Тринадцать причин пристрелить Веснински

Всё началось с того, что у новой команды пиарщиков «Воронов» случился приступ креативности. Эндрю ненавидел, когда у пиарщиков случались приступы креативности. Это всегда означало проблемы. Всегда означало лишнюю работу. И всегда, сука, всегда заканчивалось тем, что он жалел, что вообще согласился на эту должность. Идея была «гениальной» — так её охарактеризовала та девица из отдела по связям с общественностью, которая позвонила ему во вторник и минут пятнадцать расписывала, какое это будет потрясающее событие для имиджа команды. Суть сводилась к следующему: вывезти часть «Воронов» — наиболее известных публике, плюс таинственного подающего надежды новичка, которого ещё никто толком не видел, — на запланированное интервью. Утреннее шоу. Прямой эфир. Миллионы зрителей. Вопросы, улыбки, глянцевые декорации и ведущая, которая будет делать вид, что ей интересно слушать про экси. Эндрю выслушал её и молча повесил трубку. Потом набрал Ичиро. — Морияма, — сказал он, когда на том конце сняли трубку, — твои пиарщики ебанулись. — Я в курсе, — голос Ичиро звучал скучающе. На фоне слышался плеск воды — видимо, принимал ванну. Или топил кого-то. С ним никогда нельзя было знать наверняка. — Они хотят вывезти команду на телевидение. Прямой эфир. Камеры. Зрители. Вся эта херня. — Знаю. Я одобрил. Ты будешь прекрасно смотреться в кадре, я уверен. В трубке повисла пауза. Эндрю прикрыл глаза и мысленно досчитал до десяти. Потом до двадцати. Легче не стало. — У меня два условия, — сказал он наконец. — Допустим. Слушаю. — Первое: мой ебальник не должен мелькать в эфире и этом сраном интервью. Второе: моё имя не должно звучать в эфире и этом сраном интервью. Вообще. Никак. Буду сидеть за кадром в маске и ебучей бейсболке. Ичиро хмыкнул. Этот звук Эндрю знал слишком хорошо — он предвещал какую-нибудь шутку, которая Миньярду совершенно не понравится. — А ты не хочешь заодно надеть парик и говорить с ведущей голосом диснеевской принцессы? Представь: «Доброе утро, Америка, с вами тренер Воронов, и сегодня я расскажу вам о волшебной силе экси». Мне кажется, тебе пойдёт. Белокурая Рапунцель. Или Русалочка. Только без хвоста, с хвостом тебе будет неудобно ходить. — Пошёл на хуй, Морияма. Ичиро рассмеялся. Смех у него был негромкий, говорящий «мне весело, и мне похуй, что ты об этом думаешь». — Ладно, ладно. Условия приняты. Будешь у нас Джоном Доу. Или как там вы, американцы, называете неопознанные трупы? — Именно так. Заебись, так и представлюсь, — Эндрю удовлетворённо кивнул сам себе. — Я пошутил. — А я — нет. На том и порешили. Подготовка к выезду началась рано утром. Эндрю, ещё до того, как команда собралась в фойе, нацепил на себя маску и бейсболку, как и обещал. Маска была чёрная, плотная, из тех, что носили во время пандемии и после неё — закрывала пол-лица, оставляя видимыми только глаза и лоб. Бейсболка — тоже чёрная, с длинным козырьком, низко надвинутая на лоб. В сочетании с тёмными очками, которые он нацепил на всякий случай, Эндрю выглядел так, будто то ли собирается ограбить банк, то ли прячется от сталкерши-бывшей. Его это полностью устраивало. Когда он спустился в фойе, команда уже ждала. Рико, одетый в тёмно-синее поло с коротким рукавом и белые брюки, стоял с идеальной осанкой и выражением лица «я прирождённая звезда». Жан Моро в бордовом лонгсливе и серых брюках держался чуть позади, надеясь, что его всё-таки забудут взять. Веснински, которого явно силой заставили принарядиться, выглядел непривычно — тёмные джинсы, голубая рубашка размера на три больше. Волосы были уложены в художественный беспорядок, будто он только встал с кровати. Этакий популярный отказывающийся носить школьную форму бед-бой из подросткового сериала про старшеклассников. Увидев тренера, вся троица замерла. Рико изогнул бровь — единственный признак удивления, который он себе позволил. Жан просто молча смотрел, пытаясь понять, шутка это или нет. Натаниэль склонил голову набок и откровенно разглядывал Эндрю, будто прикидывая, что из этого зрелища можно будет использовать для шуток в будущем. — Ты, — осторожно начал Рико, — ты… в этом поедешь? — А ты ожидал, что я надену бальное платье цвета пыльной розы? — голос