Мафия Ватикана.

Рим, район Прати, недалеко от Ватикана. Октябрьский вечер был тёплым, но влажным — типичная римская осень, когда воздух пахнет выхлопными газами, мокрым камнем и отдалённым ладаном из соборов. Чёрный бронированный Mercedes-Maybach остановился у неприметного входа в старое палаццо XVIII века. Здание когда-то принадлежало одному из кардиналов, а теперь официально числилось за «культурным фондом», который никто никогда не посещал. Намджун вышел первым. Высокий, в тёмно-сером кашемировом пальто, под которым скрывался идеально сидящий костюм Brioni. Ни одной лишней складки. Часы Patek Philippe на запястье — единственное, что выдавало статус. Лицо спокойное, почти скучающее, но глаза — тёмные, тяжёлые — сканировали пространство с точностью лазера. За ним, чуть левее и на полшага позади, шёл Мин Юнги — его consigliere, правая рука. Низкий, худощавый, в чёрном пальто, с лицом, которое казалось вырезанным из старого дерева. Юнги никогда не улыбался на переговорах. Он просто смотрел. И этого было достаточно. — Они уже внутри, — тихо сказал Юнги по-корейски, хотя оба прекрасно говорили по-итальянски. — Трое. Плюс охрана на улице. Миланские прислали своего caporegime — Luca Moretti. Не босса, но близко. Намджун едва заметно кивнул. — Следи за руками. Если кто-то потянется к телефону раньше времени — заканчиваем. Они вошли в просторный зал с высокими потолками и фресками, которые давно потемнели от времени. За длинным дубовым столом уже сидели трое миланцев. В центре — Luca Moretti(Лука Моретти), мужчина лет сорока пяти, с аккуратной бородкой и глазами, которые слишком часто бегали по сторонам. По бокам — его люди. Атмосфера была густой, как римский туман. Namjoon сел напротив, не снимая пальто. Yoongi остался стоять за его спиной. — Signore Kim, — начал Moretti на итальянском с сильным северным акцентом. — Рад, что вы нашли время. Мы здесь, чтобы обсудить… недоразумения. Намджун ответил спокойно, голос низкий и ровный, почти бархатный: — Недоразумения, которые стоили мне трёх человек на виа делла Кончилиационе. Гражданских. Женщин и одного ребёнка. Ваши люди стреляли слишком близко к туристическим зонам. Это привлекает внимание. Carabinieri, прессу, а потом и тех, кто сидит за Тибром, — он слегка кивнул в сторону Ватикана. — Мы договаривались: никаких действий на моей территории без согласования. Особенно когда это касается местных. Moretti развёл руками, пытаясь выглядеть искренним: — Это был не приказ. Горячие головы. Молодые хотят показать себя. Мы готовы компенсировать. И прекратить любые… инциденты. В обмен на долю в порту Чивитавеккья. Всего десять процентов. Это справедливо. Yoongi тихо фыркнул за спиной Намджуна. Namjoon не ответил сразу. Он просто смотрел. Тишина растянулась на десять секунд — достаточно, чтобы миланцы начали нервно переглядываться. И в этот момент всё полетело к чёрту. Сначала — глухой хлопок снаружи, будто лопнула шина. Потом — звон разбитого стекла и сразу несколько сухих выстрелов из пистолетов с глушителями. Moretti вскочил, рука метнулась под пиджак. Один из его людей уже тянул оружие. — Tradimento! — заорал кто-то. Namjoon не встал. Он только слегка повернул голову к Yoongi: — Уходим. По протоколу. Yoongi уже двигался. Его рука крепко легла на плечо Намджуна, заставляя того пригнуться, пока сам прикрывал босса телом. Двое телохранителей Намджуна, которые ждали у дверей, открыли ответный огонь — короткие, точные очереди. Зал наполнился запахом кордита и криками. Пули рикошетили от мраморных колонн. Один из миланцев упал, схватившись за шею. Moretti пытался спрятаться за столом. Yoongi толкал Намджуна к боковому выходу — узкому коридору, который вёл к внутреннему двору и запасному автомобилю. По правилам семьи: глава уходит первым. Всегда. Даже если это выглядит как бегство. Дон не должен рисковать собой в перестрелке. Это работа солдат. — Быстрее, hyung, — процедил Yoongi сквозь зубы, когда они уже бежали по коридору. Снаружи доносились визг шин и новые выстрелы. Они выскочили во двор. Чёрный SUV с тонированными стёклами уже ждал с открытой дверью. Yoongi буквально втолкнул Намджуна внутрь и запрыгнул следом. Дверь захлопнулась, машина рванула с места так резко, что Намджуна вдавило в кожаное сиденье. — Кто? — коротко спросил Намджун, поправляя манжету. Голос всё ещё спокойный, только в глазах горел холодный огонь. — Не миланские, — ответил Yoongi, уже набирая номер по защищённому телефону. — Они сами были в шоке. Кто-то третий. Стреляли из-за стола и с улицы одновременно. Namjoon смотрел в тонированное окно. Рим проносился мимо — подсвеченные купола, туристы, которые даже не подозревали, что только что рядом прогремела маленькая война. Он уже собирался отдать приказ усилить охрану порта, когда в наушнике одного из телохранителей раздался голос: — Signore… кто-то только что снял двоих стрелков на крыше. Один выстрел — один труп. Чисто. Снайпер. Очень высокий уровень. Namjoon медленно повернул голову к Yoongi. — Фантом? Yoongi встретился с ним взглядом. Редко, но в такие моменты даже он позволял себе лёгкую тень удивления. — Возможно. Он работал на нас раньше. Но не по этому контракту. Никто не заказывал прикрытие сверху. Машина выехала на виа делла Кончилиационе и направилась в сторону частного особняка Намджуна — огромной виллы на холмах за Римом, окружённой высокой стеной, камерами и людьми, которым платили достаточно, чтобы они никогда не задавали вопросов. Namjoon откинулся на сиденье, закрыл глаза на секунду. Переговоры провалились. Кто-то хотел войны. И этот кто-то только что получил идеального свидетеля — лучшего снайпера Италии, который почему-то решил спасти именно его. Он тихо, почти шёпотом, сказал по-корейски: — Найди мне Il Fantasma. Живым. Я хочу знать, почему Призрак сегодня решил стать ангелом-хранителем. Машина продолжала мчаться в ночь. Впереди ждал особняк — тихий, хорошо охраняемый, с видом на огни Рима и далёкий купол собора Святого Петра. Но Namjoon уже чувствовал: ночь только начиналась. Особняк Намджуна стоял на холме Монте-Марио, скрытый за высокими стенами и вековыми соснами. Снаружи он выглядел как типичная римская вилла — светлая штукатурка, террасы, бассейн с видом на город. Внутри же это была крепость: бронированные стёкла, система видеонаблюдения последнего поколения и люди, которые умели исчезать в тенях. Намджун сидел за тяжёлым дубовым столом в своём кабинете на втором этаже. Пиджак был аккуратно повешен на спинку кресла, белая рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы. Перед ним лежала тонкая папка с фотографиями места перестрелки и отчётом, который только что принёс Юнги. Юнги стоял у