Тринадцать причин пристрелить Веснински

Несколько дней прошли на удивление спокойно. Настолько спокойно, насколько это вообще было возможно в «Гнезде» — месте, где воздух, казалось, был пропитан потом, амбициями и едва сдерживаемой агрессией. Команда бегала по полю — уже огромный плюс — отрабатывала связки, доводила до автоматизма каждое движение. Веснински учился. Учился с пугающей скоростью. И, что самое удивительное, не выёбывался. Они с Рико, похоже, заключили негласное перемирие. Морияма-младший больше не пытался сломать новичка об колено при каждом удобном случае, а Натаниэль, в свою очередь, перестал огрызаться на каждое замечание капитана. То ли ночная выволочка и разговор под звёздами возымели какой-то эффект, то ли они просто устали наконец от взаимной грызни и решили направить энергию в более продуктивное русло. Эндрю не знал и, честно говоря, знать не хотел. Ему было глубоко насрать на тонкости их взаимоотношений, пока они не мешали ему выполнять свою работу. А работа его была проста до безобразия. Смотреть. Наблюдать. Следить за порядком. Ичиро прислал его сюда не тренировать — для этого есть Рико, который, надо отдать ему должное, справлялся с ролью и капитана, и тренера одновременно с пугающей эффективностью. Морияма-младший знал каждого игрока досконально: их сильные стороны, их слабости, их болевые точки и рычаги давления. Он выжимал из команды максимум, не гнушаясь методами, от которых у нормального человека волосы встали бы дыбом. Но Эндрю не был нормальным человеком. Ему было плевать на методы. Важен был результат. «Тренер» — это слово было формальностью. Красивой табличкой на двери, за которой скрывалась совсем другая должность. Надсмотрщик. Цербер у ворот ада. Человек, который должен был убедиться, что никто из этих привилегированных ублюдков не поубивает друг друга до того, как Ичиро найдёт постоянного тренера. Или не найдёт. Или решит, что Рико и так прекрасно справляется. Вариантов было много, и практически все они Эндрю не нравились. Он сидел на трибуне, закинув ноги на спинку переднего кресла, и лениво наблюдал за тренировкой. В одной руке — стаканчик с кофе, который он даже почти не пил, просто грел пальцы. В другой — телефон, на экране которого мелькали какие-то отчёты от людей Ичиро. Ничего срочного. Ничего, что не могло бы подождать. Звуки корта сливались в привычную какофонию: свист разрезаемого клюшкой воздуха, глухие удары мяча о стены, отрывистые команды Рико, тяжёлое дыхание игроков, скрип кроссовок по покрытию. Запах пота, резины и лака для пола. Всё это было до отвращения знакомым. Слишком знакомым. Эндрю поймал себя на мысли, что ему скучно. Не то чтобы он жаловался — скука была предпочтительнее хаоса. Но где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую он предпочитал игнорировать, шевелилось что-то похожее на… беспокойство? Нет. Скорее предчувствие. Ощущение, что это затишье — временное. Что буря ещё впереди. Он отогнал эту мысль как назойливую муху и сделал глоток остывшего кофе. Горький. Как и всё в этой жизни. Вечерняя тренировка началась как обычно. В семь ноль-ноль команда выстроилась на корте, готовая к очередной порции самоистязания под чутким руководством Рико. Эндрю занял своё привычное место на трибуне, закинул ноги на кресло и приготовился к очередным двум часам созерцания того, как молодые, полные сил парни добровольно превращают себя в функциональные единицы спортивной машины. Эндрю, от нечего делать на автомате пересчитывающий игроков на поле, медленно опустил ноги на пол. Двоих не хватало. С математикой у него было туго, но не настолько. Что-то щёлкнуло в его голове. Сработал какой-то внутренний переключатель, переводивший сознание из режима «скучающий наблюдатель» в режим «сейчас будет пиздец». Рико стоял с планшетом в руках, и его лицо медленно каменело. Естественно, он тоже заметил и уже начал разбор полётов. Для Воронов пропустить тренировку было не просто нарушением дисциплины. Это был акт неповиновения, граничащий с самоубийством. Морияма-младший не прощал такого никому. Даже новичкам. Особенно новичкам. — Где они? — голос Рико прозвучал тихо, но в тишине корта он разнёсся как удар хлыста. Команда молчала. Все знали: когда капитан говорит таким тоном, лучше не отсвечивать. — Я задал вопрос, — повторил Рико, и в его голосе зазвенел металл. — Где Моро и Веснински? — Ушли в город, — подал голос кто-то из задних рядов. — Днём. Сказали, по делам. Должны были вернуться