Эндрю из-под маски звучал немного приглушённо, но всё ещё узнаваемо. — Тогда у меня для тебя плохие новости, Морияма. — Нет, я просто… Ладно. Хер с ним. — Вот именно. А теперь слушайте все. Меня зовут Джон Доу. Я временный тренер, моё лицо и имя не должны попасть в эфир. Если кто-то спросит, почему я в маске — я болен. Очень заразен. Почти при смерти. Если спросят про бейсболку — у меня жуткие комплексы по поводу внешности. Если спросят что-то ещё — улыбайтесь и посылайте с этими вопросами лично ко мне. Всем ясно? Трое кивнули. У Натаниэля в глазах уже плясали чёртики — видно было, что он с трудом сдерживает смех. — Вот и славно. Погнали. *** Студия встретила их стерильной белизной коридоров, запахом лака для волос и кофе из автомата, и суетой ассистентов, которые носились туда-сюда с планшетами и гарнитурами, создавая ощущение муравейника, который пнули ногой. Команду сразу же проводили в гримёрку — просторное помещение с зеркалами во всю стену, яркими лампами по периметру и диванами, на которых можно было сидеть, ожидая своей очереди на эфир. Всех троих тут же усадили в кресла, и над ними засуетились гримёры — поправляли причёски, пудрили носы, что-то колдовали с воротниками. Веснински сидел, нервно теребя манжет рубашки, и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Просидел секунд сорок, после чего отмахнулся и встал, отойдя подальше. Эндрю встал у стены, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Ведущая — высокая, отфотошопленная до состояния пластиковой куклы блондинка с белозубой улыбкой и глазами маньячки — появилась минут через десять. Она обвела взглядом гримёрку, оценила Рико и Жана (удовлетворённо кивнула), скользнула взглядом по Натаниэлю (задержалась чуть дольше, видимо прикидывая его «телегеничность»), и наконец уставилась на Эндрю. Улыбка на её лице слегка померкла. — А вы… — она запнулась, подбирая слова. — Вы, должно быть, тренер? — Допустим, — ответил Эндрю, не двигаясь с места. — Почему вы в маске? И… в бейсболке? У нас прямой эфир, это будет выглядеть странно. Зрители хотят видеть лица. Может быть, вы могли бы… — Я приболел, — перебил её Эндрю. — Кхе-кхе. Он изобразил кашель — настолько фальшивый и театральный, что Веснински на диване поперхнулся воздухом, пытаясь не заржать в голос. Ведущая нахмурилась. Она явно не привыкла, чтобы ей врали настолько… своеобразно. — Но маска… — Очень заразен. Почти при смерти. Если я её сниму, у вас тут будет карантин на месяц. Оно вам надо? — Ну, тогда хотя бы бейсболку. Это всё-таки утреннее шоу, и… — Не хочу светить отросшими корнями, — отрезал Эндрю первой пришедшей в голову идиотской отмазкой. Ведущая моргнула. Перевела взгляд на его волосы — точнее, на ту их часть, которая была видна из-под бейсболки. Светлые, почти платиновые пряди, выбивающиеся из-под козырька, явно не демонстрировали никаких «отросших корней». — У вас, по-моему, натуральный блонд, — скептически подметила она, прищурившись и разглядывая его с профессиональным подозрением. Эндрю не моргнул. Даже глазом не повёл. Жизнь научила его нести хуйню до последнего с абсолютно невозмутимым лицом — даже если лица сейчас было не видно, интонации всё равно оставались идеально ровными. — Я всю жизнь крашусь. С пяти лет. А на самом деле я рыжий, как вот этот, — он небрежно кивнул в сторону дивана, где сидел Натаниэль. Веснински, который до этого момента героически сдерживался, стал стремительно краснеть. Не от смущения — от едва сдерживаемого хохота, который буквально распирал его изнутри. Его плечи подозрительно тряслись, а лицо почти приобрело оттенок спелого томата. Жан, сидевший в кресле у зеркала, опустил голову и прикрыл глаза рукой, делая вид, что поправляет причёску, но на самом деле пряча улыбку. Даже Рико — сам Рико Морияма с вечно каменным лицом — позволил себе едва заметно хмыкнуть. — Жутко комплексую по этому поводу, вы даже не представляете, — продолжил Эндрю тем же ровным, скучающим тоном, не обращая внимания на реакцию команды. — Меня в детском саду постоянно дразнили. Я прятался в песочнице и плакал в подушку ночами. До сих пор хожу к психологу. Каждую неделю. Иногда дважды в неделю, когда совсем плохо. У меня ещё плюшевый мишка есть, но его я с собой