окна, скрестив руки на груди. В слабом свете настольной лампы его лицо казалось ещё более острым. — Миланские уже звонят. Moretti клянётся, что это не они начали. Говорит, кто-то хотел сорвать переговоры, — тихо сказал Юнги. — Но я не верю ни одному его слову. Слишком удобно. Намджун провёл пальцем по краю стакана с виски. Лёд тихо звякнул. — Кто бы это ни был, он хотел крови. И почти её получил. Если бы не тот снайпер с крыши… — он не договорил. В этот момент за дверью послышался шум. Глухие удары, приглушённые ругательства, звук волочащихся по мраморному полу ног. Дверь кабинета резко распахнулась. Двое людей Намджуна — крепкие, в чёрных рубашках — буквально втащили внутрь третьего. Парень висел между ними, едва держась на ногах. Его левая нога была неестественно вывернута, штанина пропитана кровью. Разбитый нос уже начал опухать, изо рта стекала тонкая струйка крови, а левый глаз полностью заплыл тёмно-фиолетовым фингалом. Руки были грубо стянуты за спиной пластиковыми стяжками. Один из мужчин бросил на пол рядом с парнем длинный чёрный чехол. Когда он расстегнул молнию, внутри блеснула разобранная снайперская винтовка — Barrett M107, модифицированная, с глушителем и ночной оптикой. Очень дорогая и очень редкая игрушка. — Дон Намджун, — тяжело выдохнул старший из охранников. — Нашли его на соседней улочке через двадцать минут после перестрелки. Пытался уйти через крыши, но мы успели. Сопротивлялся, пришлось… объяснить правила. Это его винтовка. Намджун медленно поднялся из-за стола. Его движения были спокойными, почти ленивыми, но взгляд — острым, как лезвие. Он обошёл стол и остановился в двух шагах от избитого парня. Парень тяжело дышал, голова слегка опущена, мокрые от пота и крови пряди волос падали на лицо. Несмотря на всё, в его осанке даже сейчас чувствовалась какая-то странная грация. — Имя, — тихо, но чётко произнёс Намджун по-итальянски. Парень медленно поднял голову. Один видимый глаз — тёплый карий — встретился с глазами Намджуна. Голос был хриплым, с лёгкой дрожью от боли, но всё равно красивым: — Ким Сокджин. Намджун замер. Имя прозвучало знакомо. Слишком знакомо. — Ким Сокджин… — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Il Fantasma. Юнги, который до этого молча стоял в стороне, сделал шаг вперёд. Его глаза сузились. — Тот самый Призрак? Лучший снайпер на полуострове? Сокджин слабо усмехнулся разбитыми губами. Кровь окрасила зубы в розовый. — Вживую я выгляжу хуже, чем в легендах, да? Намджун не улыбнулся. Он смотрел на него внимательно, пытаясь сложить картинку. Человек, который сегодня спас ему жизнь с крыши, теперь стоял перед ним избитый и связанный. Враг? Или… — Ты работал на миланских? — холодно спросил Намджун. — Или кто-то заплатил тебе, чтобы сорвать встречу? Сокджин кашлянул, и изо рта снова потекла кровь. Он сплюнул на пол красную слюну. — Я ни на кого не работаю сегодня. Был… неподалёку. — Неподалёку, — повторил Намджун с сарказмом. — С Barrett’ом на крыше, с видом прямо на зал переговоров. Очень удобно «неподалёку». Он сделал ещё один шаг ближе. Запах крови, пота и дорогого оружейного масла смешался в воздухе. — Ты спас мне жизнь. Один точный выстрел — и я был бы мёртв. Вместо этого ты снял двоих стрелков. Почему? Сокджин молчал. Его дыхание было тяжёлым, нога явно причиняла адскую боль, но он не стонал. Только смотрел на Намджуна тем единственным глазом, в котором читалась смесь вызова и усталости. Намджун уже собирался задать следующий вопрос, когда один из охранников, обыскивавший карманы Сокджина, вдруг замер. — Дон… Он вытащил из внутреннего кармана куртки Сокджина небольшой металлический значок. Круглый, серебристый, с тонкой гравировкой: стилизованный дракон, обвивающий крест и ключи Святого Петра. Точно такой же значок, какой носили все члены семьи Намджуна — символ ватиканской ветви. Символ тех, кто принадлежал Il Drago. Юнги резко выдохнул. Намджун взял значок из рук охранника. Металл был ещё тёплым от тела Сокджина. Он провёл большим пальцем по рельефу дракона. Никогда раньше он не видел этого человека в лицо. Никогда не пересекался с ним лично. Только слышал имя — Il Fantasma. Только заказывал через третьи руки «чистую работу», когда нужна была идеальная ликвидация на расстоянии. А теперь лучший снайпер Италии стоял перед ним избитый, сломанный… и с их собственным значком в кармане. Намджун медленно поднял взгляд на Сокджина. В кабинете повисла тяжёлая, почти звенящая тишина. — Объяснись, — тихо сказал он, и в его голосе уже не было вопросов. Только приказ. Сокджин смотрел на него одним глазом, кровь продолжала капать с подбородка на дорогой ковёр. Губы дрогнули в слабой, болезненной улыбке. Но ответить он не успел. Сокджин не успел ответить. Его единственный открытый глаз вдруг закатился, тело обмякло, словно кто-то выдернул из него все струны. Колени подогнулись, и он тяжело рухнул вперёд. Связанные за спиной руки не дали ему смягчить падение. Лицо с разбитым носом и окровавленным ртом ударилось о дорогой персидский ковёр, оставив на нём тёмно-красное пятно. Намджун инстинктивно сделал шаг назад, чтобы кровь не попала на его ботинки. В кабинете на секунду повисла тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием охранников. — Приведите его в чувства, — спокойно приказал Намджун, не повышая голоса. — Я ещё не закончил разговор. Один из мужчин уже присел рядом и грубо похлопал Сокджина по щеке. Второй достал из кармана флакон с нашатырём. Но Юнги вдруг резко поднял руку, останавливая их. — Стойте. Намджун повернул голову. Юнги редко вмешивался так открыто, когда дон отдавал приказ. — Что? Юнги смотрел вниз на неподвижное тело Сокджина. Кровь продолжала медленно пропитывать ковёр вокруг головы. — Он не притворяется. Пульс слабый, дыхание поверхностное. Сломанная нога, разбитое лицо, кровь изо рта — это может быть внутреннее кровотечение. Если мы сейчас начнём его трясти и приводить в сознание нашатырём, можем добить. Особенно если у него повреждены рёбра или лёгкое. Намджун молчал несколько секунд, глядя на лежащего Призрака. Человек, которого боялись все семьи полуострова, сейчас выглядел просто… сломленным куском мяса на его ковре. — И что ты предлагаешь? — наконец спросил он. Юнги встретился с ним взглядом. — Наша больница. Та, что на территории виллы в Кастель-Гандольфо. Там есть всё необходимое: лучшие травматологи, хирурги и анестезиологи, которых мы держим на зарплате. Никто не задаёт вопросов, никто не сдаёт в полицию. Если мы хотим получить от него ответы — а мы хотим, — то нужно сначала, чтобы он выжил. Намджун задумчиво провёл языком по нижней губе. Потом коротко кивнул. — Хорошо. Везите его в нашу больницу. И