час назад. В парной системе Воронов — ещё одно наследие паранойи Морияма и их маниакального стремления к контролю — игроки не только делали всё парами в самом «Гнезде» и отвечали за косяки друг друга, но и не имели права покидать территорию «Гнезда» поодиночке. Только с напарником. Только вдвоём. Только под неусыпным наблюдением друг друга. Моро и Веснински были напарниками. И сейчас они оба отсутствовали. Рико медленно повернулся к Эндрю. В его глазах горел холодный, расчётливый огонь. Огонь человека, который только что обнаружил скрипящие детали в идеальном механизме и теперь размышлял, как её устранить — залить маслом или разнести всё к чертям и построить заново. — Тренер, — сказал он ровно. — Это ваша юрисдикция. Эндрю даже не пошевелился. Он смотрел на Рико с выражением лица человека, который только что осознал, что его выходной накрылся медным тазом. — Моя юрисдикция — следить, чтобы вы не поубивали друг друга, — ответил он лениво. — А не бегать за двумя придурками, которые решили загулять. — Они пропустили тренировку, — в голосе Рико прорезались стальные нотки. — Это неприемлемо. — Я в курсе. — Вы — тренер. Вы должны… — Я ничего никому не должен, Морияма, — перебил его Эндрю, поднимаясь. Движение вышло плавным, ленивым, но в нём чувствовалась скрытая угроза. — Но я их найду. Просто потому, что если Ичиро узнает, что драгоценные Вороны разбегаются как тараканы, у меня будет головная боль. А у меня и так голова раскалывается последние лет пять, так что лишнее мне не надо. Он достал телефон и отошёл в сторону, оставляя Рико разбираться с оставшейся командой. Пальцы привычно набрали номер. У Эндрю были связи. Не только его личные, но связи Морияма. Связи Ичиро. А это значило, что найти двух пропавших идиотов в городе средних размеров было вопросом времени. И не самого долгого. Он сделал два звонка. Первый — человеку Ичиро в местной полиции. Второй — владельцу сети камер наблюдения в центре города, который был должен Морияма-старшему крупную сумму и ещё более крупную услугу. Через двадцать минут у него был адрес. Уебанский ночной клуб на окраине города. Из тех мест, где музыка долбит по ушам так, что зубы вибрируют, свет режет глаза стробоскопами, а запах дешёвого алкоголя, пота и чего-то сладковато-химического смешивается в удушающий коктейль. Из тех мест, куда Эндрю не пошёл бы даже под дулом пистолета. Ирония ситуации — он шёл туда именно из-за пистолета. Точнее, из-за обязанностей, которые были привязаны к этому пистолету невидимой, но прочной нитью. Он припарковал машину у входа, перекинулся парой слов с охранником и вошёл внутрь. Музыка ударила по ушам бетонной плитой. Что-то электронное, с тяжёлым басом, от которого вибрировали внутренности. Свет мигал, разрезая прокуренный полумрак неоновыми вспышками. Танцпол был забит телами, двигающимися в каком-то первобытном, хаотичном ритме. Пахло потом, сладким дымом вейпов, пролитым пивом и чем-то ещё — тем самым химическим запахом, который Эндрю распознал мгновенно. Травка. Дешёвая, палёная, но травка. Он двинулся через толпу, рассекая её как ледокол. Люди инстинктивно расступались перед ним — то ли чувствовали исходящую от него угрозу, то ли просто не хотели связываться с мрачным мужиком в дорогой одежде, у которого на лице было написано: «Я здесь не для того, чтобы веселиться». Эндрю нашёл их в VIP-зоне. Если эту обшарпанную нишу с продавленным диваном и столом, залитым чем-то липким, можно было так назвать. Жан Моро сидел на самом краю дивана, выпрямившись как струна. Его поза кричала о крайней степени дискомфорта и заёбанности. Пальцы сжимали стакан с чем-то прозрачным — судя по всему, водой. Лицо — бледное, осунувшееся — выражало сложную гамму эмоций: раздражение, усталость, смирение и лёгкую брезгливость. Он выглядел как человек, которого затащили на этот праздник жизни против его воли и который теперь считал минуты до того момента, когда можно будет свалить. Рядом с ним, раскинувшись на диване как морская звезда после кораблекрушения, лежал Веснински. Или, точнее, то, что от него ещё осталось. Натаниэль был в сопли пьян. Это Эндрю понял с первого взгляда. Но не только пьян. Расширенные до предела зрачки, несфокусированный взгляд, блуждающая улыбка на искусанных губах, медленные, плавные движения рук, которыми он пытался то ли дирижировать невидимым оркестром, то ли ловить световые блики, — всё это говорило о том, что в его организме сейчас был целый коктейль из