Свет принадлежит всем

Маэдрос вышел из отцовского шатра первым, и его лицо было белее снега Хэлкараксэ. Братья обступили его, продолжая спор, их голоса сливались в яростный гул. Куруфин и Келегорм громче всех кричали о предательстве крови и о том, что отец лишился разума в застенках Ангбанда. Маэдрос резко развернулся, и его взгляд, обычно ясный и спокойный, ударил по ним холодом, который он перенял от отца. — Замолчите, — выдохнул он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Вы слышали его голос, видели его руки — и ничего не поняли? Вы хотите корону?! Посмотрите на восток, там Тангородрим. Саурон ждет таких, как вы. Он ждет тех, кто готов оправдать любую резню великой целью. Отец не лишился разума. Он — единственный из нас, кто его обрел. Маэдрос схватил Куруфина за ворот доспеха и притянул к себе, глядя в глаза, которые были так похожи на глаза Феанаро до его падения. — Ты хочешь воевать с братьями из-за обруча, пока Враг смеется в своей крепости? Если хоть один из вас поднимет меч против Нолофинвэ или его людей, я сам выдам вас правосудию Мандоса. Клятва никуда не делась, она жжет нам души, но мы не станем псами Моргота, убивающими своих. Мы пойдем к Ноло. Мы склоним головы. Не потому, что мы слабы, а потому, что это единственный способ остаться эльфами. Братья притихли, подавленные его волей. Тем временем Феанаро, собрав остатки сил, вышел из лагеря один. Он отказался от коня и свиты. Он шел пешком туда, где стояли шатры Второго Дома, туда, где на ветру полоскались знамена с серебряной звездой. Его узнавали. Те, кто прошел лед, провожали его взглядами, полными такой жгучей ненависти, что воздух вокруг него казался наэлектризованным. Он остановился посреди площади, где у костров грелись те, кто выжил во Льдах. Там не было знати, только воины в растресканых от мороза доспехах, женщины с изможденными лицами и те самые дети, чьи глаза преследовали его в бреду. Феанаро медленно опустился на колени прямо в дорожную грязь. Он не искал Нолофинвэ или Эленвэ. Он смотрел на простых эльдар. — Я пришел сказать вам, — громко произнес он, и его голос сорвался, — я не прошу прощения, ибо знаю, что его не существует для того, что я совершил. Я вижу каждого, кого я бросил. Я вижу ваших мертвых. Он протянул свои изуродованные кандалами руки вперед, ладонями вверх, показывая глубокие борозды от железа. — Саурон сказал — я подобен сутью Морготу. И в Альквалонде... я действительно был им. Но здесь, перед вами, я признаю: вы были правы, проклиная мое имя во Льдах. Я отдаю свою честь и свою волю в руки вашего короля. Если вы хотите моей крови — берите ее. Но знайте: до последнего вздоха я буду стоять щитом между вами и Ангбандом, чтобы ни один ребенок больше не попал в ту очередь, которую я создал. Наступила мертвая тишина. Никто не бросил в него камень, но никто и не подошел, чтобы помочь подняться. Это было самое страшное наказание — не смерть, а признание его существования как вечного напоминания о боли. Нолофинвэ, наблюдавший за этой сценой издалека, понял, что Феанаро нашел способ ударить по Саурону сильнее, чем мечом — там, где от него ждали лишь новой гордыни.