быстро. Я хочу, чтобы к утру он был в состоянии говорить. Двое охранников тут же подхватили Сокджина под руки и ноги. Голова его безвольно свесилась, кровь капала на мраморный пол коридора, пока его несли к лифту, ведущему в подземный гараж. Через двадцать минут чёрный фургон без номеров уже мчался по ночной дороге в сторону Кастель-Гандольфо — тихого городка к юго-востоку от Рима, где под видом частной клиники для «особо важных пациентов» работала полностью подконтрольная семье Намджуна медицинская база. В операционной было холодно и ярко. Сокджина раздели, отмыли от крови и положили на стол. Анестезиолог уже вводил препараты, пока главный травматолог — доктор Марко Росси, мужчина лет пятидесяти с седеющими висками и стальными нервами, который уже десять лет работал исключительно на семью, — осматривал повреждения. Рентген показал то, что Юнги и предполагал: перелом левой голени со смещением, трещина в скуле, сильное сотрясение мозга, разрыв слизистой носа и — самое неприятное — перелом одного ребра с левой стороны, которое, к счастью, не пробило лёгкое, но вызвало внутреннее кровотечение. Операция заняла чуть больше двух часов. Когда Сокджина вывезли в послеоперационную палату, он был бледен как полотно, но дышал ровно. Нога была зафиксирована в аппарате Илизарова, лицо частично прикрыто повязками, ребра туго перебинтованы. Капельница с обезболивающим и антибиотиками тихо капала в вену. Доктор Росси вышел в коридор, где ждали Намджун и Юнги. Он снял хирургическую шапочку и вытер руки полотенцем. — Всё прошло хорошо, signore Kim, — спокойно сказал врач. Голос у него был ровный, профессиональный. — Мы остановили кровотечение, зафиксировали перелом голени, обработали лицо. Ребро не потребовало хирургического вмешательства — только иммобилизация и контроль. Сотрясение средней тяжести. Он будет чувствовать сильную боль ещё несколько дней, но если соблюдать режим — через неделю-две уже сможет ходить с костылём. Главное сейчас — полный покой, антибиотики и наблюдение. Никаких допросов в ближайшие сутки, если хотите, чтобы он остался в здравом уме. Намджун стоял, засунув руки в карманы брюк. Он смотрел через стекло в палату, где неподвижно лежал Ким Сокджин — человек, которого весь криминальный мир Италии знал как Призрака. — Когда он придёт в себя? — спросил Намджун. — Через несколько часов. Возможно, к утру. Но я рекомендую дать ему хотя бы сутки на восстановление. Юнги тихо добавил: — И ещё одно, доктор. Никто, кроме нас троих и твоей команды, не должен знать, кто лежит в этой палате. Росси кивнул, будто иного и не ожидал. — Разумеется. Мы привыкли. Когда врач ушёл, Намджун долго стоял у стекла, глядя на бледное лицо Сокджина. Значок с драконом и ключами Святого Петра всё ещё лежал у него в кармане — тяжёлый, тёплый, чужой. — Он носит наш знак, — тихо сказал Намджун, не оборачиваясь к Юнги. — Но я никогда раньше не видел его лица. Никогда не отдавал приказ принять его в семью. Как он получил этот значок, Юнги? Юнги стоял рядом, скрестив руки. — Это мы и выясним… когда он сможет говорить. Намджун молча кивнул. За окном палаты медленно светало. Рим просыпался, а в тихой, охраняемой клинике на холмах лежал лучший снайпер Италии — со сломанной ногой, перебинтованным лицом и тайной, которую он пока не успел рассказать Утро в особняке наступило серое и тяжёлое. Намджун не спал. Он сидел в том же кабинете, только теперь вместо виски перед ним стояла чашка чёрного кофе, уже остывшая. На столе лежал серебристый значок с драконом и ключами Святого Петра. Намджун крутил его между пальцами уже второй час. Юнги сидел напротив в глубоком кресле, с ноутбуком на коленях. Он молча просматривал все доступные базы — старые контракты, платежи, списки «чистильщиков», которых семья когда-либо привлекала. Имени Ким Сокджин нигде не было. Намджун наконец откинулся в кресле и достал телефон — защищённый, с шифрованием военного уровня. Набрал номер, который знал наизусть и который почти никогда не использовал. Гудки шли долго. На шестом ответил мужской голос — низкий, усталый, с лёгким римским акцентом. — Kim. Я надеялся, что ты позвонишь позже. — Кардинал, — спокойно поздоровался Намджун, не называя полного имени. — У меня возник вопрос по одному человеку. Ким Сокджин. Il Fantasma. Он носит наш значок. Я хочу знать, когда и кем он был принят в семью. На том конце линии повисла пауза. Намджун слышал, как человек перекладывает бумаги. — Ким Сокджин… — повторил кардинал, словно пробуя имя на вкус. — Интересно. — Вы его знаете? — Я знаю, что такой человек существует. Но больше ничего сказать не могу. Намджун сжал челюсти. — Это мой значок у него в кармане. Моя территория. Моя семья. Я имею право знать, кто ходит с нашим символом и почему он вчера прикрывал меня с крыши. Голос в трубке стал тише, почти шёпотом: — Послушай меня внимательно, Namjoon. Это конфиденциальная информация. Доступа нет. Даже для тебя. Не копай в эту сторону. Не сейчас. Если он жив — используй его. Если нет — забудь. Но не задавай вопросов наверх. Это не твоя игра. — Кардинал… — Я сказал всё, что мог. Удачи, дон. Связь оборвалась. Намджун медленно опустил телефон на стол. В глазах горел холодный, опасный огонь. Он повернулся к Юнги. — Никто ничего не говорит. «Конфиденциальная информация. Доступа нет». Как будто я мальчишка, которого можно отшить одной фразой. Этот значок не мог появиться у него просто так. Кто-то из наших его дал. Кто-то выше меня. Кто-то, кто может приказывать даже кардиналам. Какого чёрта, Юнги? Зачем прятать лучшего снайпера Италии внутри нашей структуры и при этом держать меня в неведении? Он мог работать на меня годами, а я даже не знал его лица. Что это за игра? Почему именно сейчас он решил себя раскрыть? И почему именно меня спас? Если он двойной агент — мы все в опасности. Если нет — то кто-то очень высоко решил, что мне нужен личный ангел-хранитель. Но зачем? Что они знают такого, чего не знаю я? Намджун встал и начал ходить по кабинету. Голос становился всё жёстче, слова сыпались быстро: — Мы проверяли всех. Каждый новый человек проходит три уровня проверки. А этот прошёл мимо всех радаров. Значок настоящий, я проверил гравировку и металл. Это не подделка. Значит, кто-то из внутренних кругов его выдал. Возможно, кто-то из старой гвардии. Или из тех, кто работает напрямую с Ватиканом. Может, это связано с теми деньгами, которые мы отмываем через фонды? Или с поставками в порт? Или кто-то просто решил, что Призрак будет полезнее в тени, чем на виду? Но тогда почему он не вышел на связь со мной лично? Почему не представился? Что за театр? Он остановился напротив Юнги и упёрся ладонями в стол. — Юнги, я