веществ. Алкоголь. Травка. Возможно, что-то ещё. Эндрю не был прям уж экспертом, но повидал достаточно, чтобы распознать признаки. На столе перед ними громоздилась батарея пустых бутылок, стаканов и каких-то подозрительных пакетиков. Счёт, прикинул Эндрю, должен был быть астрономическим даже в такой дыре. Моро заметил его первым. В его глазах мелькнуло облегчение пополам со страхом. Он знал, что наказание будет. Знал, что пропуск тренировки не сойдёт им с рук. Но, судя по его лицу, перспектива получить по шапке от Рико пугала его меньше, чем необходимость провести в этом клубе ещё хотя бы пять минут в компании пьяного напарника. — Тренер, — сказал он, и его голос почти потонул в грохоте музыки. — Я… он… — В машину, — перебил его Эндрю. Коротко. Жёстко. Без вариантов. Назвал номера и марку машины. Жан поднялся мгновенно, будто только и ждал этого приказа. Он бросил последний взгляд на Веснински — не то виноватый, не то раздражённый, — и быстрым шагом направился к выходу, лавируя между танцующими телами с грацией человека, привыкшего к физическим нагрузкам. Эндрю остался наедине с проблемой. Проблема лежала на диване, улыбалась потолку и, кажется, пыталась поймать ртом невидимых бабочек. — Веснински. Ноль реакции. Натаниэль продолжал улыбаться и что-то беззвучно шептать. Его рыжие волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. На скуле всё ещё желтел старый синяк, теперь уже почти сошедший. Глаза были широко распахнуты и смотрели куда-то сквозь пространство и время. Эндрю почувствовал, как в висках начинает пульсировать знакомая боль. Мигрень. Его вечная спутница последних пяти лет. Она всегда приходила некстати. Вернее, она всегда приходила тогда, когда вокруг творилась какая-то херня, а его терпение подходило к концу. Он в который раз за эти пять лет поклялся себе добраться до невролога и вернулся в реальность. — Веснински, вставай, — повторил он громче. Натаниэль медленно, очень медленно перевёл взгляд на него. Его глаза сфокусировались с видимым усилием, будто он пытался настроить сломанный бинокль. Узнавание мелькнуло в них не сразу. Сначала — недоумение. Потом — радость. Потом — что-то ещё, что-то тёмное и болезненное, спрятанное глубоко под слоем алкоголя и наркотиков. — О, — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Тренер. Пришли. За мной. — Вставай, — повторил Эндрю в третий раз. Его терпение таяло как снег под паяльной лампой. — Веснински, мы уезжаем. Натаниэль не пошевелился. Он продолжал лежать, раскинув руки, и смотреть на Эндрю с каким-то странным, пьяным вызовом. — Да что вы всё «Веснински» да «Веснински»? — вдруг выпалил он, и в его голосе прорезалась обида. Пьяная, нелогичная, детская почти обида. — У меня ещё и имя есть. Я Натаниэль. Нат. Эндрю замер. На секунду. Всего на одну грёбаную секунду. — Да какая хуй разница, как я тебя называю? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение пополам с раздражением. — Огромная! — Веснински попытался сесть, но его повело в сторону, и он едва не свалился с дивана. Удержался, вцепившись в подлокотник. — Огромная разница. Потому что… потому что… Он замолчал, будто потерял мысль. Его лицо исказилось, и на мгновение Эндрю показалось, что он сейчас заплачет. Но нет. Веснински просто закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда он снова их открыл, в них плескалась такая вселенская тоска, что Эндрю на секунду стало почти не по себе. — Сегодня годовщина, — сказал Натаниэль тихо. Так тихо, что Эндрю едва расслышал сквозь грохот музыки. — Год. Ровно год. Как её не стало. Он не уточнял, кого. Но Эндрю и так знал. Досье на каждого члена команды лежало в его планшете, и он просматривал их от скуки в первый же вечер. Натаниэль Веснински. Девятнадцать лет. Отец — Натан Веснински, Балтиморский Мясник, отбитый на голову маньячелло. Мать — Мэри Веснински. Умерла год назад. Причина смерти в досье указана не была, но связи Эндрю позволяли узнать больше. Забита до смерти собственным мужем. На глазах у сына. После этого Натан, видимо решив, что отпрыск ему больше не нужен, сослал парня в Милпорт — ту самую дыру на краю географии, где тот и прозябал, пока его не выловил Рико несколько недель назад. Эндрю смотрел на пьяного, укуренного девятнадцатилетнего пацана, который год назад видел, как его отец убивает его мать, и чувствовал, как мигрень усиливается. Не от жалости — жалость он разучился испытывать давным-давно и искренне презирал. От усталости. От абсурдности