не взял — не влез в сумку. Его зовут Борис. Натаниэль издал сдавленный звук, похожий на писк умирающей чайки, и зажал рот рукой. Жан тихо сползал в кресле, кусая губу. Рико отвернулся к стене, делая вид, что изучает афишу какого-то старого шоу, но его плечи тоже подозрительно вздрагивали. — Но зрители… — предприняла последнюю попытку ведущая, явно не понимая, как реагировать на этот поток абсурда. — Срать я хотел на этих зрителей и рейтинг вашего шоу, — отрезал Эндрю ледяным тоном. — Это ваши личные проблемы, которые мне неинтересны. Интервью я давать не буду, сидеть перед камерой — тоже не буду. Это приказ моего начальника. Христа ради, идите, я просто уставший временный тренер. Сосредоточьтесь лучше вот на этих молодых людях. Они красивые, популярные и неженатые. Интервью будет — пушка. На самом деле, конечно, никакого приказа Ичиро не было. Морияме-старшему было глубоко параллельно — он вообще считал всю эту затею с интервью скорее забавной, чем реально важной. Но Эндрю нужно было надёжное прикрытие, и ссылка на «начальника» работала безотказно. Ведущая, поняв наконец, что над ней откровенно издеваются — причём даже не пытаются это скрыть, — поджала губы и удалилась из гримёрки с видом оскорблённой королевы, забрав с собой визажистов и ассистентов. Её каблуки простучали по коридору, затихая вдали, и как только дверь закрылась, гримёрка взорвалась хохотом. — «Крашусь с пяти лет»? — прохрипел Жан, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Серьёзно? — Ага, — Эндрю даже не улыбнулся, хотя в его глазах, единственной видимой части лица, мелькнуло что-то похожее на довольство. — Никогда не замечал? — Тренер, у вас самый натуральный блонд, который я видел в своей жизни, — подал голос Натаниэль, всё ещё красный и тяжело дышащий после приступа смеха. — У вас брови светлые. Ресницы светлые. — У тебя галлюцинации, Веснински, — отрезал Эндрю. — Видимо, ты тоже болен. Сходи проверься. — А имя с фамилией когда сменить успели? Джон Доу? Неопознанный труп? — не унимался Натаниэль, и его глаза горели тем самым опасным огнём, который обычно предвещал неприятности. — А что? Не нравится? — Эндрю склонил голову набок, и в его голосе прорезалась ленивая насмешка. — Окей, уговорил. За двести баксов могу взять твою фамилию. В гримёрке повисла секундная пауза — ровно столько, сколько потребовалось всем присутствующим, чтобы осознать сказанное. А потом грохнул новый взрыв хохота. На этот раз даже Рико не сдержался — он издал короткий, отрывистый смешок и покачал головой, видимо, окончательно смирившись с тем, что день идёт по незапланированному сценарию. Натаниэль, всё ещё сотрясаясь от смеха, полез в карман джинсов. Его пальцы, всё ещё дрожащие, вытащили кожаный бумажник — дорогой, явно не из тех, что покупают на распродаже. Он демонстративно, с преувеличенной театральностью отсчитал две стодолларовые купюры и протянул их тренеру. Эндрю перевёл взгляд на деньги. Потом на Веснински. Потом снова на деньги. Конечно, у него были деньги. Мамочка оставила наследство, и немаленькое — он видел это в досье. Так что Веснински мог позволить себе сорить баблом. Но лучше бы он так сорил им в том уебанском клубе, а не строил из себя нищего шута. Средний палец Эндрю взметнулся вверх в универсальном жесте. — Ну, тренер! — возмутился Натаниэль, всё ещё улыбаясь. — Вы же обещали! — Обещать жениться — не значит жениться, Веснински, — лениво ответил Эндрю. — Запомни. Пригодится в жизни. — Да ладно вам, — Натаниэль уже откровенно веселился, и его улыбка была почти заразительной. — Представьте, как её скрючит. Ту ведущую. Когда она услышит. Эндрю представил. Картинка вышла достаточно забавной, чтобы уголки его губ под маской едва заметно дрогнули. Ведущая, с её пластиковой улыбкой и маньячными глазами, пытающаяся переварить информацию о том, что временный тренер «Воронов» — это какой-то Джон Веснински, муж их новичка… Да, это могло быть весело. Он взял деньги. Медленно, всё ещё глядя на Натаниэля с ленивым прищуром. Сложил купюры пополам и убрал в карман. — Только не жалуйся потом, что я испортил твоё честное имя, — предупредил он. И позвал ведущую. Женщина вернулась с выражением лица человека, который уже смирился с тем, что этот день