серьёзно. Найди мне хоть что-нибудь. Любую зацепку. Старые контракты, платежи на офшоры, даже если они были пять лет назад. Проверь всех, кто имел право выдавать значки за последние десять лет. Я хочу список имён. И ещё… — Намджун. Голос Юнги был тихим, но твёрдым. Он впервые за всё утро поднял глаза от ноутбука. Намджун замолчал на полуслове. Юнги закрыл крышку ноутбука и откинулся в кресле. — Отстань. Намджун моргнул. — Что? — Я сказал — отстань, — повторил Юнги чуть громче, но всё так же спокойно. — Ты уже третий час ходишь кругами и выебываешь мне мозг одними и теми же вопросами. Я слышал. Я понял. Я уже ищу. Но пока у нас нет ничего, кроме избитого снайпера в нашей же больнице и значка, который не должен был у него быть. Ты не даёшь мне работать. Сядь. Выпей кофе. Или пойди поспать хотя бы два часа. Когда он придёт в себя — мы получим ответы. А пока твои «почему-зачем-как» только мешают. Намджун посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом. Потом медленно выдохнул сквозь зубы и вернулся в кресло. — Ладно, — тихо сказал он. — Но как только он очнётся — я хочу быть там первым. Юнги едва заметно кивнул. — Я тебя разбужу. В кабинете снова стало тихо. Только часы на стене тихо тикали, отсчитывая минуты до того момента, когда Ким Сокджин наконец откроет глаза и начнёт говорить. А значок с драконом и ключами всё так же лежал на столе — холодный, молчаливый свидетель чужой тайны. Прошли сутки. В тихой палате подконтрольной клиники в Кастель-Гандольфо воздух был прохладным и стерильным. Мониторы тихо пищали, отслеживая ритм сердца и давление. Ким Сокджин открыл глаза не резко, а медленно, словно выныривал из густого тумана. Голова гудела, левая голень пульсировала тупой, но терпимой болью, рёбра стягивало тугой повязкой при каждом вдохе. Лицо под повязками ныло, но мысли были ясными. Он был в уме. Медсестра, которая дежурила рядом, тут же поднесла к его губам стакан с водой. Сокджин сделал несколько маленьких глотков — вода была комнатной температуры, без вкуса. Есть ему пока не давали: врач строго запретил до следующего осмотра, чтобы не спровоцировать тошноту после сотрясения и анестезии. — Не пытайтесь говорить много, — мягко сказала она по-итальянски. — Вы в безопасности. Сокджин только слабо кивнул. Дверь палаты открылась почти бесшумно. Первым вошёл не Намджун. Высокий, широкоплечий мужчина в тёмном костюме, с мягкой, почти родной улыбкой на лице. Хосок. Jung Hoseok. Для всех остальных — один из людей «верхушки», доверенное лицо, которое могло появляться там, где даже consigliere Намджуна не всегда допускали. Для Сокджина же он был почти братом. Не по крови, но по тем годам, когда они вместе проходили через ад тренировок и первых заданий. Хосок сразу подошёл к кровати, сел на край стула и осторожно взял Сокджина за руку выше капельницы. — Эй… Призрак, — тихо сказал он по-корейски, голос тёплый, но напряжённый. — Ты меня напугал. Как ты себя чувствуешь? Сокджин попытался улыбнуться разбитыми губами. Получилось плохо. — Как будто меня переехал грузовик… дважды. Но я в порядке, hyung. Хосок бросил быстрый взгляд на дверь, потом снова на Сокджина. — Слушай меня внимательно. Я могу забрать тебя отсюда прямо сейчас. У меня есть машина внизу, документы, безопасный дом за пределами Рима. Никто не будет знать. Намджун… он хороший дон, но ты не обязан ему ничего. Ты уже сделал достаточно. Давай уедем. Я позабочусь о тебе, пока не поправишься. Сокджин молчал несколько секунд, глядя в потолок. Боль в рёбрах напоминала о себе при каждом вдохе. В этот момент дверь снова открылась. Вошёл Намджун. Тёмно-серый костюм, безупречный, как всегда. За ним, чуть позади — Юнги. Намджун остановился в двух шагах от кровати, скрестив руки на груди. Его взгляд сразу упал на Хосока — он знал этого человека. Знал, что тот стоит гораздо выше в иерархии, чем кажется, и что его появление здесь не случайность. Раздражение мелькнуло в глазах Намджуна, но голос остался ровным и холодным. — Hoseok. Я не припоминаю, чтобы приглашал тебя в мою клинику. Хосок поднялся, не выпуская руку Сокджина. Улыбка на его лице стала чуть шире, но глаза остались серьёзными. — Я просто пришёл проведать старого друга, дон Намджун. Не беспокойся, я не собираюсь мешать твоим… допросам. Намджун сделал шаг ближе. — Тогда почему ты уговариваешь его уехать? Хосок пожал плечами. — Потому что он мой брат. Не по крови, но ближе, чем многие. И я не хочу, чтобы он дальше ломался в твоих играх. Сокджин тихо кашлянул. Боль прострелила рёбра. Он повернул голову к Намджуну — единственный открытый глаз смотрел устало, но ясно. — Подожди… — голос Сокджина был хриплым, слабым, но твёрдым. — Hyung… я остаюсь. Хосок резко повернулся к нему. — Джин-а… — Нет. Я остаюсь здесь. С ним. Он кивнул в сторону Намджуна. Намджун приподнял бровь, но промолчал, давая Сокджину договорить. Сокджин сделал ещё один осторожный вдох. — Папе Римскому угрожают убийством. Серьёзно. Не какой-то сумасшедший одиночка — это организованно, изнутри и снаружи. Я был поставлен туда, чтобы прикрывать. Моя задача — не дать этому случиться. А вчера… я увидел, что тебя тоже хотели убрать. И не мог позволить. Потому что если упадёт дон ватиканской семьи — цепная реакция пойдёт дальше. И тогда защитить Его Святейшество станет почти невозможно. Хосок молча смотрел на него несколько долгих секунд. Потом тяжело вздохнул, отпустил руку Сокджина и отступил на шаг. — Хорошо. Если ты так решил… я не буду тебя тащить силой. Но если что-то пойдёт не так — звони. В любое время. Он бросил последний взгляд на Намджуна — уважительный, но с предупреждением — и вышел из палаты, тихо закрыв за собой дверь. В комнате осталось трое: Сокджин, Намджун и Юнги. Намджун медленно подошёл ближе к кровати. Его голос был низким, с едва сдерживаемым раздражением. — Кто он для тебя? Почему пришёл именно сейчас? И главное — почему ты носишь наш значок, если я никогда не отдавал приказа принять тебя в семью? Кто тебя ввёл? Отвечай. Сокджин посмотрел на него снизу вверх. Разбитые губы дрогнули в слабой, почти болезненной улыбке. — Я ватиканский снайпер. Это всё, что я могу сказать тебе сейчас. — Это не ответ, — жёстко отрезал Намджун. — Это единственный ответ, который у меня есть для тебя на сегодня, дон. Юнги, стоявший у двери, тихо вздохнул, но промолчал. Намджун стоял над кроватью, глядя вниз на бледное лицо с фингалом и повязками. Человек, который спас ему жизнь, отказался уехать с почти-братом, остался здесь… и при этом продолжал играть в молчанку. Боль в теле Сокджина никуда не делась, но глаза его были ясными и упрямыми. Намджун наконец выдохнул сквозь зубы. — Ладно. Отдыхай. Мы продолжим, когда