Bury me in metamorphoses (with galatea, my sweet)

Примечание переводчика: а вот и сказочке конец — кто дошёл до конца, тот молодец! Надеюсь, что эта нишевая работа скрасит ваше время, выделенное на эскапизм. И я рада, что не выбрала какую-нибудь очередную friends-with-benefits-practice работу (я их люблю, но они у меня уже в сознании собрались в одного Франкенштейна), а вспомнила, что именно из кучи всего прочитанного у меня реально отложилось в памяти. *** ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ — воскресенье, 24 декабря 1995 года. — Уилл? Ты не видел мой свитер? Уилл, находясь на этапе затянувшегося переезда, понятия не имел, что он видел, а что нет. Коробки заполнили весь пол, а студия временно превратилась в чердак — вещи Майка заняли каждый свободный сантиметр. Уилла это не беспокоило. Каждый раз, глядя на этот хаос, он чувствовал, как теплеет в груди. — Какой? — крикнул Уилл в ответ, роясь в корзине с чистым бельём. Стиркой стали заниматься оба: один загружает свою часть, другой — свою, и сейчас Уилл копался в вещах Майка. Майк, наверное, уже там все обрыскал, но Уилл всегда замечал то, чего тот не видел. — Сине-белый… — Сине-белый! Убрав со лба непослушную прядь, Уилл торжествующе выудил свитер и протянул его Майку, прислонившись к стойке раковины. Майк взял вещь с благодарной улыбкой и поцеловал того в щёку. Уилл не переставал краснеть даже после шести месяцев отношений. — Ты знаешь, что здесь это называют джемпером? Майк сморщил нос, натягивая свитер, его голос был приглушён тканью. — Знаю. Но, честно говоря, мне всё равно. Хоть ты и выучил язык и говоришь с их акцентом, это не значит, что и я обязан делать то же самое. — У меня нет акцента. — Продолжай в это верить. Ещё одной их привычкой стало сидеть на подоконнике с утренним кофе, и в то конкретное утро Уилл привалился спиной к стене, а Майк прижался к его груди. Их ноги переплелись, оба пытались устроиться поудобнее. Хотя это всегда давалось с трудом: ноги у Майка были слишком длинными и совершенно не поддавались никакой логике. Одной рукой Уилл перебирал кудри своего парня, а другой тихонько водил карандашом по блокноту, лежавшему у Майка на коленях. — Что ты рисуешь? Уилл улыбнулся. — Ну конечно ты хочешь знать. Майк скосил глаза и в ответ ткнул Уилла носом в подбородок, нетерпеливо посмотрев на него. Он был очень упрямым. Хотя Майк за последние полгода был очень открыт с Уиллом, он всё равно стоял на своём упорнее, чем большинство. Это была еще одна причина, по которой сердце Уилла пело. — Да, хотелось бы. Потому и спрашиваю. Уилл немного поколебался и тихо сказал: — …Тебя. Майк, судя по всему, был доволен ответом и просто ещё сильнее прижался к Уиллу. Если бы он не знал Майка, то решил бы, что тот пытается залезть внутрь Уилла: он мягко уткнулся в изгиб его шеи, касаясь ее теплым дыханием. Майк казался настоящим — сидел в объятьях Уилла, закрыв глаза от удовольствия, их лодыжки были переплетены. Уилл мог только запечатлеть такой момент в идеально нарисованном скетче. Аэропорт находился в Дублине, но рейс задерживался, так что у них еще было время заскочить в галерею. По дороге Уилл слушал болтовню Майка о следующем задании в Праге. Неделю они не увидят друг друга. Да, расстояние давалось тяжелее, чем когда-либо, но они справлялись. Всегда справлялись. Майк даже дал имена нескольким овцам мистера Ронана. Александр, Элизабет и вполне закономерная Бе-е-е-а-арбара. Лишняя пара рук для таскания больших холстов была к месту. Уилл не беспокоился о царапинах на краске и всегда старался отблагодарить Майка за его тяжкий труд. Правда, благодарность