Bury me in metamorphoses (with galatea, my sweet)

Примечание переводчика: ну вот и все, больше нет стекла! В температурном угаре довожу перевод до конца. Осталась еще одна глава НЕДЕЛЮ СПУСТЯ — воскресенье, 23 июля 1995 года. Жизнь шла дальше, а Уилл понимал, что застрял. Как вернуться к нормальной жизни? Уилл снова разорвал себя на куски, снова упустил Майка. И если раньше он лишь подозревал, что сходит с ума, то теперь был в этом уверен. Работа еле тянулась эти несколько дней, выходной был уже близко, но честно говоря, Уилл предпочёл бы остаться в галерее. Дверь студии он не открывал ни разу — пусть его работы лежат там. Уилл боялся создать ещё одно изображение, которое будет смотреть на него со знакомой злой усмешкой. Разум успешно отогнал его от призвания, конечно, так и вышло, и теперь Уилл просто барахтался в обломках собственного падения. Занять делом себя снова оказалось труднее, чем он предполагал, особенно, когда нельзя было спрятаться в работе, как прежде. Это было самое дождливое лето в Ирландии на его памяти. Тёмные тучи висели над головой почти постоянно, солнце показывалось редко, а соседи встречали его тепло с благодарными объятиями, стоило ему появиться. Но жаловаться Уилл не собирался: дождь он любил по-прежнему, несмотря на события прошлых недель. Да, тихое постукивание капель и запах мокрой земли вызывали перед глазами знакомое лицо, но серость немного унимала боль. За это он был благодарен. По телевизору шёл мультик «Каникулы Гуфи», его уютное шоу. Паладин раскинулась у Уилла на коленях, Клерик занял привычное место слева. За последнюю неделю бурый полосатый кот стал куда ласковее — спал теперь рядом с головой, а не в ногах, мягко прижимаясь мордочкой к щеке Уилла. Да, Уилл просыпался от чиха, но считал это вполне приемлемой ценой. Клерик никогда не был особенно ласковым, однако к Уиллу всегда питал какую-то особую слабость. Тихий, замкнутый и вечно недовольный, в дни грусти Уилла он вдруг становился почти нежным, и что-то в этом было, что грело душу Уилла. Уилл погладил обоих котов, и тут же в голове всплыло воспоминание — как улыбался Майк при виде Паладин у него на руках. Как он был счастлив тогда — эта улыбка снова запустила эмоциональный вихрь, и семь лет подавленной нежности снова рвались наружу. Уилл сдержался тогда, и, судя по всему, будет сдерживаться до конца жизни. На экране, скорее всего, произошло что-то смешное — Уилл почувствовал, как с губ сорвался смешок. Паладин уставилась на него так, будто вибрация от смеха причинила ей невыносимые страдания. — Прости, Пал, — пробормотал Уилл, почёсывая ей подбородок. Она одобрительно замурлыкала. — Не хотел тебя пугать. Клерик посмотрел на него и настойчиво ткнул хвостом в ногу. Уилл вздохнул и уделил ворчливому коту столько же внимания, сколько его сестре. Такое молчаливое взаимопонимание сложилось у них с первого дня, когда два года назад Уилл привез домой Паладин, и не пошатнулось, даже когда коты попривыкли друг к другу. Они были одной из немногих неизменных вещей в жизни Уилла, и он ценил это. Лёгкая морось незаметно перешла в ливень, тихий шёпот капель по крыше сменился громким барабанным стуком. Уилл закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Он растекся по подушкам, урчание Паладин на коленях не позволяло ему уснуть. Накатила внезапная волна усталости, утаскивая Уилла глубже в дремоту — ещё немного, и он уснул бы прямо здесь. Может, Уилл и правда задремал: звуки вокруг смешались, зрение поплыло — то ли от сонливости, то ли от слёз. Разницы почти не было. Паладин на коленях как будто бы не было, а движения хвоста Клерика едва доходили до сознания — сон медленно обволакивал Уилла. Нос уловил слабый запах — маки? Нет, это розы, и еще чуть пахнет бумагой. Свежей, как только что открытая книга. Звук волн влился вместе с ароматом, становившимся всё сильнее; чернота за веками сменилась белизной. Уилл терпеть не мог пляж, и всё же он стоял здесь и слышал море, чувствовал песок между пальцами ног. Не бойся, — прошептал бестелесный голос, тихо касаясь уха солёным дуновением ветра. Это просто сон. Спасибо, Капитан Очевидность, — мысленно ответил Уилл странному голосу, поселившемуся в его голове. Мне недолго здесь оставаться. Он скоро придёт, Уилл. — Кто? — услышал Уилл собственный голос. Он посмотрел направо, потом налево, и видел только пляж, простирающийся на мили вокруг. Море казалось бесконечным. У ног лежало несколько ракушек разных цветов и размеров. Ах, не волнуйся. Ты