ты сможешь стоять на ногах. Но знай: я не люблю тайн в своём доме. Особенно когда они носят мой значок. Он развернулся и направился к двери. Юнги последовал за ним. Уже на пороге Намджун остановился и бросил через плечо: — И да… спасибо. За крышу. Сокджин не ответил. Только закрыл глаз и позволил себе слабую улыбку. Дверь закрылась. В палате снова стало тихо, только мониторы продолжали тихо пищать. После такой комбинации травм — перелом голени со смещением (зафиксированный аппаратом Илизарова), трещина ребра, сильное сотрясение мозга и множественные ушибы лица — врачи обычно не торопятся с выпиской. Доктор Росси настоял на контроле минимум неделю в клинике: антибиотики внутривенно, ежедневные перевязки, рентген и наблюдение за отёком. Но уже на десятый день Сокджин начал уверенно сидеть, самостоятельно есть жидкую пищу и передвигаться по палате на костылях, хоть и с заметной хромотой. Боль в рёбрах притупилась, фингал под глазом пожелтел, а голова почти перестала кружиться. — Выписать можно через две недели после операции, — сказал Росси Намджуну во время утреннего обхода. — Но только под ваш полный контроль. Никаких нагрузок на ногу минимум ещё месяц, регулярный приём витаминов, кальция и обезболивающих. И обязательные осмотры раз в неделю. Намджун кивнул, не отрывая взгляда от окна. — Он поедет ко мне в особняк. Там будет врач на выезде и всё необходимое. Так и решили.

***

Чёрный Mercedes плавно въехал на территорию виллы поздним вечером. Сокджин сидел на заднем сиденье, нога в аппарате вытянута и зафиксирована специальной подставкой. Он сам отказался от инвалидного кресла при выписке — «я не инвалид, я просто временно медленный». В особняке его поселили в гостевой комнате на первом этаже — просторной, с видом на сад и камин. Рядом поставили удобное кресло, костыли и небольшую тумбочку, на которой уже лежали упаковки витаминов, кальция, омега-3 и антикоагулянтов. Сокджин быстро освоился. Уже на второй день он начал сам себе готовить таблетки: аккуратно раскладывал их по кучкам на столе, запивал водой из стеклянного графина и иногда морщился, когда приходилось глотать горсть. Юнги, который заглядывал почти каждый вечер «просто проверить», однажды принёс ему удобный органайзер для лекарств. — Ты приколный, — неожиданно сказал Юнги однажды вечером, когда они сидели на террасе. Сокджин рассказывал какую-то глупую историю из прошлого про то, как чуть не упал с крыши из-за голубя. Юнги редко улыбался, но в тот момент его губы дрогнули. — Не думал, что снайпер может быть таким… живым. С тех пор они иногда перекидывались короткими разговорами. Не глубокими, но тёплыми. Юнги даже начал называть его «Призрак» с лёгкой иронией, а Сокджин в ответ дразнил consigliere «теневым боссом». Намджун же держался на расстоянии. Он не считал себя нянькой. Ему нужен был не раненый пациент, а лучший снайпер Италии — в рабочем состоянии, в планах, в стратегии. Он заходил редко, только чтобы задать пару вопросов по делу или проверить, не нужно ли чего-то из оборудования. «Отдыхай. Скоро будешь нужен в другом месте», — говорил он и уходил. Вечер пятницы был тихим. В большом гостином зале особняка потрескивал камин. Огонь отбрасывал мягкие оранжевые блики на тёмные деревянные панели и тяжёлые шторы. За окном уже давно стемнело, Рим вдалеке светился тысячами огней. Сокджин сидел в глубоком кресле, закинув здоровую ногу на пуфик. Аппарат Илизарова был частично прикрыт пледом. В руках у него была старая потрёпанная книга — «Мастер и Маргарита» на итальянском, которую он нашёл в библиотеке Намджуна. Он читал медленно, иногда шевеля губами. Намджун расположился в соседнем кресле, чуть дальше от камина. В руке — тяжёлый хрустальный стакан с виски. На большом телевизоре без звука шёл какой-то старый американский фильм — чёрно-белый нуар, где мужчины в шляпах курили и говорили загадками. Намджун не смотрел на экран. Его взгляд то и дело скользил в сторону Сокджина: на спокойное лицо, на то, как он переворачивает страницы длинными пальцами, на слабую сосредоточенную морщинку между бровями. В комнате было тепло. Тихо. Только потрескивание дров и редкие вздохи ветра за окном. Сокджин, не отрываясь от книги, тихо спросил: — Ты всегда так молчишь по вечерам или это из-за меня? Намджун сделал глоток виски. Виски был терпкий, с дымными нотками. — Я думаю, — ответил он просто. Сокджин слегка улыбнулся уголком губ, не поднимая глаз от страницы. — Думай громче. А то я чувствую себя как в музее. Намджун не ответил. Только продолжил смотреть — уже не скрываясь — на человека, который теперь жил под его крышей, носил его значок и всё ещё отказывался рассказывать всю правду. Огонь в камине продолжал тихо потрескивать. Вечер у камина затянулся. Книга в руках Сокджина давно лежала закрытой на коленях, а Намджун уже допил второй стакан виски. Огонь потрескивал, отбрасывая длинные тени на стены. Тишина была тяжёлой, словно перед грозой. Намджун поставил пустой стакан на столик и повернулся к Сокджину. Голос прозвучал ровно, но в нём уже сквозило нетерпение. — Хватит. Прошло достаточно времени. Ты живёшь в моём доме, носишь мой значок, ешь мою еду и пьёшь мои лекарства. Я хочу ответов. Кто ты на самом деле? Кто дал тебе значок? Почему ты спас меня тогда, на переговорах? И что за игру ведёт Хосок и те, кто стоит выше? Сокджин смотрел в огонь. Его пальцы слегка сжали обложку книги. Лицо всё ещё было в желтоватых следах фингала, нога в аппарате Илизарова лежала на пуфике. Он медленно выдохнул. — Ладно. Раз ты так хочешь… я скажу. Но ты не обрадуешься. Намджун прищурился. — Говори. Сокджин повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза. Голос был тихим, почти без эмоций, но каждое слово падало как камень. — Через два года я умру. У меня бешенство. Намджун замер. На секунду в комнате стало абсолютно тихо. — Что? — Бешенство, — повторил Сокджин. — Рабис. Миланские поймали меня четыре года назад. По приказу… одного человека. Они не убили меня сразу. Вместо этого ввели вирус. Инкубационный период может тянуться долго — у меня он растянулся почти на четыре года. Врачи говорят, что симптомы начнутся в ближайшие месяцы, а потом… максимум два года. И всё. Лекарства нет. Только поддержка, пока не станет совсем плохо. Намджун медленно поставил стакан. Его пальцы сжались в кулак. — И ты говоришь об этом так, будто рассказываешь о погоде? Сокджин пожал плечами, поморщившись от боли в рёбрах. — А как ещё говорить? Плакать? Молить о пощаде? Я уже принял это. У меня есть информация, Намджун. Очень интересная информация. Такая, которая может перевернуть всю итальянскую мафию с ног на голову. Вопрос только в одном — стоит ли мне её тебе