неизменно заканчивалась тем, что Уилл мыл посуду, но он и не был против. — Это все? — спросил Майк, опустив третий холст. Уилл тем временем порхал по галерее — поправлял работы, стирал пыль, тянулся к шторам. — М? Да, всё. Когда Уилл обернулся, Майк с комичной непринуждённостью опирался на плечо главного экспоната. На вполне драматичном постаменте красовался бюст Майкла Уилера. Он освещался солнечным светом, льющимся сквозь окна, пока Уилл отодвигал шторы. Даже тогда, будучи в растрепанных чувствах, Уилл был прав: свет ложился на работу красиво, подсвечивая каждый изгиб и впадину, и скульптура была такой же прекрасной, какой он ее и запомнил. Скульптура была слишком хороша, чтобы томиться всю жизнь в кладовке под безобразным пледом, и после небольшого нажима со стороны Майка (и доли его самолюбия) Уилл сдался. Уилл очень боялся показывать ее Майку. Но вместо того чтобы мучиться виной до следующего утра, он показал скульптуру через несколько минут после их первого поцелуя под дождём. — Мне нужно тебе кое-что показать, — пробормотал Уилл, и Майк пошёл за ним. Конечно, пошёл. Но Майк не испытывал отвращения, а, наоборот, выглядел… растроганным. Его брови от удивления взлетели к линии волос, он не знал, что сказать, выражая восхищение — не талантом Уилла, который был для него само собой разумеющимся, а тем, что Уилл вылепил именно его. Его, из всех возможных людей на свете. — Если тебе станет легче, — сказал тогда Уилл, — я не понимал, что леплю тебя, пока не дошёл до носа. Майк обводил скульптуру взглядом, осторожно поднял руку, провёл по ее лицу и кивнул с каким-то облегчением. Честно говоря, видеть настоящего Майка лицом к лицу с той работой, над которой Уилл провёл столько мучительных ночей… от этого кружилась голова. Может, у него температура и ему снится сон? От Майка веяло странным облегчением. Насмотревшись на работу Уилла, он протянул руку и притянул его к себе. Ладони легли на талию всё ещё чуть осторожно. Уилл заметил, как Майк стал внимательнее к его личному пространству в ту ночь, когда они танцевали, и уши у него горели от смущения, но Майк был терпелив. Боясь зайти слишком далеко, он позволял Уиллу самому делать первый шаг: не целовал слишком настойчиво, не хватал слишком резко. Уилл ценил это. Майк наклонился, прижался лбом к его лбу и не отрываясь смотрел в его глаза. Улыбнулся для него одного. И все опасения исчезли. — Знаешь, это меня успокаивает. Я понимаю, что это происходило не только со мной. Уилл так и не понял до конца, что Майк имел в виду, но не беспокоился об этом. Всё, о чём он беспокоился сейчас, — нужно вовремя успеть в аэропорт. Но Уилл всё же позволил Майку заключить его в самые тёплые объятия, которые он когда-либо получал. Оба смотрели на статую, на его magnum opus. Майк положил острый подбородок на плечо Уилла. Тёплый поцелуй прижался к его шее, знакомые руки легли поверх его. Скульптура не двигалась, не моргала — просто стояла и сияла. Уилл наконец почувствовал ту неоспоримую гордость, смакуя, как растёт что-то тёплое в груди при виде одной из своих лучших работ в лучах Аполлонова солнца. Взгляд Майка прожигал его подбородок. — Ты в порядке? — М-м-м, — Уилл наклонил голову, давая Майку придвинуться ближе. — Всё хорошо. Просто обидно, что лучшая моя работа с твоим дурацким лицом. Майк засмеялся, и его лицо засветилось так, что Уилл оторвал взгляд от скульптуры. Это лицо было совсем не тем, что мучило его несколько месяцев назад. Ни намёка на ту ухмылку, загонявшую его в угол, ни тех едких смешков, доводящих его до слез. Майк никогда не смотрел на него так и никогда не будет. Если его любимый и показал