ситуации. От осознания, что этот сломанный ребёнок теперь — его головная боль, пусть и на время. Ему хотелось нажраться. По-настоящему. Так, чтобы отключиться и не чувствовать эту тупую, пульсирующую боль в висках, не думать о том, что он здесь делает, не видеть эти пьяные, полные тоски глаза. Но не в этом блядушнике. Он ещё не выжил из ума настолько, чтобы пить в месте, где музыка выворачивает внутренности, а свет режет глаза как нож. — Вставай, Нат, — сказал он снова. На этот раз — тише. Почти устало. — Поехали отсюда. Он протянул руку, чтобы помочь ему подняться. Натаниэль посмотрел на его ладонь так, будто видел впервые в жизни. Потом перевёл взгляд на лицо Эндрю. Что-то мелькнуло в его глазах — непонимание, удивление, может быть, проблеск благодарности. Он начал подниматься, цепляясь за протянутую руку, и… — Эй, начальник! Голос раздался откуда-то сбоку. Громкий, наглый, с характерным акцентом местной шпаны. Эндрю повернул голову. К ним направлялся менеджер клуба — толстый, лысеющий мужик в мятом пиджаке, с золотой цепью на шее и выражением лица человека, который привык выбивать деньги из пьяных студентов. За его спиной маячили два амбала с руками-кувалдами и интеллектом в глазах на уровне табуретки. — А платить? — менеджер упёр руки в бока и кивнул на Натаниэля. — Этот рыжий тут напил и накурил на нехеровую сумму. Счёт, между прочим, открытый. И я не намерен закрывать его из своего кармана. Эндрю медленно перевёл взгляд на Веснински. Тот, всё ещё цепляясь за его руку, с трудом удерживая вертикальное положение, вдруг захихикал. Звук был пьяным, истеричным, каким-то нездоровым. У Эндрю зачесались кулаки дать ему подзатыльника. Он каким-то шестым чувством ощущал, что рыжий укурок сейчас выкинет какой-нибудь пиздец. Он демонстративно, с преувеличенной старательностью, засунул руки в карманы своих джинсов. Сначала в один. Потом в другой. Потом вывернул их наружу, демонстрируя абсолютную, звенящую пустоту. Два средних пальца взметнулись вверх в универсальном жесте «пошёл на хуй». — И вообще, — заявил Натаниэль, и его голос прозвучал неожиданно громко и чётко для человека в его состоянии, — я несовершеннолетний! А мне тут налили! И травы дали! Я в ментовку пойду, пиздец тебе, дядя! Эндрю закрыл глаза. Медленно досчитал до десяти. Открыл. Он всё ещё периодически делал тщетные попытки в дзен. Веснински пиздел как дышал. Ему было девятнадцать. Год как совершеннолетний. И, судя по выражению бухой наглой морды, он прекрасно это помнил. Но сейчас, видимо, решил включить режим «пьяного клоуна», чтобы окончательно добить и без того абсурдную ситуацию. Менеджер побагровел. Его амбалы сделали шаг вперёд. Эндрю почувствовал, как мигрень, до этого просто пульсирующая в висках, превращается в полноценный шторм. Боль прострелила от затылка к глазам, мир на секунду поплыл, звуки клуба — музыка, голоса, смех — слились в единый оглушающий гул. Он пошатнулся. Едва заметно. Но Веснински, который всё ещё держался за его руку, почувствовал. — Тренер…? — в его пьяном голосе прорезалась тревога. — Вы чего…? Эндрю не ответил. Он слышал его как из-под воды. Свет долбил по глазам, каждая вспышка стробоскопа отдавалась новой волной боли. Музыка долбила по ушам, басы резонировали с пульсацией в висках, создавая адскую симфонию. Запахи — пот, сладкий дым, пролитый алкоголь, химия — вызывали рвотный рефлекс. И всё это, включая абсурдность ситуации, адски долбило по мозгам. Нужно было на воздух. Срочно. Немедленно. Иначе он просто рухнет здесь, посреди этого блядушника, и это будет самое жалкое, что он делал в своей жизни. Он вытащил из внутреннего кармана бумажник. Не глядя, не считая, вытащил несколько купюр и бросил на стол. Сумма там была такая, что хватило бы оплатить не только счёт Веснински, но и моральную компенсацию за «несовершеннолетнего» организовать. — Этого достаточно? — спросил он ровно. Голос не дрогнул. Ни намёка на боль. Годы практики. Менеджер взял деньги, быстрыми, отточенными движениями пересчитал, и его лицо расплылось в угодливой улыбке. — Вполне, начальник. Заходите ещё. Эндрю не удостоил его ответом. Он развернулся и пошёл к выходу, волоча за собой спотыкающегося Веснински. Каждый шаг отдавался новой вспышкой боли. Свет, звуки, запахи — всё это наваливалось, давило, душило. Он стиснул зубы и продолжал идти. Просто переставлял ноги. Раз. Два. Три. До выхода. До двери. До спасительной темноты и тишины ночной улицы. Он кое-как дошёл до