узнаешь. Призрачный голос что-то задел внутри. Он был таким знакомым, что озноб сменился уютным теплом. Уилл почувствовал, как тонет в песке. Страх отступил от него, а напряжение в плечах отпустило. Барашки волн исчезали с каждым ударом о берег. — Кто… ты? Я никто, в общем-то. Я живу в каждом и проявляюсь по-разному. Как эти ракушки у твоих ног, например. Красивые, да? Часть ракушек была разбита, часть поблёкла, а некоторые были идеальны. Уилл нагнулся, осторожно поднял одну ракушку и дал пальцам пройтись по гребням края. Он вдруг понял, что почти не рисовал ракушки и сделал мысленную пометку на будущее. — Наверное. Эти ракушки — произведения искусства, разве нет? Разные формы, разные стили — они прекрасны именно тем, что отличаются друг от друга. — Да. — Выдохнул Уилл. Его разум всё ещё пытался подобрать лицо к голосу, но не получалось, что ощущалось как-то неправильно. Жизнь шла своим чередом, но время здесь застыло, как и мысли. Наше время заканчивается, но ты должен знать. В этот раз Уилл не стал переспрашивать. Голос знал каждую его мысль, ведь он и был частью подсознания Уилла. Спрашивать было бессмысленно. Ты заслуживаешь любого счастья, которое к тебе приходит. Ты, может, не веришь в это сейчас, но доверься мне. Ты не недостоин и не не желанен. Из всех скорбящих смертных, которых я знаю, именно ты больше всего заслуживаешь испытать ту эйфорию, которую несёт его любовь к тебе. Ты можешь бежать, Уилл, но любовь следует за тобой. Вы, смертные, любите так мучительно, что любовь просто вынуждена идти следом. Желание укоренено в каждом из вас, жаждущих, и сколько бы ты ни старался, от этой напасти, от такого обожания не убежишь. Не беги от него, не прячься, ведь гиацинты, которые он держит, так прекрасно расцветают при виде твоей улыбки. Слёзы навернулись на глаза Уилла. Тихо скользнули по низинам и выступам его лица, и вслед за ними проросла нежная зелень. Он не Галатея, Уилл. Он гораздо больше — он человек. Во всех смыслах этого слова. Голос умолк, не успев договорить — Уилл вздрогнул и проснулся от резкого звука. Ему пришлось собраться и тряхнуть головой, пока разум пытался понять, что происходит. Звенел дверной звонок. Сначала один раз, потом замолк, но зазвонил ещё раз и пронесся по дому в такт быстро бьющемуся сердцу Уилла. Паладин и Клерик куда-то смылись, оставив Уилла наедине с нарастающим страхом. Господи, только не снова миссионеры. В это время года они становились просто невыносимы. Не желая игнорировать мормонов в третий раз за неделю, Уилл медленно побрёл к двери — земля почти дрожала от раскатов грома под тёмными грозовыми тучами. Звонок зазвонил снова. Неужели святые мужи работают в любую погоду? За окном лил дождь — слово Божье вполне могло подождать. Сонно зевнув, Уилл распахнул дверь с полным намерением спровадить какого-нибудь старейшину, уже готовившегося сунуть ему в руки Книгу Мормона. Он зажмурился и привалился к косяку. — Слушайте, я понимаю, что вы выполняете миссию Бога или как там это называется, но на улице ливень, и я был не хотел, чтобы вы простудились… — …Уилл? Какого чёрта этот миссионер знает его имя? Уилл разлепил глаза, и возник совершенно другой вопрос. Когда это Майк Уилер успел стать мормонским миссионером? Нет. Нет-нет-нет-нет — Майк Уилер не был мормонским миссионером, он не носил их одежду. Майк стоял, промокший насквозь с головы до ног, мокрые кудри прилипли к красному лицу. Он дышал, как будто пробежал милю. Майка трясло, его дрожащие руки сжимали, боги небесные, Уилл точно сходил с ума, букет. Синие гиацинты, немного жёлтых роз и зелёные гвоздики. Он скоро придёт, Уилл. Майк вернулся. Уилл оттолкнул его снова и в третий раз выбрал сбежать от собственных чувств. И вот Майк стоит на пороге под проливным дождём. Уилл подумал: может, Майк теперь снова станет константой в его жизни. Нет, не «может», Майк всегда будет его константой. Уилл был готов заговорить впервые в жизни, надеясь, что получится подобрать слова. Но Майк не дал ему такой возможности. — Уилл. Прости, что вот так врываюсь, но я только что вернулся из Дублина, вроде как час назад, и, конечно же, пропустил автобус, так что пришлось бежать сюда от самого центра, и как назло начался дождь. Понимаешь? Почему здесь постоянно льет? Почему дождь такой чёртовски холодный? В общем, знаю, что сейчас, наверное, я последний человек, которого ты хочешь видеть, но я просто не могу снова тебя отпустить и… Дождь становился всё сильнее, капли продолжали стекать по лицу