будет самым странным в его карьере, но всё ещё надеется на чудо. Эндрю не дал ей и шанса. — Я соврал про фамилию, — сказал он буднично, словно сообщал прогноз погоды. — Моя фамилия — Веснински. Джон Веснински. Повисла пауза. Такая глубокая и насыщенная, что, казалось, воздух в гримёрке стал плотнее. Ведущая переводила взгляд с Эндрю на Натаниэля и обратно, пытаясь сложить два плюс два в своей голове. Она знала — потому что готовилась к интервью, потому что читала досье игроков, потому что это была её работа, — что никаких братьев и других родственников с такой фамилией, кроме отца, у Натаниэля Веснински нет. В досье было чётко указано: единственный ребёнок в семье. А если нет родственников, то… — Вы… — начала она, и её голос дрогнул. — Вы хотите сказать, что вы и… и он… что вы… — Ага, — подтвердил Эндрю скучающе. — Именно так. Поэтому я и в маске. Он у меня тот ещё Отелло. Сказать, что гримёрка взорвалась — значило ничего не сказать. Жан сполз с кресла окончательно и теперь сидел на полу, держась за живот и беззвучно сотрясаясь от хохота. Рико закрыл лицо рукой, но его плечи тряслись, а из-под ладони доносились сдавленные звуки. Натаниэль же просто сидел на диване с таким выражением лица, будто выиграл в лотерею — рот до ушей, глаза сияют, и весь вид говорит: «Я не могу поверить, что это происходит на самом деле». Ведущая же, напротив, выглядела так, будто ей только что сообщили о конце света. — Но… но это же… Это правда? — выдавила она, цепляясь за последнюю надежду, что это не розыгрыш, и из этого можно будет слепить сенсацию. — Нет, конечно, — Эндрю пожал плечами. — Я не сказал ни слова правды с того момента, как начал нести эту ахинею. Просто проспорил рыжему идиоту желание. Понятия не имею, почему он пожелал именно это, мы все представить боимся, что скрывается в его черепной коробке. Он кивнул на Натаниэля, который теперь уже не пытался сдерживаться и ржал в голосину, запрокинув голову на спинку дивана. Ведущая побагровела. Её лицо, до этого тщательно отпудренное и отфотошопленное, пошло красными пятнами. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, но не издала ни звука — видимо, словарный запас иссяк, а цензурные выражения кончились ещё раньше. Потом она резко развернулась и вылетела из гримёрки, хлопнув дверью так, что зеркала задребезжали. В комнате воцарилось короткое молчание. — Джон Веснински, — произнёс Натаниэль, всё ещё улыбаясь, пробуя имя на вкус. — Звучит, хули. Вам идёт. — Отъебись, муженёк, — лениво отозвался Эндрю, поправляя бейсболку. — Комплименты исключительно на карту принимаю. Потом тебе номер продиктую. Он театрально поклонился, развернулся и вышел из гримёрки, оставляя позади всё ещё смеющуюся команду и оскорблённую ведущую где-то в коридоре. На улицу. Покурить. Подышать воздухом, который не пах лаком для волос и фальшью. Уже у двери он услышал, как Веснински сказал кому-то — то ли Жану, то ли Рико, то ли самому себе: — А он, оказывается, бывает нормальным. Эндрю не обернулся. Просто толкнул дверь и вышел на улицу, где серое небо Западной Вирджинии обещало дождь, а прохладный ветер приятно холодил кожу вокруг маски. Натаниэль смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри разливается что-то странное. Тёплое. Неожиданное. Он видел тренера разным — холодным, жёстким, уставшим, раздражённым, страдающим от мигрени. Но таким — насмешливым, почти весёлым, с этим его едким, циничным юмором, от которого хотелось ржать в голос и одновременно аплодировать, — он видел его впервые. И эта новая грань ему чертовски нравилась. Слишком сильно, чтобы это было безопасно. *** Интервью началось через полчаса. Эндрю стоял за кадром, в тени осветительных конструкций, и наблюдал за происходящим на мониторе. В студии было светло как в операционной, декорации сверкали глянцем, в воздухе витал запах разогретого софитами лака и искусственных цветов, стоящих в вазах на столиках. Ведущая, уже взявшая себя в руки и вернувшая на лицо профессиональную улыбку, расположилась в кресле напротив гостей. Рико сидел с идеальной осанкой, говорил чётко, по делу, ровно то, что требовалось для поддержания имиджа «Воронов» как серьёзной, дисциплинированной команды. Жан дополнял его короткими, ироничными