ему что-то за эти месяцы, так это то, что любит Уилла как никого прежде. — Ну, ты же меня любишь. — Да, — тихо сказал Уилл, поцеловав Майка в губы. — Люблю. На дороге было свободно, слава кому бы то ни было там, наверху, так что в Дублин они добрались быстро. За рулём был Майк, а значит, Уилл заведовал музыкой. Хоть у них были и разные вкусы, они всегда находили компромисс. Майк не возражал против Talking Heads и Adam and the Ants, а Уилл пережил бы Radiohead ради его улыбки. — Ты рад? — Майк игриво ткнул его локтем в бок. Рад? Конечно, но ещё Уилл так нервничал, что казалось, его вот-вот стошнит. Столько времени они не виделся с ними… причин волноваться было предостаточно. Путь к выходу после катастрофы с поиском парковки только усилил бурление в желудке. Майк вёл его сквозь толпу, рука успокаивающе лежала на спине Уилла. Дублинский аэропорт был не самым большим в мире, но выходы оказались забиты — путешественники прибывали на праздники со всего света. Ах если был рейс был пораньше. — Мы их найдём, — снова прочитал мысли Уилла Майк. — Оди сложно не заметить. Спорю на двадцать фунтов, что у неё рога. Уилл посмотрел на него с недоверием, приподняв бровь. — Оди — моя сестра. Конечно, у неё рога. — Потому и спорю. Я знаю, что выиграю. — Господи, Уилл отдал бы всё, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Свободная рука Майка хитро легла ему на плечо. — Заключим пари, Байерс? — он настойчиво притянул Уилла ближе, толкнув его бедром для убедительности. Уилл старался выглядеть максимально невозмутимо и всё равно не мог сдержать улыбку. — Как и всегда. У третьего выхода была такая же давка: толпа расходилась в поисках багажа, кто-то тянул за собой чемоданы. Уилл всматривался в волну прибывающих пассажиров, высматривая брюнетку и её рыжую подругу. В желудке до сих пор было неприятное ощущение. Уилл теребил пальцами край свитера, руки тряслись от предвкушения. — Эй, — Майк накрыл его руку своей. — Не нужно беспокоиться, хорошо? Уилл посмотрел на него, позволяя их взглядам встретиться, и всякое сомнение пропало так же легко, как и за эти шесть месяцев. Легко. С Майком всё было легко. В следующую секунду Уилл посмотрел вперёд, и он их увидел. Над толпой торчали два совершенно очевидных оленьих рога. Майк засмеялся и сделал маленький торжествующий жест кулаком, раскрыв ладонь другой руки. Уилл полез за кошельком, боковым зрением поймав широкую ухмылку Майка. — На, зараза. — Уилл шлёпнул банкноту Майку в руку. — Теперь, думаю, моя сестра ожи… Когда Уилл обернулся, то решил, что снова видит сон. Может, не о пляже и не о странном бесплотном голосе, который до сих пор смущал его, но о третьем выходе дублинского аэропорта. Джейн была там, конечно, яркая и живая, в точной копии его рождественского свитера и оленьих рожках. Она заплела две французские косы, но чёлка была по-прежнему на лбу. Перед ней была Максин Мэйфилд в инвалидном кресле, с усмешкой на веснушчатом лице. Рука Макс лежала поверх руки Джейн, большой палец тихонько скользил по ее коже, успокаивая. Именно за ними они и приехали, но рядом с Джейн стояла… Его мама. Точь-в-точь как на фотографиях, которые она вкладывала в каждое письмо, — волосы собраны в низкий пучок, под глазами пролегали темные круги, которые никуда не уходили. Дрожащая рука поднялась прикрыть рот при виде её мальчика — живого, настоящего, находящегося в безопасности. Джойс медленно выпустила ручку чемодана и широко раскрыла руки. Другие, может, и не проявляли к Уиллу такой доброты, но у мама всегда готова была принять его в свои объятья. Он знал это, прислонившись к ней со слезами на глазах, правда