Свет принадлежит всем

Феанаро вошел в шатер, где его ждали семеро. Теснота помещения давила на него сильнее, чем своды Ангбанда. Его сыновья, его гордость и его проклятие, стояли перед ним. Они все еще носили на доспехах его знак, они все еще дышали яростью Клятвы, которую он вложил в их неокрепшие души. Самым тяжелым был взгляд Маглора, в чьих глазах застыла скорбь по утраченным песням Валинора. — Отец, — начал было Келегорм, делая шаг вперед, — почему ты отдал корону? Мы еще можем заявить свои права. Второй Дом нолдор подчинится, если мы… Феанаро поднял руку. Это не был властный жест короля, это было движение человека, у которого не осталось сил на ложь. Келегорм осекся. В воцарившейся тишине было слышно лишь тяжелое дыхание и треск факела снаружи. Феанаро обвел сыновей долгим взглядом, задерживаясь на каждом лице, ища в них черты их матери и тени своего безумия. — Я видел на скале не только врагов, — тихо произнес Феанаро, и его голос заставил их вздрогнуть. — Я видел там вас. Я видел, как вы стоите в той же серой очереди в Мандосе, куда я чуть не отправил нас всех. Вы говорите о правах? Мы лишились прав в ту секунду, когда первый меч эльфа коснулся плоти брата на пристанях. Он подошел к Маэдросу и положил изуродованную кандалами руку ему на плечо. — Саурон хотел, чтобы я остался жив и строил для него мир идеального порядка. Он смеялся мне в лицо, говоря, что наши жертвы — это просто статистика, необходимая для величия. И я чуть не поверил ему, потому что это было удобное оправдание. Но я посмотрел в глаза тем, кого мы убили. Маглор, ты поешь о нашей доблести, но слышишь ли ты плач детей, которые умирали в пожарах, охвативших Альквалонде, пока мы отталкивали их лодки от берега? Маглор отвел взгляд, его пальцы судорожно сжали рукоять кинжала. Феанаро отошел к центру шатра и обернулся к остальным. — Клятва остается на нас, и я не знаю, как снять это бремя. Но я заклинаю вас: не ищите величия в этой войне. Мы больше не спасители мира. Мы — те, кто должен удержать этот мир от окончательного падения, в которое сами же его и толкнули. Корона теперь у Нолофинвэ, и это правильно. Он заслужил ее каждым шагом по льду, по которому я отказался идти. Если вы любите меня — не смейте оспаривать его власть. — Но Сильмариллы… — прошептал Куруфин, в чьих чертах ярче всего отражалось упрямство отца. — Мы поклялись, отец. Имена Эру и Манвэ… — Сильмариллы — это камни, — отрезал Феанаро, и в его глазах на мгновение вспыхнуло прежнее пламя, но теперь оно было горьким. — А те, кто из-за них погиб, были живыми. Я сотворил свет, но я же принес тьму, пытаясь его удержать. Мы будем сражаться с Морготом, потому что он — корень зла. Но мы будем делать это не ради блеска в моей короне, а ради того, чтобы очередь в Чертогах Ожидания перестала расти. Вы понимаете меня? Он смотрел на них, понимая, что Клятва все еще живет в их крови, черная и неодолимая. Он видел, как в их душах борется верность ему и жажда мести. Маэдрос первым склонил голову, признавая волю отца, а за ним, медленно и неохотно, последовали и остальные. Феанаро вышел из шатра в холодную ночь, чувствуя, что этот разговор был лишь первой попыткой разгрести пепел, которым он засыпал их жизни.