репликами — на публике он всегда держался отстранённо и даже немного надменно, но это даже шло ему, создавая образ загадочного европейского игрока. Натаниэль, когда ему задавали вопросы, отвечал чуть более эмоционально, но в целом держался в рамках — видимо, Рико провёл с ним дополнительный инструктаж, и на этот раз Веснински, как ни странно, решил не выёбываться. Первые полтора часа прошли относительно гладко. Вопросы были согласованы, ответы отрепетированы. Эндрю почти расслабился — насколько вообще мог расслабиться человек, который ожидал подвоха в любой момент. Подвох не заставил себя ждать. Ведущая вдруг сменила тон — её голос из слащаво-дружелюбного стал вкрадчивым, почти хищным. Она подалась вперёд, и в её глазах зажёгся тот самый опасный огонёк, который обычно предвещал скандальные разоблачения и рейтинговые бомбы. — Мистер Морияма, — начала она, глядя на Рико, — ходят слухи, что ваш старший брат, Ичиро Морияма, имеет значительное влияние на спортивную индустрию. Не могли бы вы рассказать, какую именно роль он играет в управлении «Воронами»? Вопрос был не из списка. Не согласован. Не предусмотрен. Рико едва заметно напрягся — это было видно по тому, как его пальцы чуть сильнее сжали подлокотник кресла. Но он был Мориямой, и его выдержка была выкована годами дисциплины. — Мой старший брат, как и вся наша семья, поддерживает развитие экси в стране, — ответил он ровно, дипломатично, ни на миллиметр не отклоняясь от линии, которую требовала Семья. — Но напрямую он не участвует в управлении. Его приоритет — семейный бизнес. — А что насчёт вашего временного тренера? — ведущая не унималась, и её улыбка стала ещё шире, ещё опаснее. — Того самого, который отказался показывать лицо? Нам сообщили, что его назначил лично ваш старший брат. Почему он скрывает свою личность? И как он связан с вашим братом? У Эндрю за кулисами начали сжиматься челюсти. Мигрень, которая тихо копошилась где-то в затылке последние несколько часов, подняла голову и заинтересованно принюхалась, почуяв добычу. Он смотрел на монитор, на растерянные лица команды, на хищную улыбку ведущей, и понимал: ещё немного — и всё пойдёт по пизде. Импровизация в такой ситуации могла быть фатальной. Одно неверное слово, одна оговорка — и журналисты раскопают то, что должно оставаться в тени. Не эти, так другие. А у Эндрю, как реакция на стресс, уже слишком болела голова, чтобы думать, как сделать так, чтобы эти идиоты не напиздели лишнего. Но он пытался. Отчаянно пытался придумать хоть что-то, что прекратит этот допрос, не создав при этом ещё больших проблем. И, видимо, от боли и усталости его мозг решил, что лучший выход — это самый дурацкий выход. Он достал сигарету. Зажигалку. И поджёг. Не по той причине, что он долбоёб и не знает, что в помещении нельзя курить. Технически, он и не закурил. Просто дал сигарете тлеть, выпуская тонкую струйку дыма. Дым поднялся к потолку — серый, почти невидимый в ярком свете софитов, но достаточно плотный, чтобы достичь датчиков пожарной сигнализации, расположенных под самым сводом студии. Эти датчики наверняка были настроены на малейшее задымление. Дорогая студия, дорогое оборудование, строгие протоколы безопасности. Сигнализация сработала мгновенно. Взвыла сирена — громкая, пронзительная, режущая слух как нож. Этот звук был отвратительным, он бил по мозгам, ввинчивался в виски, заставляя внутренности сжиматься в болезненный комок. В студии началась паника. Ведущая вскочила с кресла, забыв о своём профессиональном хладнокровии. Ассистенты заметались, операторы побросали камеры. Кто-то кричал: «Пожарная тревога! Всем срочно покинуть помещение!» Все в зале повскакивали, создавая толпу и давку у выходов. Громкие звуки всегда были сильным триггером для мигрени. Всегда. Эндрю пошатнулся. Прислонился плечом к стене, пытаясь удержаться на ногах. Сирена продолжала выть, и каждая её трель отзывалась новой вспышкой боли в висках, за глазами, в затылке. Мир поплыл. Яркий свет софитов, даже через закрытые веки, казался невыносимым. Дышать в маске стало тяжело — плотная ткань мешала нормальному дыханию, создавая ощущение удушья. Он сжал челюсти так, что зубы заскрипели, и усилием воли заставил себя оставаться в вертикальном