился на красный стакан в руке друга — какое-то, судя по всему, смертоносное варево плескалось в такт неуверенным ногам Дастина. — Абсолютно феноменально… Они не будут знать… Что их ждет! — Спасибо, Дастин. — Уилл спрятал виноватую улыбку, решив отпить из стакана. Друзьям было хорошо, и это главное: Джейн и Макс нетрезво отплясывали под какой-то хит, Лукас тусил с баскетбольными друзьями, Дастин болтался рядом в пьяном полузабытьи. — Эй, а где Стив? — Дастин что-то пробормотал себе под нос, и Уилл, убедившись, что оставляет его под надёжным присмотром (Эдди справится), выскользнул из дома во двор. Спроси потом Дастина или Лукаса — они скажут, что Уилл был на улице, наверное, курил и болтал ногами в бассейне. Спроси Дастина или Лукаса сейчас, и они не смогли бы сказать, где живет Уилл. Скорее всего, ответили бы, что он давно не звонил. Прошло уже семь лет. Майк тоже не знал. К мрачному удовлетворению Уилла, Майк не знал, куда он пропал. Уилл говорил себе, что так будет лучше. Майк был таким же упрямым, как и всегда, а Уилл по-прежнему не умел ему отказывать — эти черты с возрастом никуда не делись. Уилл был не дурак: он прекрасно понимал, что Майк сделает всё возможное, чтобы удержать его. Пустит в ход этот взгляд, скривит губы в своей фирменной гримасе, сменит тон на тот самый голос, который Уилл в своих иллюзиях считал предназначенным только для него. Этот чёртов тихий хрипловатый голос всегда швырял его обратно, на качели, рядом с темноволосым мальчиком, который нашёл его сам. «Хочешь дружить со мной?» Даже повзрослев, Майк в такие моменты всегда казался Уиллу тем самым Майком — он видел его в глазах, в улыбке во весь рот. Если Уилл все-таки уедет, Майк не должен был знать. Всё просто. Тихий сговор с сотрудником, занимающимся его документами, оказался лучшим решением. Никто за пределами семьи не должен был знать. Меньше чем через неделю Уилл исчезнет из их жизни, а место в Национальном колледже искусства и дизайна в Дублине уже было за ним. Последний раз они виделись с Майком за два дня до отъезда. Решимости признаться так и не нашлось, и Майк ничего не подозревал — как, впрочем, и обо всём остальном вокруг него. Уилл не намеренно держал его в стороне — никто, кроме Джейн, не знал, что Уилл скоро уедет, так что дело было не в этом. Майк просто оказался в числе тех, кому… Не нужно было знать. Они сидели на краю карьера, подставив лица майскому солнцу. Долго молчали. Сердце Уилла болело с той самой минуты, как он сел в машину к Майку, и тиски сжимались все туже. То, Уилл чувствовал, можно было назвать только виной, даже когда он затягивался свежей «Мальборо» дрожащими губами. Майк, его полная противоположность во всём, выглядел расслабленным: ссутулился, откинулся назад на руках. Уилл никак не мог оторвать взгляд от линии его носа. Резкий контур челюсти так и манил коснуться, будто это заколдованное веретено. Майк сидел близко, плечо к плечу, их лодыжки переплелись. Дыхание перехватило, когда Майк провёл мыском ботинка по его ноге. Это по-странному интимно, но границы между ними всегда были размытыми. — Я никогда особо не верил, что мы до этого доживём, — тихо сказал Майк. — Нет? Он покачал головой. — Знаешь, годы борьбы с межпространственными монстрами неплохо расставляют всё по местам… — Майк уже улыбался. — Я думал, мы навсегда останемся в Хокинсе. А теперь все разъезжаются, и в это как-то… не верится. Годы той самой борьбы с монстрами, и идея взросления кажется ему чужой? Уилл когда-то был на его месте. Он помнил ту ссору в июле: тогда именно он боялся вырасти и ужасался от мысли, что друзья оставят его, прятал ту постыдную часть себя, которая тосковала по старой жизни. Уилл не собирался догонять друзей, пока Майк не сказал ту самую едкую фразу. Был ли тот гром над Хокинсом настоящей грозой или просто эхом того, как всё внутри Уилла переворачивалось? Он не знал как, но Майк понял. Майк понял, и, наверное, знал всегда. В ту минуту, стоя напротив мальчика, которой никогда бы не был его, Уилл наконец принял неизбежность взросления. Слова «Это не моя вина, что тебе не нравятся девочки!» стали просто спусковым крючком — похоронами его внутреннего ребёнка. — Прости, это, наверное, звучит глупо. — Смущённые слова Майка вырвали его из воспоминания. Уилл поймал его взгляд — тот сверлящий взгляд, который появлялся, когда Майку нужно было подтверждение. Уилл его дал. Конечно дал. Губы Уилла чуть дрогнули, дым завивался перед его лицом. — Нет, ты прав. — Обещаешь позвонить? Ну, когда поступишь в художественную школу? — Лодыжка Майка прижалась крепче к лодыжке Уилла. Это простое касание приковывало к месту. Майку не нужно было ничего говорить. Одно его присутствие делало мысль об отъезде невозможной. Когда дело касалось Майка Уилера, врать у Уилла получалось плохо, но сейчас было не время показывать слабость. Слова давались с трудом. Уилл хотел сказать правду: что они последний раз вот так сидят вместе, но удержался и решил сказать что-нибудь попроще. — Да. Конечно. Он не позвонил. Сейчас, в настоящем, Уилл не мог понять, почему мысли вдруг заволокло знакомым веснушчатым лицом. Он сидел на подоконнике, тонул в чувствах, которые считал давно похороненными, и кофе казался горьким. Веснушки Майка были того же цвета, что напиток в кружке, мерный стук дождя по стеклу отзывался той же мелодией, что и его голос. Уилл всё-таки художник, и о Майке он мог думать только в таких образах. Он свалил всё на годовщину. Деклан как-то объяснял ему психологический смысл памятных дат: что-то о том, как подсознание остро чувствует время и вытаскивает воспоминания из архива по мере приближения. «Видишь, мой диплом хоть на что-то годится!» — пошутил Деклан, и его веснушчатое лицо расплылось в широкой улыбке. Уилл тогда подумал, куда подевались его бабочки в животе. Кофе стал совсем кислым. Этот день ничем не отличался от других, и Уилл не собирался делать из него исключение. Игнорируя боль в груди, Уилл жил дальше. Да, прошло семь лет, но семи лет, судя по всему, недостаточно. Он всё ещё ловил себя на воспоминаниях, цеплялся за хорошее, которое никогда не могло перевесить плохое, давил в себе вину, которая никуда не уходила. Хокинс не нуждался в нём, говорил он себе. Никогда не нуждался. Здесь — другое дело. Мистер Брейди нуждался в нём, чтобы куры не разбежались. Лорелай нуждалась в нём не просто как в друге, но как в опоре. Продуктовый магазин ждал его покупок, цветы — его рук, коты — его заботы. Там он был никем, а здесь он был кем-то. Уже не живой мертвец и не пустая оболочка. Здесь, в Ирландии, он был Уиллом. Просто Уиллом, и этого было достаточно. Во всяком случае, он так себя убеждал.