говорить. Или лучше унести с собой в могилу. Намджун резко встал. В его глазах вспыхнул настоящий гнев. Он сделал шаг ближе, нависая над креслом Сокджина. — Не смей играть со мной в эти «стоит или не стоит». Ты сидишь в моём доме, под моей защитой, и при этом решаешь, давать мне информацию или нет? Ты либо говоришь всё сейчас, либо я сам выбью из тебя каждое слово. Я не нянька и не исповедник. Мне нужен снайпер, который работает на меня, а не загадочный умирающий мученик с тайнами! Сокджин смотрел на него снизу вверх спокойно, почти устало. Ни страха, ни вызова — только усталость. — Хорошо. Тогда слушай. Он сделал паузу, собираясь с силами. — Нынешний Папа Римский — мой отец. Биологический. Намджун резко выдохнул, но не перебил. — Он отказался от меня ещё до моего рождения. Мать умерла при родах. Меня отдали бабушке и дедушке, они воспитывали меня в маленьком городке под Римом. Я знал только, что родители от меня отказались. А потом… когда мне было четырнадцать, я узнал правду. Прошлый Папа — твой отец Намджун. Предыдущий. Он был… слабым. Мой отец убил его. Убил, чтобы занять место. Ради власти.. Потому что твой отец стоял на его пути. Он хотел контролировать ватиканские финансовые потоки, порты, всё. Твой отец мешал. Намджун стоял неподвижно. Лицо стало каменным, только желваки ходили под кожей. Сокджин продолжал тихо, но чётко: — Я — незаконный сын. Наследник по крови, которого никто не признаёт. А ты — следующий законный наследник в линии ватиканской семьи. Поэтому на той встрече с миланскими хотели убить именно тебя. Миланские работают на моего отца. Они получили приказ устранить тебя, чтобы расчистить путь. А я… я был там, чтобы прикрывать. Не тебя лично. Я прикрывал интересы Ватикана. Но когда увидел, что пуля летит в тебя… я выстрелил. Потому что если ты умрёшь сейчас — всё рухнет быстрее, чем я успею умереть сам. Он замолчал. В камине треснуло полено, искры взлетели вверх. Намджун долго смотрел на него. Гнев, шок, недоверие — всё смешалось в его взгляде. Он медленно опустился обратно в кресло, провёл рукой по лицу. — Ты… сын Папы. И при этом носишь значок ватикана . И умираешь от бешенства, которым тебя заразили по его приказу. Сокджин слабо улыбнулся уголком губ. — Ирония, да? Намджун не улыбнулся в ответ. Он смотрел на огонь, но мысли его были далеко — в прошлом, где убили его отца, и в будущем, где через два года этот человек, сидящий напротив, перестанет дышать. — Почему ты не сказал раньше? — Потому что я всё ещё решаю, — тихо ответил Сокджин. — Можно ли тебе доверять всю правду. Или лучше оставить тебя в неведении и умереть спокойно. Намджун повернул голову и посмотрел ему в глаза. В его взгляде уже не было только ярости. Там было что-то новое — тяжёлое, острое, почти болезненное. — Ты уже сказал слишком много, чтобы останавливаться. Сокджин закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. — Знаю. Поэтому и сказал. Огонь в камине продолжал гореть, но в комнате вдруг стало намного холоднее. Намджун сидел неподвижно, уставившись в огонь. Слова Сокджина всё ещё висели в воздухе, как дым от выстрела. Прошлый Папа — его отец. Человек, которого он едва помнил по детским фотографиям и рассказам матери. Человек, которого, по официальной версии, «убили враги Церкви». А на самом деле — убил отец Сокджина. Ради власти. Ради контроля над всем этим грязным переплетением мафии и Ватикана. Намджун медленно покачал головой. Голос вышел хриплым: — Нет. Он встал, сделал несколько шагов к камину и упёрся руками в каминную полку. Пламя отражалось в его глазах. — Нет, Сокджин. Этого не может быть. Мой отец… он был кардиналом. Он не был Папой. Это… это бред. Ты просто хочешь меня запутать. Или сам запутался в своих тайнах. Сокджин смотрел на него спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что вывалил такую бомбу. — Я не путаю. Документы существуют. ДНК-тесты тоже. Твой отец был предыдущим Папой. А мой — убил его. И заодно твоего отца. Чтобы сесть на его место. Чтобы контролировать всё. Намджун резко повернулся. В его взгляде кипела ярость, смешанная с чем-то, что он сам не хотел признавать. — А ты… ты через два года умрёшь от бешенства. И говоришь мне это так, будто рассказываешь, что завтра будет дождь. Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться. — Мне должно быть плевать. Ты — оружие. Снайпер. Инструмент. Я забрал тебя сюда, чтобы использовать. Чтобы ты работал на меня. А не… не для того, чтобы слушать, как ты спокойно говоришь о своей смерти. Но ему было не плевать. За эти две недели, пока Сокджин жил в его доме, что-то изменилось. Намджун замечал это каждый день и каждый раз загонял это чувство глубже. Он замечал, как Сокджин тихо смеётся над шутками Юнги. Как аккуратно раскладывает свои витамины по утрам. Как смотрит в окно, когда думает, что его никто не видит — с этой мягкой, немного грустной улыбкой. Как двигаются его пухлые губы, когда он читает вслух отрывки из книги. Намджун хотел поцеловать эти губы. Хотел прижать Сокджина к себе, почувствовать тепло его тела, несмотря на все переломы и повязки. Хотел опустить его на этот самый диван, снять с него одежду медленно, осторожно, чтобы не задеть больные рёбра, и продолжить то, что начнётся с поцелуя — глубоко, жадно, до тех пор, пока оба не забудут обо всём: о Папах, о бешенстве, о мафии. Но он не был уверен. Сокджин никогда не смотрел на него так. Никогда не касался дольше необходимого. Никогда не намекал. Он был вежливым, немного отстранённым, иногда поддразнивал… но ничего больше. Намджун сжал челюсти и отвернулся обратно к огню. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он резко. — Завтра поговорим. Он уже сделал шаг к двери, когда тихий голос Сокджина остановил его: — Намджун. Намджун замер. Сокджин смотрел на него. В карих глазах отражался огонь камина. Голос был тихим, но в нём впервые за всё время прозвучала настоящая дрожь. — Я тоже… не должен был в тебя влюбляться. Намджун резко повернулся. Сокджин сидел в кресле, слегка наклонившись вперёд, здоровая рука сжимала подлокотник. — За эти две недели… я каждый вечер думал, как было бы, если бы я не был обречён. Если бы мог остаться здесь дольше. Если бы мог… позволить себе хотеть тебя. По-настоящему. А не просто смотреть, как ты пьёшь виски и молчишь. Он слабо улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Я знаю, что ты тоже смотришь. Я видел. Ты думаешь, что я не замечаю. Но я замечаю. И мне… тоже хочется. Чтобы ты меня поцеловал. Прямо сейчас. Чтобы забыл на минуту, что я умру через два года. Чтобы мы оба забыли. Намджун стоял неподвижно. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно по всей комнате. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился прямо перед креслом Сокджина. — Ты серьёзно? — спросил он низко, почти шёпотом. — Или это просто потому, что тебе осталось мало времени? Сокджин поднял на него глаза. В них не было игры. — Я серьёзно. Уже давно. Просто боялся сказать. Потому что… ну, посмотри на меня. Сломанный, умирающий, с кучей тайн. А ты — дон. Дракон. Тебе не нужны такие проблемы. Намджун медленно опустился на корточки перед креслом, чтобы их лица оказались на одном уровне. Его рука осторожно, почти боязливо, коснулась щеки Сокджина — той, где фингал уже почти сошёл. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал он тихо, голос хриплый. — Прямо здесь. На этом диване. И не останавливаться. Но если ты… Сокджин не дал ему договорить. Он слегка наклонился вперёд, преодолевая расстояние между ними, и мягко прижался своими пухлыми губами к губам Намджуна. Поцелуй вышел осторожным — из-за боли в рёбрах, из-за аппарата на ноге, из-за всего того, что висело между ними. Но в нём было столько тепла и настоящего желания, что Намджун на секунду забыл, как дышать. Когда они отстранились, Сокджин тихо прошептал, касаясь лбом лба Намджуна: — Я тоже влюбился в тебя, Намджун. И мне очень страшно, что это всё, что у нас будет. Намджун закрыл глаза и провёл большим пальцем по нижней губе Сокджина. — Тогда давай хотя бы эти два года сделаем так, чтобы не жалеть. Огонь в камине продолжал гореть, освещая двух мужчин, которые только что признались в том, чего оба боялись больше всего. Поцелуй, начавшийся у кресла, не закончился там. Намджун осторожно, но уверенно поднял Сокджина на руки. Тот тихо ахнул от неожиданности, но обвил руками шею Намджуна, стараясь не задеть больные рёбра. Аппарат Илизарова слегка звякнул, когда Намджун нёс его через гостиную к большому мягкому дивану у камина. — Я не сломаюсь, — прошептал Сокджин ему в шею, хотя голос слегка дрожал. — Знаю, — ответил Намджун низко. — Но сегодня я буду очень осторожен. Он уложил Сокджина на диван так, чтобы повреждённая нога лежала удобно, слегка согнутая и опиралась на подушки. Сам опустился рядом, нависая над ним, но не придавливая. Огонь камина золотил кожу и отбрасывал тёплые блики на их лица. Намджун снова поцеловал его — медленно, глубоко, словно пробовал на вкус. Губы Сокджина были мягкими, пухлыми, чуть припухшими после предыдущих поцелуев. Когда Намджун слегка прикусил нижнюю губу, Сокджин тихо застонал, и этот звук прошёл по телу Намджуна электрическим разрядом. — Ты такой красивый… — прошептал Намджун, целуя уголок его губ, потом скулу, потом шею. — Даже с этими синяками. Даже с этим аппаратом. Руки Намджуна скользнули под тонкую футболку Сокджина. Пальцы осторожно прошлись по животу, обходя тугую повязку на рёбрах. Кожа была горячей, гладкой. Когда Намджун провёл большим пальцем по соску, Сокджин выгнулся и тихо всхлипнул. — Намджун… я… я никогда… — голос Сокджина дрогнул, он отвёл взгляд, внезапно смутившись. — Я девственник. Намджун замер на секунду, потом мягко повернул его лицо к себе и поцеловал в губы — нежно, успокаивающе. — Тогда я буду ещё медленнее. Скажи мне сразу, если будет больно или страшно. Хорошо? Сокджин кивнул, глаза блестели в свете камина. Намджун продолжал целовать его — шею, ключицы, грудь. Каждый поцелуй сопровождался лёгкими касаниями пальцев. Он не торопился. Когда рука Намджуна наконец скользнула ниже, под пояс спортивных штанов Сокджина, тот напрягся, но не отстранился. Намджун обхватил его уже твёрдый член, начал медленно двигать рукой — вверх-вниз, легко, почти невесомо. Сокджин задыхался, пальцы вцепились в рубашку Намджуна. — Так хорошо? — тихо спросил Намджун, целуя его в висок. — Д-да… очень… — выдохнул Сокджин. Намджун продолжал ласкать его рукой, пока дыхание Сокджина не стало прерывистым. Только тогда он осторожно стянул с него штаны вместе с бельём, оставив полностью обнажённым. Сам разделся быстро, но аккуратно, бросив одежду на пол. Он снова лёг рядом, теперь полностью голый. Их тела соприкоснулись — горячая кожа к горячей коже. Намджун взял бутылочку с лубрикантом, которую всегда держал в ящике рядом с диваном, и щедро смазал пальцы. — Расслабься для меня, — прошептал он, целуя Сокджина в губы. Первый палец вошёл медленно, очень медленно. Сокджин напрягся, тихо зашипел, но Намджун тут же замер, целуя его в шею и шепча успокаивающие слова: — Дыши… вот так… ты молодец. Я не буду торопить. Через несколько минут Сокджин начал расслабляться. Второй палец вошёл легче. Намджун двигался осторожно, круговыми движениями, разминая, ища ту самую точку. Когда он нашёл её, Сокджин резко выгнулся и громко застонал — звук был таким сладким, что Намджун едва сдержался. — Здесь? — спросил он хрипло. — Да… боже, да… Намджун продолжал работать пальцами, пока Сокджин не начал двигаться навстречу сам, несмотря на боль в рёбрах. Только тогда он убрал руку, быстро смазал себя и осторожно устроился между ног Сокджина. — Смотри на меня, — тихо попросил Намджун. Их взгляды встретились. Намджун начал входить очень медленно. Головка члена раздвинула тесные кольца мышц. Сокджин закусил губу, дыхание сбилось, но он не отвёл глаз. Намджун остановился, когда вошёл наполовину, давая привыкнуть. — Ты такой тесный… такой горячий… — прошептал он, целуя Сокджина в губы. — Я внутри тебя, малыш… Сокджин тихо всхлипнул, но кивнул, разрешая продолжать. Намджун вошёл до конца — медленно, но уверенно. Когда он полностью оказался внутри, оба замерли, тяжело дыша. Ощущение было невероятным: тесно, горячо, идеально. Они начали двигаться. Поза была удобной — Сокджин лежал на спине, нога в аппарате покоилась на подушках сбоку, вторая нога слегка согнута и лежала на бедре Намджуна. Намджун двигался глубоко, но не резко — длинными, плавными толчками, каждый раз задевая ту самую точку внутри. Сокджин стонал тихо, но сладко. Его руки скользили по спине Намджуна, пальцы вцеплялись в плечи. Намджун целовал его постоянно — в губы, в шею, в грудь — и шептал: — Ты такой красивый… чувствуешь меня? Я весь в тебе… ты мой… Когда ритм стал чуть быстрее, но всё ещё бережным, Сокджин начал дрожать. Его член тёрся между их животами. — Намджун… я… я близко… — Кончай для меня, — хрипло прошептал Намджун, ускоряя движения. — Я хочу видеть, как ты кончаешь, пока я внутри тебя. Сокджин кончил первым — сильно, с громким стоном, выгнувшись дугой. Горячее семя разлилось между их телами. Намджун последовал за ним через несколько толчков — глубоко зарылся лицом в шею Сокджина и тихо, протяжно застонал, заполняя его собой. Они лежали, тяжело дыша. Намджун не спешил выходить, просто обнимал Сокджина, целуя его в висок, в мокрый от