знал. Её объятие было таким тёплым, что ноги стали ватными; знакомый запах духов вскружил голову, Уилл прижался крепче, не желая ее отпускать. Джойс провела наманикюренной рукой по его спине и успокаивала Уилла тихим шёпотом, но всхлипы усиливались от и другой руки — сильной, твёрдой и несомненно хопперовской. Его присутствие было трудно не заметить — он навис над Джойс и Уиллом и присоединился к ним без секунды колебаний. — Вы… вы здесь. — Мы здесь, малыш, — пробормотала Джойс срывающимся голосом, сдерживая собственные слёзы. — Мы здесь. Пока Майк и Макс узнавали про аренду фургона, Джейн немедленно направилась к Уиллу. Она обвила руку вокруг его талии, а Уилл приобнял ее за плечи, и вот так они зашагали вместе. Уилл и Джейн шли в унисон, их сердца стучали в одном ритме, а голос Джейн был гармонией к его тихой мелодии. — Ты не убежал на этот раз. — Уилл проследил за её взглядом — Майк не отставал от Макс, и они болтали, тепло улыбаясь друг другу. Джейн была его близнецом и в этой жизни, и в следующей, их души так крепко переплелись. Уилл мягко сжал её плечо. — Я горжусь тобой, Уилл. — Джейн всегда была немногословной, как и он сам, но всегда знала, что сказать. — Я скучал по тебе. — Их глаза встретились, когда Джойс оказалась рядом с Уиллом, а Хоп — рядом с Джейн. Вся семья друг другу улыбалась. — Я скучал по всем вам. К счастью, Ирландия пришлась по душе почти всем. Как только Джейн, Макс и Джойс переступили с порога дома Уилла, они твёрдо решили осмотреть каждую достопримечательность. Хоп бурчал, что «рад, что ирландцы верят в диваны», и медленно тонул в кресле. Ох уж эти папы и их странная тяга поспать после обеда. Попросить Майка остаться с Хопом, может, и не самая желанная идея, зато правильная. — Что? — удивленно выдохнул Майк, его глаза почти вышли из орбит. — Остаться с Хопом? Пока Уилл паковал сумку с закусками и всем необходимым для прогулки, он просто бросил на Майка снисходительный взгляд. Потом пожал плечами и положил в рюкзак бутылки с водой. — Уверен, вы найдёте, чем заняться. — Уилл, ты, кажется, не понимаешь — я расстался с его дочерью лет девять назад, а потом взял и начал встречался с его сыном. Он и так меня терпеть не может, а это делает всё в десять раз хуже! Уилл бросил на него ещё один невозмутимый взгляд и закинул рюкзак на плечи. — Не знаю, просто… сыграйте в шахматы или что-нибудь в этом духе. Нас не будет всего-то час, не больше. Час превратился в три, но когда они вернулись домой, все было в порядке. Более того, Уилл открыл дверь и увидел, как Майк с Хопом напряженно играют в шахматы — несколько фигур валялось на полу вокруг стола, а больше информации и не требовалось. Проходя мимо, Уилл тихо пробормотал «спасибо» в волосы Майка и поцеловал его. Майк растерялся, и это позволило Хопу победить. Остаток богатого на события дня Майк почти не попадался на глаза — Рождественский сочельник вышел очень продуктивным. Уилл помог Джойс готовить ужин, заворачивал подарки в последний момент с Джейн и Макс, пытался познакомить Клерика и Паладин с толпой новых лиц. Паладин особенно прониклась к Макс — свернулась у неё на коленях и оставалась там до позднего вечера, тогда как Клерик, судя по всему, не совсем ненавидел Джойс и Джейн. Семья сняла небольшой домик совсем недалеко от дома Уилла. Около восьми вечера все погрузили вещи в фургон и уехали. Уилл с Майком наконец остались вдвоём. — Эй, — пробормотал Майк, затаскивая Уилла в дом. — Знаю, что еще рано, но я хочу кое-что тебе подарить. Уилл не думал, что они будут обмениваться подарками. Сидя на диване в нетерпеливом ожидании, Уилл перебирал в голове все