машины. Чёрный арендованный седан, припаркованный в тени у стены клуба, показался ему оазисом в пустыне. Эндрю открыл дверь, практически рухнул на водительское сидение и замер. Глаза закрыты. Дыхание — тяжёлое, рваное. Боль не уходила. Она пульсировала, сжимала голову тисками, давила на глаза изнутри. В таком состоянии вести машину было нельзя. Они сгинут, даже не доехав до «Гнезда». Разобьются к чёртовой матери на первом же повороте. Эндрю медленно, с усилием, открыл глаза. Свет уличных фонарей резанул по зрачкам, вызвав новую вспышку боли. Он поморщился. — Моро, — позвал он, не оборачиваясь. Жан, сидевший на заднем сидении в позе примерного школьника, мгновенно подался вперёд. — Да? — Пил? — Ни капли в рот, тренер. Клянусь. — Права с собой? — С собой. Эндрю кивнул. Вернее, попытался. Движение вышло смазанным, неуклюжим. — Меняемся. Жан понял без лишних слов. Он выбрался из машины, обошёл её и сел за руль. Движения у него были чёткими, отточенными — сказывалась многолетняя дисциплина Воронов. Эндрю с трудом перебрался с водительского сидения на заднее, практически падая на место, которое освободил Моро. Веснински, который всё это время висел на нём как пьяный пиявка, попытался устроиться рядом. Эндрю дёрнулся. — Даже не дыши перегаром в мою сторону, — процедил он сквозь зубы. Голос прозвучал глухо, сдавленно. — Сиди тихо. Если я услышу от тебя хоть звук до самого «Гнезда», я тебя пешком отправлю. И если начнёшь блевать — блюй в окно. И желательно не с моей стороны, блядь, а со своей. Понял? Натаниэль, кажется, кивнул. Или просто уронил голову на грудь. Эндрю уже не разбирал и попросту забил. Задние стёкла машины были тонированными. Это спасало. Свет уличных фонарей и фар встречных машин не так сильно бил по глазам. Эндрю откинулся на спинку сидения, прикрыл глаза и постарался дышать ровно. Медленно. Считая вдохи и выдохи. Раз. Боль пульсирует в висках. Два. Машина мягко трогается с места. Три. Моро ведёт аккуратно, плавно — спасибо хоть за это. Четыре. Рядом сопит пьяный Веснински, но, кажется, действительно старается не дышать в его сторону. Пять. Мигрень не уходит, но хотя бы не усиливается. Где-то на счёте «двадцать семь» Эндрю провалился в поверхностное, тревожное забытьё. Не сон — в таком состоянии он не мог спать. Просто отключение. Пауза. Передышка перед тем, как вернуться в реальность, где его ждали Рико, разбор полётов и два провинившихся идиота, одного из которых ночью придётся приводить в чувство перед завтрашней тренировкой — что, благо, уже не его забота. Но это будет потом. А сейчас — темнота. Тишина. И слабая, почти неощутимая вибрация двигателя, уносящего их обратно в «Гнездо». Обратно в ад, который он сам выбрал двенадцать лет назад. *** Машина мягко затормозила у входа в общежитие «Гнезда». Эндрю открыл глаза. Свет фонарей на парковке всё ещё резал по зрачкам, но уже не так невыносимо, как в клубе. Мигрень никуда не делась — она просто отступила на шаг, затаилась, как хищник, выжидающий момент для нового броска. В висках пульсировало, перед глазами плавали мутные пятна, а во рту стоял мерзкий привкус желчи. Жан заглушил двигатель и повернулся к нему, ожидая указаний. Моро вообще был исполнительным. Эндрю это ценил. Меньше слов — меньше проблем. — Веснински в комнату, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся откуда-то издалека. — Приведи в чувство хоть как-то. Чтобы к утренней тренировке был как штык. — Понял, тренер. Жан выбрался из машины, открыл заднюю дверь и практически выволок Натаниэля наружу. Веснински что-то невнятно промычал, попытался отмахнуться, но ноги его не слушались, и он повис на плече напарника безвольным кулем. Моро, высокий и жилистый, потащил его к входу с обречённым видом человека, который уже проходил через это и знал, что ночь будет долгой. Эндрю остался в машине. Просто сидел, откинувшись на спинку сидения, и смотрел в тонированное стекло, за которым расплывались огни парковки. Нужно было встать. Нужно было дойти до своей комнаты. Нужно было принять таблетки, если они ещё остались. Но тело отказывалось подчиняться. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли, и он позволил себе ещё несколько минут неподвижности. Просто дышал. Медленно. Размеренно. Считал вдохи и выдохи, пытаясь убедить мозг, что всё в порядке. Не в порядке. В порядке не было уже давно. Он всё-таки заставил себя подняться. Выбрался из машины, захлопнул дверь. Прохладный ночной воздух коснулся лица, принеся слабое облегчение. Эндрю двинулся к входу медленно, стараясь не делать резких движений. Каждый шаг отдавался в висках тупым эхом. Свет в коридорах общежития был приглушённым — спасибо паранойе Морияма, которые, видимо, считали, что яркое освещение делает людей уязвимыми, и никогда не включали свет в общежитии на всю мощность. Сейчас эта паранойя играла Эндрю на руку. Он добрался до своей комнаты, закрыл дверь, запер её на замок. Прислонился спиной к прохладной деревянной поверхности и на несколько секунд просто замер. Темнота. Тишина. Никакой музыки, никаких стробоскопов, никаких пьяных голосов. Только слабый гул вентиляции и собственное сбитое дыхание. Эндрю стянул с себя провонявшую клубом одежду — кожаную куртку, водолазку, джинсы, — бросил всё на пол не глядя. Дошёл до ванной, даже не включая свет: в темноте ориентировался на ощупь, по памяти. Открыл аптечку. Пальцы нащупали знакомый блистер. Триптаны. Последняя таблетка. Надо было пополнить запас, но он всё откладывал, надеясь, что обойдётся. Не обошлось. Он выдавил таблетку, закинул в рот и запил водой прямо из-под крана — холодной, с металлическим привкусом. Потом добрался до кровати и рухнул на неё лицом в подушку, даже не потрудившись натянуть одеяло. Прохладная ткань приятно холодила горящую кожу. Эндрю лежал в темноте, слушал, как где-то в глубине сознания пульсирует боль, и ждал, когда подействует лекарство. Триптаны никогда не убирали мигрень полностью. Они просто приглушали её, загоняли глубже, позволяя существовать. Функционировать. Делать вид, что всё нормально. Эндрю давно смирился с тем, что «нормально» для него — это когда боль не мешает держать пистолет и не вызывает рвотных позывов при взгляде на свет. Всё остальное было роскошью, которую он не мог себе позволить. Он лежал, считая секунды, минуты, пытаясь уловить момент, когда таблетка начнёт работать. Мысли текли вяло, обрывочно. Веснински. Годовщина смерти матери. Пьяный, укуренный, с глазами, полными тоски. «У меня ещё и имя есть». Какая, блядь, разница? Имя, фамилия — всё это просто ярлыки. Слова, которые ничего не значат. Он сам давно перестал придавать им значение. Где-то через полчаса боль начала отступать. Не ушла совсем, но сжала хватку, позволив вздохнуть чуть свободнее. Эндрю перевернулся на спину и уставился в потолок, едва различимый в темноте. Спать не хотелось. Спать вообще редко хотелось — он разучился засыпать нормально ещё в студенчестве, а годы работы на Морияма только усугубили ситуацию. Сон для него был не отдыхом, а вынужденной необходимостью. Несколько часов отключки, после которых он просыпался с тем же чувством усталости, что и ложился. Он пролежал так до рассвета. Не спал. Просто существовал в темноте, позволяя телу восстановиться настолько, насколько это было возможно. *** Тем временем Жан Моро боролся с последствиями чужих херовых решений. Он втащил Веснински в их общую спальню — небольшую, спартански обставленную комнату с двумя кроватями, двумя шкафчиками и одним окном, выходящим на парковку, — и практически сгрузил его на пол. Натаниэль охнул, попытался возмутиться, но язык его не слушался, и вместо связной речи получилось какое-то невнятное мычание. Жан на секунду замер, глядя на напарника. Веснински лежал на полу, раскинув руки, и смотрел в потолок стеклянными глазами. Рыжие волосы слиплись от пота, на щеке красовалась грязная полоса — уже умудрился где-то засраться. От него разило перегаром, травкой и чем-то сладким — то ли пролитым коктейлем, то ли ещё какой-то дрянью, которую он успел в себя влить. — Enfoiré (Мудак), — произнёс Жан по-французски. Тихо, почти без злости. Просто констатация факта. Натаниэль, кажется, даже не услышал. Или услышал, но не понял. Или понял, но ему было всё равно. Его губы шевелились, он что-то шептал — бессвязное, обрывочное, — и Жану потребовалось несколько секунд, чтобы разобрать слова. — …она любила море… говорила, что когда-нибудь мы уедем… туда, где тепло… где нет его… нет никого… Моро вздохнул. Он не знал эту историю в деталях — Веснински не был склонен к откровенности, — но достаточно, чтобы понимать: сегодня особенный день. День, когда боль становится невыносимой, и единственный способ справиться — залить её алкоголем и затуманить наркотиками. Жан не осуждал. Он сам прошёл через достаточно дерьма, чтобы знать: у каждого свой способ выживать. Но это не значило, что он собирался позволить напарнику валяться на полу в луже собственной