положении. Видок у него был, наверняка, соответствующий. Бледный, с каплями пота на лбу, с зажмуренными от боли глазами, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в стену. Если бы кто-то из команды увидел его сейчас — а кто-то наверняка увидит, потому что удача никогда не была на его стороне, — это было бы паршиво. Свежего воздуха не хватало. Но снимать маску было себе дороже. Камеры всё ещё работали, хоть и в аварийном режиме, и риск засветить лицо оставался слишком высоким. И, конечно же, пришёл за ним именно Веснински. Кто ж ещё-то. Эндрю услышал быстрые шаги, а потом знакомый голос, в котором смешались тревога и что-то ещё — что-то, похожее на решимость. — Тренер! Вы здесь? Я… ох, блядь. Натаниэль замер в нескольких шагах от него, и Эндрю даже сквозь боль почувствовал его взгляд — оценивающий, быстрый, цепляющийся за детали. Побледневшее лицо над маской, капли пота, судорожно сжатые пальцы, тяжелое дыхание. — Вам нужно выйти отсюда, — сказал Веснински, и его голос прозвучал на удивление твёрдо. — Здесь слишком шумно. Вам станет хуже. — Без тебя знаю, — процедил Эндрю сквозь зубы. Слова давались с трудом, каждый звук даже собственного голоса отдавался в висках. Натаниэль шагнул ближе, и его рука потянулась к лицу Эндрю — видимо, он хотел помочь снять маску, облегчить дыхание, сделать хоть что-то. Его пальцы почти коснулись чёрной ткани, когда Эндрю дёрнулся как от удара током. — Не трогай меня, блядь, — прошипел он, и в этом шипении было столько яда, что Веснински отдёрнул руку как ошпаренный. В его синих глазах мелькнуло удивление. Не обида — скорее непонимание, попытка осознать, что только что произошло. Но он быстро справился с собой — быстрее, чем Эндрю ожидал. — Понял, — сказал Натаниэль, и голос его был ровным, без тени обиды. — Без прикосновений. Я запомню. Он не спросил «почему». Не начал извиняться. Не попытался настаивать. Просто принял это как факт — ещё одно правило, которое нужно соблюдать. И это было неожиданно приятно. — Пойдёмте, — продолжил Натаниэль тем же деловым тоном. — Я помогу вам дойти. Выйдем через служебный, он ближе. Я знаю, где это. Можете за мою рубашку держаться, — он вытянул перед собой край ткани, которую, видимо, накинул перед выходом из студии, — или сами на меня опереться, если у вас траблы с прикосновениями. Я не против. Выбирайте, что удобнее. Эндрю смотрел на него несколько секунд. Натаниэль стоял перед ним — невысокий, ниже его на несколько дюймов, но сейчас казавшийся каким-то старше своих лет. Рыжие волосы всё так же торчали в стороны, несмотря на гель. Синие глаза смотрели серьёзно, без тени насмешки или жалости — только сосредоточенность и странное, почти трогательное желание помочь. Как это, блядь, мило. Эндрю подумал о том, что несколько дней назад этот рыжий идиот ввалился к нему в тренерскую признавать, что повёл себя как уёбок. Теперь он здесь, в студии с орущей сиреной, предлагает помощь — и делает это так осторожно, так аккуратно, будто имеет дело с диким зверем, который может укусить в любой момент. Что ж, аналогия была недалека от истины. Он не стал держаться за рубашку. Не стал опираться. Просто молча двинулся в сторону служебного выхода, и Натаниэль пошёл рядом — на расстоянии вытянутой руки, не ближе, но достаточно близко, чтобы подхватить, если тренер начнёт падать. Они шли по коридорам, залитым аварийным красным светом. Сирена продолжала выть, но здесь, вдали от студии, звук стал глуше, не так сильно бил по ушам. Людей почти не было — все эвакуировались через главные выходы. Только они двое, шагающие по пустому коридору в молчании, которое нарушали только завывания тревоги и их собственные шаги. Эндрю чувствовал, как боль постепенно, очень медленно отступает. Служебный выход оказался там, где и обещал Веснински — в конце коридора, за неприметной дверью. Свежий воздух ударил в лицо, и Эндрю сделал глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются прохладой. Дождь, который обещало небо, уже начался — мелкий, моросящий, приятно холодивший разгорячённую кожу. Натаниэль стоял рядом, молча, не задавая вопросов. Просто ждал. И это молчание было, пожалуй, лучшим, что он мог сейчас дать. Эндрю вытащил из пачки новую сигарету. Закурил — на этот раз по-настоящему. Дым смешался с дождём и исчез в сером небе. — Спасибо, — произнёс он наконец, не глядя на Веснински. Слово прозвучало сухо, скупо, почти неохотно. Но оно было. Натаниэль ничего не ответил. Просто кивнул. И остался стоять рядом, под дождём, глядя на серое небо и думая о том, что этот странный, колючий, язвительный человек, кажется, только что позволил ему подойти чуть ближе. Совсем чуть-чуть. Но это было больше, чем он ожидал. *** Рико и Жан нашли их в течение пяти минут. Они появились из-за угла здания — оба с одинаковым выражением мрачной обречённости на лицах. Видимо, не увидев тренера и Веснински в толпе эвакуированных сотрудников, которые сбились в кучу на парковке перед главным входом и гудели взволнованными голосами, они пошли искать по периметру. И нашли — у служебного выхода, под узким козырьком, который почти не спасал от моросящего дождя. Эндрю стоял, прислонившись спиной к кирпичной стене, и курил вторую сигарету. Маска была приспущена к подбородку — здесь, в тени здания, вдали от камер и посторонних глаз, можно было позволить себе эту маленькую роскошь. Дым смешивался с влажным воздухом, создавая вокруг него призрачный ореол. Выглядел он всё ещё паршиво — бледный, с тёмными кругами под глазами, с заострившимися чертами лица, — но хотя бы стоял на ногах без посторонней помощи, и это уже можно было считать прогрессом. Натаниэль сидел на корточках у стены, в паре футов от тренера, и молча смотрел на дождь. Он держал дистанцию — научился уже, усвоил урок. Его рубашка промокла на плечах, но он, казалось, этого даже не замечал. В его глазах, устремлённых куда-то в серую пелену дождя, застыло странное выражение — смесь задумчивости и чего-то ещё, чего Эндрю не мог и не хотел расшифровывать. Рико, добравшись до них, первым делом вытащил из кармана пачку сигарет. Привычным движением выбил одну, закурил, глубоко затянулся. Его лицо, обычно непроницаемое как маска, сейчас было мрачнее грозовой тучи. — Эта ебучая Вероника злая как стая пидорасов, — сообщил он, и в его голосе звенела едва сдерживаемая ярость пополам с усталостью. Имя ведущей он выплюнул как ругательство. — Верещит про свой сорванный эфир похлеще той сирены. Грозится подать в суд на студию, на команду, лично на тебя и, кажется, на господа бога за то, что тот послал ей таких невыносимых гостей. Охрана её еле удерживает, чтобы она не побежала искать тебя с целью устроить самосуд прямо на парковке. Он говорил и курил одновременно, делая резкие, нервные затяжки. Дым вырывался из его ноздрей как пар из ноздрей разъярённого дракона. Рико вообще редко курил при посторонних — только когда ситуация выходила из-под контроля настолько, что ему было уже поебать на имидж. Сейчас, видимо, был именно такой случай. Жан стоял чуть позади, молча, сложив руки на груди. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога — он слишком хорошо знал, что бывает, когда Семья недовольна. — Её испорченное настроение меня сейчас волнует примерно на том же уровне, что и экономический кризис в Зимбабве, — отозвался Эндрю, выпуская дым в серое небо. Голос был ровным, почти скучающим, но в нём слышался слабый отголосок боли — мигрень ещё не ушла окончательно, просто затаилась. — Хоть мне и очень хочется, чтобы её нашли по частям где-нибудь в районе Амазонки. Потому что эта сука полезла вообще не в своё дело. Но ладно. Он сделал паузу, затянулся снова. Мысль, которая вертелась в голове последние несколько минут, наконец оформилась в слова: — Она била не вслепую. Знала, о чём спрашивать. Знала про Ичиро. Знала про меня. Такие вещи не высасывают из пальца и не нагугливают за пять минут. Кто-то ей слил. Рико переглянулся с Жаном. Молча. Быстро. Этот взгляд был красноречивее любого разговора — они понимали, что это значит, и понимали, насколько серьёзно всё обернулось. Звонок от Ичиро не заставил себя долго ждать. Телефон Эндрю завибрировал в кармане — резко, требовательно. Он достал его, глянул на экран. «Морияма». Разумеется. Кто же ещё. Эндрю не удивился — он ждал этого звонка с того самого момента, как сработала сигнализация. Ичиро всегда узнавал обо всём быстрее, чем можно было успеть подготовить хоть сколько-нибудь адекватные