возможные варианты: он был достаточно прост в плане подарков — не скрывал ни хобби, ни предпочтений. Может, новый набор для рисования? Он ему был нужен. Или свитер, который Уилл заприметил в маленьком дублинском магазинчике на прошлой неделе: он умилялся нарисованным оленям, а Майк тогда вскользь что-то буркнул про рождественские подарки. Сам Уилл, конечно, купил Майку новый дневник. Нынешний, лежавший на журнальном столике, был потрёпан и зачитан до дыр. Майк исписывал его короткими заметками во время журналистских вылазок, а Уилл иногда листал страницы, просто чтобы снова и снова перечитывать его слова. Руки Уилла создавали шедевр за шедевром, но Майк был искусен подбирать слова, которые выплёскивал в свои дневники. Майк действительно был талантлив: фразы и абзацы сплетались в нечто такое, что Уилл считал, было куда лучше всех его собственных творений. Майк бы с ним не согласился. Подушка рядом с Уиллом просела. Майк нежно вложил Уиллу в руки подарочную коробку. Обёртки не было, но у угла был жёлтый бант. Майк почти позеленел от волнения — Уилл заметил, как дрожали его руки. Что бы ни лежало в коробке, это имело значение, судя по тому, как Майк нервничал. — Давай… давай открывай. Осторожно, словно снимая форму с отливки, Уилл сдвинул крышку коробки. Жёлтая бумага закрывала содержимое, он скользнул руками под неё и нащупал что-то похожее на книгу. Уилл медленно вытащил подарок. В ладонях лежала незнакомая книга — зелёная обложка ловила переливы лампы, пока Уилл поворачивал её, чтобы прочитать название на корешке. «Гильдия гнезда ястребов», книга первая: «Путешествие сквозь миры». Имя автора было незнакомым. — М. Т. Уиндзор? В первый раз вижу, — пробормотал Уилл, перевернув книгу и пробегая взглядом по аннотации. История, судя по всему, была о скорбящем чародее, немногословном, но прекрасно освоившим свое ремесло. Он путешествовал сквозь три разных мира и находил спутников на своем пути. Сюжет захватил Уилла настолько, что он не сразу уловил дрожащий выдох Майка. — Потому что… потому что М. Т. Уиндзор — это я. В ушах начало звенеть. Уилл перестал смотреть на аннотацию и скользнул взглядом в глаза Майка. Вот почему тот был так взволнован. Теперь настал его черёд вложить собственный magnum opus в любопытные руки Уилла, сгорая от страсти к своей работе. Прежде чем Уилл успел сказать хоть слово, Майк поспешно взмахнул руками. — Э-э, не говори ничего, пока не прочитаешь первую страницу. Уилл подчинился, дал кончикам пальцев скользнуть по мягким страницам, острый запах новой книги ударил в нос. Это был не просто экземпляр книги Майка. Это было первое издание книги Майка. Первая напечатанная таким образом работа лежала в его ладонях, почти пульсируя собственной жизнью. На первой странице было посвящение. «У., Мой клерик, мой Пигмалион — эта книга посвящается тебе. Ты вылепил меня таким, каким я являюсь сегодня. С тобой я самая истинная моя форма, самое настоящее моё «я». Я буду вечно сиять в работах, которые ты создаёшь, просто существуя. Мне не нужно большего, мне никогда не понадобится большего. Да возрадуется Элизиум сладкой песне нашей любви». Книга задрожала в руках. Пальцы тихо обводили слова, снова и снова задерживаясь на «Пигмалионе», Уилл заплакал на «Элизиуме». Значит, это была правда. Пока Уилл угасал с каждым кусочком упавшей пены, Майк не оставался в неведении. На самом деле Майк работал над собственной скульптурой — вкладывал каждую часть своей души в слова, певшие небесными аккордами, а ноты получались настолько пронзительно чистые, что даже Аполлон уронил свою слезу, смешанную с нектаром. Уилл отравлял собой каждую