жалости. — Вставай, — сказал он, переходя на английский. — Душ. Холодный. Потом вода. Много воды. И спать. — Не хочу, — промычал Натаниэль, даже не пытаясь подняться. — А тебя никто не спрашивает. Жан наклонился, подхватил его под мышки и рывком поставил на ноги. Веснински покачнулся, вцепился в плечо напарника, пытаясь удержать равновесие. Его лицо оказалось совсем близко — бледное, с тёмными кругами под глазами, с искусанными в кровь губами. Вблизи он выглядел ещё хуже, чем издалека. — Я не хочу, — повторил он, и в его голосе прорезалось что-то похожее на отчаяние. — Не хочу завтра. Не хочу на тренировку. Не хочу видеть Рико. Не хочу быть здесь. Я вообще ничего не хочу, Жан. Ничего. — Завтра ты будешь хотеть ещё меньше, — отрезал Моро, заталкивая его в ванную. — Но ты встанешь и пойдёшь. Потому что если ты пропустишь ещё одну тренировку, Рико тебя живьём съест. А тренер Миньярд даже не пошевелится, чтобы тебя спасти. Ты ему нахрен не сдался. Он включил холодную воду и, не церемонясь, засунул голову Натаниэля под струю. Веснински взвизгнул, попытался вырваться, но Жан держал крепко. Ледяная вода потекла по лицу, по волосам, за шиворот, пробирая до костей. Натаниэль задыхался, фыркал, матерился — но постепенно его взгляд начал проясняться. Шок от холода выдернул его из алкогольного ступора, заставил мозг работать хотя бы на минимальных оборотах. — Хватит! Хватит, блядь! — он всё-таки вырвался, отшатнулся, врезавшись спиной в стену ванной. С мокрых волос стекала вода, футболка промокла насквозь. Он тяжело дышал, глядя на Жана с обидой и злостью. — Ты охерел? — Да, — спокойно ответил Моро, выключая воду. — Это я тебя в чувство приводил. Уж извини, без лишних нежностей. Нам вставать через шесть часов, хотелось бы всё-таки поспать. Раздевайся. Мокрую одежду — в стирку. Сухую — на себя. Потом выпьешь литр воды и спать. Утром встанешь, примешь душ ещё раз, выпьешь ещё литр, съешь что-нибудь и пойдёшь на тренировку. И даже не думай отлынивать. Я прослежу. Натаниэль смотрел на него несколько секунд, и в его глазах боролись злость, обида и что-то ещё — что-то похожее на стыд. Потом он медленно сполз по стене на пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. — Я мудак, — глухо произнёс он. — О да, — охотно согласился Жан, прислоняясь к дверному косяку. — Но ты мой напарник. И я не дам тебе сдохнуть или вылететь из команды. По крайней мере, пока. Так что давай, шевелись. У нас мало времени до подъёма. Он развернулся и вышел из ванной, оставляя Натаниэля наедине с его демонами. У порога обернулся. — И не вздумай блевать на пол. Я только вчера его вымыл. Дверь закрылась. Натаниэль остался сидеть на холодном кафеле, чувствуя, как вода с волос стекает по лицу, смешиваясь с чем-то солёным. Он не плакал. Просто вода. Просто грёбаная холодная вода. *** Утро наступило слишком быстро. Серый, пасмурный рассвет пробивался сквозь жалюзи, рисуя на полу бледные полосы света. Эндрю лежал в той же позе, что и несколько часов назад, глядя в потолок. Мигрень отступила — не ушла совсем, но сжалась до терпимого уровня, спряталась где-то в затылке, готовая вернуться в любой момент. Он чувствовал себя выжатым, пустым, как тряпка, которую отжали и бросили сохнуть на батарее. Он заставил себя подняться. Душ — почти холодный, чтобы взбодриться. Чистая одежда — тёмные брюки, чёрная водолазка. Кофе — чёрный, горький, без сахара. Первая сигарета за день — на улице, у бокового выхода, глядя на серое небо и вдыхая сырой утренний воздух. К семи утра он уже сидел в тренерской — небольшом помещении рядом с кортом, где стояли стол, пара стульев, шкаф с документами и старая кофеварка, которую Эндрю реанимировал в первый же день. На столе лежал планшет с расписанием тренировок, отчёты о состоянии игроков и какие-то бумаги от Ичиро, которые он всё ещё не удосужился прочитать. На стене висела доска с тактическими схемами — наследие предыдущего тренера, к которому Эндрю не прикасался. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и пил вторую кружку кофе, когда в дверь постучали. Не Рико — тот входил без стука, считая это своим правом. — Входи, — бросил Эндрю, даже не поворачивая головы. Дверь открылась. На пороге стоял Веснински. Эндрю медленно перевёл на него взгляд. Выглядел Натаниэль… херово. Бледный, с красными глазами, с тёмными кругами, которые стали ещё заметнее, чем вчера. Волосы — влажные после душа, но всё равно торчали в разные стороны. Одет в чистую форму, но воротник футболки сидел криво, будто он одевался в темноте на ощупь. На скуле — всё тот же желтеющий синяк, уже почти сошедший. В руках — ничего, просто стоит и смотрит в пол, будто провинившийся школьник перед директором. Эндрю ничего не сказал. Просто смотрел, ожидая. Пауза затягивалась. Натаниэль глубоко вздохнул. Поднял глаза — встретился взглядом с Эндрю, и в его синих глазах плескалась целая буря эмоций. Стыд. Злость на самого себя. Усталость. И что-то ещё — что-то похожее на решимость. — Тренер, — начал он, и голос прозвучал хрипло, сорванно. — Я… Я повёл себя как уёбок. Эндрю моргнул. Медленно. Один раз. В комнате повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом. Веснински стоял, переминаясь с ноги на ногу, и ждал. Эндрю смотрел на него, и в его голове лениво ворочались мысли. Пришёл. Сам. Без принуждения. Без требований Рико. Без угроз. Просто пришёл и признал, что накосячил. Это было… неожиданно. Эндрю привык к другому. К оправданиям, к попыткам переложить вину на других, к агрессии в ответ на критику. А тут — просто «я повёл себя как уёбок». Справедливо. Без прикрас, без «но», без попыток обелить себя. Он отпил ещё кофе. Поставил кружку на стол. Сложил руки на груди. — Это ты сейчас к чему? — спросил он ровно. — Хочешь, чтобы я тебя пожалел? Сказал, что всё нормально, бывает? — Нет, — Натаниэль мотнул головой. — Я не за этим. Я просто… Вы потратили время. Приехали за мной. Заплатили за всё это дерьмо. А я… — он запнулся, подбирая слова. — Я не должен был. Я знаю, что не должен был. Но я сделал. И я хочу, чтобы вы знали: я понимаю, что это было по-уродски. И больше не повторится. Эндрю смотрел на него долго. Очень долго. Веснински выдержал взгляд — не отвёл глаза, не опустил голову. Стоял и ждал приговора. — Садись, — сказал наконец Миньярд, кивая на стул напротив. Натаниэль замешкался на секунду, потом сел. Спина прямая, руки на коленях, взгляд — в пол. Эндрю взял кружку, сделал ещё глоток. Кофе уже остыл, но ему было плевать. — Твоя мать, — произнёс он без всякого перехода. — Годовщина. Натаниэль вздрогнул. Поднял глаза — в них мелькнуло удивление, смешанное с болью. — Откуда вы… — Неважно, — перебил Эндрю. — Я не спрашиваю подробностей. Мне они нахрен не сдались. Но если ты думаешь, что я не понимаю, что такое — терять людей и пытаться заглушить это дерьмо, ты ошибаешься. Понимаю. Ещё как. Он замолчал, глядя куда-то в стену за спиной Веснински. Воспоминания — незваные, ненужные — попытались пробиться в сознание. Он отогнал их усилием воли. — Но есть разница между «заглушить боль» и «сдохнуть в канаве», — продолжил он. — Ты вчера был близок ко второму. Если бы не Жан, который сохранил трезвость разума, ты бы там и остался. Или ещё хуже — ввязался бы в драку, получил бы по башке и отъехал в морг. И знаешь что? Мне было бы насрать. Но Ичиро Морияма был бы недоволен. А когда он недоволен, проблемы у всех. Включая меня. Так что давай договоримся. Он подался вперёд, опираясь локтями на стол. Взгляд — прямой, тяжёлый. — Ещё раз такое повторится — и я лично прослежу, чтобы ты вылетел из команды. Не потому что ты мне не нравишься. Ты мне, если честно, вообще до лампочки. А потому что я здесь для того, чтобы в этом гадюшнике был порядок. И те, кто порядок нарушают, отсюда вылетают. Ясно? Натаниэль сглотнул. Кивнул. — Ясно, тренер. — Вот и отлично, — Эндрю откинулся обратно на спинку кресла. — А теперь иди на тренировку. И постарайся сегодня не блевать на поле. У меня и так голова раскалывается, не хватало ещё твоих художеств. Веснински поднялся. Уже у двери он замер, обернулся. — Тренер. — Что? — Спасибо. За вчера. Эндрю ничего не ответил. Просто махнул рукой — проваливай, мол. Дверь закрылась. Он остался один в тишине тренерской, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как где-то в затылке снова начинает пульсировать боль. «Спасибо». Надо же. Кажется, впервые за долгое время кто-то сказал ему это слово искренне, без задней мысли и без попытки что-то получить взамен. Эндрю взял кружку, допил остывший кофе и потянулся за телефоном. Нужно было написать Ичиро, что ситуация под контролем. И заодно спросить, не знает ли он хорошего невролога в Западной Вирджинии. Потому что если мигрень продолжит накрывать его в самые неподходящие моменты, однажды это может стоить ему не только здоровья, но и жизни. А умирать из-за того, что какой-то рыжий придурок решил нажраться в уебанском клубе, Эндрю Миньярд не собирался.