оправдания. Он не стал отходить. Не стал искать уединения. Просто принял звонок и поднёс телефон к уху, продолжая стоять у стены, под моросящим дождём, на виду у троих игроков. Уже похуй. — Что ты там устроил? — голос Ичиро ударил по ушам без всяких предисловий. Ни «привет», ни «как дела». Сразу к делу. Значит, настроение у Мориямы было ну очень далеко от благодушного. — Почему сразу я-то? — лениво отозвался Эндрю, хотя прекрасно понимал, что отпираться бессмысленно. Просто привычка. Рефлекс. Когда-нибудь он допиздится. — Даже не пытайся мне сейчас сказать, что пожарная сирена — не твоих рук дело, Миньярд. Я тебя знаю. Ты скорее подожжёшь студию к чертям, чем позволишь кому-то задавать неудобные вопросы. — Пока не доказано… — протянул Эндрю известную мудрость про то, что обвинения без доказательств не имеют силы, которую помнил ещё со времён учёбы на юридическом в Пальметто. Протянул он это с той самой интонацией, которая всегда бесила Ичиро и не только его — смесью наглости и напускного безразличия. — Не начинай, — жёстко перебил Морияма. Его голос стал ниже, холоднее. Таким голосом он обычно разговаривал с людьми, которых собирался наказать. — Я не шучу. Что за херня у вас там творится? Откуда эта журналистка знает о внутренних делах команды? Эндрю не стал отвечать сразу. Вопрос был, можно сказать, риторический. Потому что ответ был очевиден — настолько очевиден, что произносить его вслух не требовалось. Но Ичиро хотел услышать. Ичиро хотел, чтобы Эндрю подтвердил то, что он и сам уже понял. Эндрю перевёл взгляд на Рико, который стоял с сигаретой в зубах и слушал разговор с напряжённым вниманием. Потом на Жана — тот прикрыл глаза, явно чувствуя заёбанность. Потом на Натаниэля, который всё ещё сидел на корточках, но теперь смотрел прямо на Эндрю, и в его синих глазах горело понимание. Он тоже сложил два плюс два. В «Гнезде», среди персонала или игроков, завелась крыса. Кто-то сливал информацию на сторону. Кто-то, у кого был доступ к внутренним делам команды, к досье, к знанию о том, кто такой Эндрю на самом деле и какова его связь с Ичиро. И этот кто-то только что поставил под угрозу не только репутацию «Воронов», но и безопасность всей операции. А когда под угрозой безопасность, Ичиро не церемонится. Эндрю медленно выдохнул дым. Посмотрел на серое небо, с которого всё ещё моросил мелкий, противный дождь. Потом снова затянулся, чувствуя, как никотин смешивается с болью в висках, создавая странный, почти приятный эффект притупления. — Я разберусь, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём прорезались те самые стальные нотки, которые обычно предвещали неприятности. — Найду крысу. И прижму хвост. — Уж постарайся, — Ичиро прозвучал холодно, после чего он повесил трубку. Эндрю убрал телефон в карман. Затушил окурок о кирпичную стену, бросил в ближайшую урну. Потом перевёл взгляд на троих игроков, которые молча ждали вердикта. — Значит так, — произнёс он, и его голос прозвучал буднично, почти скучающе, но в нём была та самая интонация, которая не предполагала возражений, — возвращаемся в Гнездо. И с этого момента — никому ни слова о том, что здесь произошло. Ни другим игрокам, ни персоналу. Рты на замок. У нас завелась крыса, и пока я не выясню, кто это, — информация не выходит за пределы этого круга. Если я узнаю, что кто-то из вас болтает — придушу собственными руками. И это не фигура речи. Всем ясно? Трое кивнули. Рико — с мрачной решимостью. Жан — с обречённым принятием. Натаниэль — с каким-то странным, почти голодным блеском в глазах. Он только что понял, что попал в самую гущу событий, и, кажется, был этому рад. Или просто ещё не до конца осознал, насколько всё серьёзно. — Вот и славно, — Эндрю натянул маску обратно на лицо, поправил бейсболку. — Погнали отсюда. У меня от этой мороси скоро жабры вырастут. А мне ещё отчёт писать о том, как всё прошло. И если я напишу правду, мне башку открутят. Так что придётся креативить. Он первым двинулся к парковке, где их ждал автомобиль. Трое игроков последовали за ним — молча, сосредоточенно, каждый думая о своём. Дождь усиливался. Серое небо Западной Вирджинии затягивали тяжёлые тучи. Где-то вдалеке гремел гром. Шторм приближался. И дело было не в погоде.