страницу книги так же, как Майк отравлял каждый штрих. Их любовь была настолько сильной, что Уилл был убеждён: боги услышали, как величественная симфония отражается от склонов Олимпа, пробуждая Гею от вечного сна своей силой. — Майк… — Скульптура. — Майк потянулся к фигуре на обложке и обвёл лицо пальцем. — Скульптура дала мне понять, что это было не только со мной. Ты думал обо мне так же, как и я о тебе. Я понял, что чародей — это ты, только на странице 333… он объясняет Алиусу план не словами, а магией посоха… Уилл его тогда поцеловал. Крепко. Книга была давно забыта — они вернулись в свой маленький пузырь, бьющиеся сердца слились в одном ритме, руки Майка были такими же нежными и терпеливыми. Если бы Уилл мог быть в чём-то уверен, он бы сказал, что воздух вокруг них изменился. Он слышал тихий плеск волн о берег и улавливал обволакивающий аромат морского бриза и только что сорванных роз, тихое мурлыканье Майка рассыпалось мелким, тихим дождём. Он был его константой, как и всегда. Всего, чего Уилл хотел на Рождество, чтобы этот момент не заканчивался. Но звонок в дверь быстро разрушил это желание. — Ждёшь кого-то? — пробормотал Майк у его губ, отстраняясь с той обезоруживающе катастрофической улыбкой, от которой у Уилла всё переворачивалось внутри. — Может, снова миссионеры. Уилл поправил воротник его свитера и просто вздохнул. — Им что, больше заняться нечем? — Слово Господне не знает границ, Уилл. За дверью, однако, оказался не миссионер, а лицо, которое Уилл надеялся увидеть в этот праздник: милая Лорелай в жёлтом рождественском свитере, держащая в руках корзину с подарками. — Привет, пчёлка. — Она протянула красиво собранную корзину. — С Йолем! — Ой, спасибо, Лорелай. — Уилл взял её с благодарностью и принялся изучать содержимое: среди бумаги были два горшочка мёда, несколько пакетиков разного ирландского кофе и даже «Божественная комедия» Данте. Но главное украшение корзины оказалось в самом центре. Три граната — тёмно-красные, идеально круглые и явно спелые. — Твой красавчик здесь? — Майк? Да, он на диване. — Уилл взял один плод и принялся рассматривать кожуру, изумляясь, какой она была безупречно гладкой. Это были самые красивые гранаты, которые он когда-либо видел. — Знаешь, я тогда с ним познакомилась. Или, точнее, сама к нему пришла. — Странно. Уилл думал, что Майк и Лорелай познакомились, когда он сам представил их друг другу, но сейчас осознал, что упустил то очевидное взаимопонимание между ними. — Я сказала ему, где тебя найти. — Правда? — На фоне тёмного вечера Лорелай выделялась особенно ярко и почти светилась в жёлтом свитере. — Я… не знаю, как тебя отблагодарить, Лорелай. — Я часто это слышу. — Её улыбка была тёплой, почти ослепительной; в глазах снова отражался тот далёкий взгляд. Знакомый аромат вернулся — может, её духи, с той же нотой только что перевёрнутой страницы книги. — Любовь — забавная штука, дорогой. Она приходит в разных обличьях. Ты и твой любимый… напоминаете мне одного человека, которого я знала. — Правда? — выдохнул Уилл, прижимая корзину к себе. Внутри разлилось тепло, будто Уилл находился под лучами безрассудно жаркого солнца. Лорелай кивнула, ее взгляд скользнул куда-то за его плечо — она услышала голос Майка, звавший Уилла по имени. — А вот и он. — Спасибо за подарок, Лорелай. С Йолем. — Когда Уилл решил закрыть дверь, голос пожилой женщины снова догнал его. Он нёс с собой летний бриз даже в холодную декабрьскую ночь. — Он бережёт эти гиацинты, Уилл. Они расцветают для тебя и только для тебя. Когда он повернулся, Лорелай исчезла — будто растворилась в воздухе за миг перевернутой страницы.