Майка. Уилл смотрел на его быстро движущиеся губы, на острый изгиб носа, к которому так привязался за последние два десятилетия. Уголки глаз Майка всегда морщились, когда он тараторил. Свободной рукой он отчаянно жестикулировал. Уилл вспомнил, как хорошо их руки подходили друг другу. Идеально, как будто были отлиты в одной форме. — …Я просто не мог уехать обратно в Хокинс, не увидев тебя ещё раз. Эти семь лет почти убили меня, и я знал, что не смогу спокойно жить, если хотя бы не поговорю с тобой. И господи, Уилл, мне так жаль, что я вот так всё на тебя вывалил. Я сказал тебе, что любил тебя, даже не подумав, как ты на это отреагируешь. Надо было подождать, но это было так спонтанно, и слова как-то сами вырвались… Букет в руке Майка дрожал вместе с ним. Уилл смотрел, как капли дождя сползают с краёв лепестков, капают на запястья Майка, текут вниз по руке. Майк всегда был красивым — даже сейчас, когда дождь прилипал к его белой коже и осыпал ресницы каплями. Алый румянец на щеках идеально совпадал с оттенком губ. На фоне серых и синих красок Майк ярко выделялся — жёлтое расцветало в центре тёмных глаз. — …Я думал, что никогда больше тебя не увижу, и всё это время жил с мыслью, что опоздал. Я пойму, если ты больше не чувствуешь того же, но я чувствую. Всегда чувствовал, наверное. Я думаю… я думаю, это всегда был ты, Уилл. Я знаю, что мне понадобилось больше времени, чтобы это понять, и мне жаль, но я люблю тебя так сильно... Сердце болит, когда думаю о том, что я так долго варился в собственных мыслях, пока ты был рядом, всегда такой терпеливый, даже когда я вёл себя как последний мудак… Уилл всегда любил его. Может, Афродита наконец смотрела на него благосклонно после стольких лет мучений. Может, она раздвинула тучи и послала безрассудное солнце отогреть сердце, которое теперь билось в груди с такой силой, все еще живое. Нет, не Афродита. Уилл не собирался позволять своей истории закончиться банальным deus ex machina. Уилл сам позволил себе открыться навстречу неоспоримой нежности Майка, дать ей просочиться в каждую мышцу и кость. Бабочки летали и менялись по его воле, пробегая крыльями по каждому обнажённому нерву, с каждым дрожащим выдохом отпуская по кусочку сомнения. Уилл всегда был сдержанным и никогда не делал первый шаг. Но перемены — это же хорошо, ведь так? — …но боже, Уилл, я даже не думаю, что смогу выразить словами, сколько ты для меня значишь и как сильно я тебя люб… Смелым было быть нелегко, но сейчас Уилл чувствовал, что может покорить весь мир. Губы Майка оказались именно такими, какими Уилл их себе представлял. Совсем не холодными, как у скульптуры, которой он едва коснулся. Губы Майка были тёплыми, настоящими, твёрдыми. Твёрдыми и мягкими одновременно. Они начали нежно двигаться ему навстречу, а руки нашли то же место, что и во время танца целую вечность назад. Мокрые ладони Майка прижались к его спине, притягивая Уилла ближе, и букет с мягким стуком упал на землю. Даже с закрытыми глазами Уилл чувствовал, что Майк тоже закрыл глаза. Может, разум только пытался понять, что происходит, но по тому, как Майк почти растаял под его прикосновением, Уилл знал: Майк все понял. Нить, связывавшая их, извивалась так красиво — она запела тихую мелодию, которую слышали только они вдвоем. Уилл чувствовал дождь и наслаждался ливнем, пока его руки нежно держали затылок Майка, а кончики пальцев касались мокрых кудрей, о которых он никогда не переставал думать. Тихонько по горящему лицу начали стекать капли. Одна за другой, они ползли мимо щёк и подбородка, и губы ловили некоторые из них. Но это были не дождевые капли, а слёзы. Кто плакал? Он или Майк? Какая разница, — подсказал разум, — какая вообще разница? Они были здесь — так далеко от своего смертного мира, держа друг друга так, как умеет показывать только по-настоящему истинная любовь. Вместе как один разум, тело и душа — в Элизиуме, который принадлежал только им. Отстраниться казалось невозможным, но Уилл был рад, что всё-таки смог. Майк стоял с видом человека, который был в шоке: губы приоткрыты, челюсть чуть опустилась, руки по-прежнему не отпускали Уилла. Уилл уверенно поднял руку и погладил щеку Майка. Провёл большим пальцем по высокой острой скуле. Нежность читалась в каждом взгляде, в каждом прикосновении. — Можно рассказать тебе секрет? Майк просто моргнул. Уилл, наклонив голову, не прятался и не убегал. Он стоял на месте, не собираясь отпускать Майка. — Я никогда не любил кого-то так мучительно, как тебя.