пота висок. — Ты в порядке? — тихо спросил он. Сокджин слабо улыбнулся, всё ещё дрожа. — Более чем… Это было… невероятно. Намджун осторожно вышел из него, но не отстранился. Он притянул Сокджина ближе, укрыв их обоих мягким пледом. Огонь в камине уже почти догорал, оставляя только тёплые угли. — Я не дам тебе просто так умереть через два года, — прошептал Намджун ему в волосы. — Мы что-нибудь придумаем. А пока… оставайся со мной. Здесь. Вот так. Сокджин закрыл глаза и уткнулся носом в шею Намджуна. — Хорошо… я остаюсь. В комнате было тихо. Только треск догорающих углей и тихое, ровное дыхание двух мужчин, которые только что нашли друг друга в самом невозможном месте и времени. Утро после той ночи пришло мягкое и тёплое. Намджун проснулся первым. Сокджин спал рядом, свернувшись калачиком под одеялом, лицом к нему. Аппарат на ноге немного выпирал, но это уже не мешало. Намджун несколько минут просто смотрел на него: на слегка припухшие губы, на длинные ресницы, на мирное выражение лица. Потом осторожно встал, принёс одежду Сокджина и начал помогать ему одеваться. Всё делал медленно и аккуратно. — Подними руки, — тихо сказал он, натягивая на Сокджина мягкую чёрную футболку. Сокджин послушно поднял руки, морщась только когда задевало рёбра. Намджун поправил ворот, потом помог надеть свободные штаны, осторожно пропуская ткань через аппарат Илизарова. — Я могу и сам, — пробормотал Сокджин, но без особого протеста. Ему явно нравилось, когда Намджун так заботливо возился с ним. — Знаю. Но мне хочется, — просто ответил Намджун и поцеловал его в висок. После этого они перешли в спальню Намджуна на втором этаже. Большая кровать с тёмным бельём теперь официально стала их общей. Сокджин лёг первым, а Намджун устроился рядом, притянув его к себе. Сокджин уткнулся носом ему в шею и тихо вздохнул от удовольствия. — А Юнги нас не видел? — вдруг спросил он сонным голосом. Намджун тихо засмеялся, поглаживая его по спине. — Нет, не видел. Он приходил вечером, но мы уже были в гостиной. А потом он уехал по делам. Спокойно спи. — Хорошо… — прошептал Сокджин и почти сразу провалился в сон. Намджун ещё долго лежал без сна. Он не радовался тому, что у Джина осталось всего два года. Это всё ещё жгло внутри тяжёлым комом. Но сейчас, держа в объятиях тёплое, живое тело, он впервые за долгое время почувствовал простое, тихое счастье. «Можно быть счастливым, — подумал он. — Хотя бы сейчас. Хотя бы так». Следующие дни прошли в странном, но приятном ритме. Они старательно скрывали свои отношения при Юнги. Когда тот был рядом, между Намджуном и Сокджином было только вежливое расстояние: короткие взгляды, нейтральные фразы, никаких касаний. Хотя Юнги, казалось, было абсолютно плевать на ориентацию босса — он вообще редко лез в личную жизнь. Но стоило Юнги выйти из комнаты или уехать по делам, как всё менялось. Они то и дело чмокались — быстро, украдкой, как подростки. На кухне, когда Сокджин стоял у стола и пил витамины. В коридоре, когда Намджун проходил мимо. У камина по вечерам. Иногда Намджун просто прижимал Сокджина к стене и целовал долго, глубоко, пока оба не начинали тяжело дышать. — Мы как семнадцатилетние, — смеялся Сокджин однажды, когда Намджун отстранился с блестящими глазами. — И пусть, — отвечал Намджун и снова тянулся к его губам. В один из вечеров Намджун сидел в кабинете и решал дела по порту. Сокджин зашёл якобы «просто посмотреть», но через минуту уже сидел у Намджуна на коленях. Они целовались — медленно, лениво, Намджун держал его за талию, а Сокджин запускал пальцы ему в волосы. Никто из них не услышал, как открылась дверь. — Голубки, — раздался сухой, чуть насмешливый голос Юнги. Сокджин дёрнулся так резко, что чуть не свалился с колен Намджуна. Он мгновенно покраснел до ушей и попытался слезть, но Намджун только крепче обхватил его за талию, не давая встать. — Юнги, — спокойно сказал Намджун, хотя в уголках губ играла улыбка. — Ты рано вернулся. Юнги стоял в дверях, скрестив руки, и смотрел на них с лёгкой ухмылкой. — Я стучал. Два раза. Видимо, вы были очень заняты. Сокджин закрыл лицо руками и простонал: — Ничего не было. — Конечно, — Юнги приподнял бровь. — Просто два взрослых мужика сидели нос к носу и изучали друг друга на вкус. Понятно. Намджун не выдержал и тихо рассмеялся, прижимаясь лбом к плечу Сокджина. — Ладно, ты нас спалил. Доволен? — Более чем, — Юнги пожал плечами. — Мне плевать, кого ты трахаешь, hyung. Главное, чтобы это не мешало делам. А ты, Призрак, — он кивнул на Сокджина, — мог бы хотя бы не краснеть, как школьница. Выглядит подозрительно мило. Сокджин опустил руки и посмотрел на Юнги с притворным возмущением: — Я не краснею! — Ты сейчас цвета спелого помидора, — спокойно ответил Юнги и повернулся к двери. — Ладно, целуйтесь дальше. Я пойду сделаю кофе. И да, дверь в следующий раз закрывайте на замок. Когда Юнги вышел, Сокджин уткнулся лицом в шею Намджуна и тихо застонал от стыда. — Боже… мы как два идиота… Намджун обнял его крепче, всё ещё улыбаясь, и поцеловал в макушку. — Пусть. Мне нравится быть с тобой идиотом. Сокджин поднял голову, посмотрел на него долгим взглядом и мягко улыбнулся. — Мне тоже. Они снова потянулись друг к другу — уже без спешки и без страха, что их кто-то увидит. За дверью кабинета Юнги, наливая себе кофе, только покачал головой с лёгкой улыбкой. — Голубки, — тихо пробормотал он себе под нос. — Совсем с ума посходили. Прошла ещё одна неделя. Особняк постепенно привык к новому ритму: по утрам Сокджин медленно ходил по саду на костылях, Намджун иногда присоединялся к нему, держась чуть в стороне, но всегда рядом. Юнги делал вид, что ничего не замечает, хотя уже пару раз нарочно громко стучал в дверь кабинета, прежде чем войти. В один из прохладных октябрьских вечеров в особняк приехал гость. Чёрный Audi остановился у главного входа. Из машины вышел невысокий, изящный парень с платиновыми волосами и мягкой, почти ангельской улыбкой. Park Jimin. Старый знакомый Намджуна ещё со времён, когда тот только входил в дела семьи. Чимин был одним из лучших хакеров и специалистов по «тихим» операциям на всём полуострове. Если нужно было достать информацию, которую никто не должен был найти — звали его. Намджун встретил его в холле. Они обнялись по-мужски, коротко и крепко. — Рад тебя видеть, hyung, — улыбнулся Чимин. Голос у него был мягкий, почти сладкий. — Слышал, у тебя проблемы с Ватиканом и миланскими. Рассказывай, что нужно. Они прошли в кабинет. Сокджин уже сидел там в кресле, нога лежала на пуфике. Юнги стоял у окна, скрестив руки на груди. Как только Чимин вошёл, Юнги резко напрягся. Его взгляд стал тяжёлым, почти хищным — точно так же, как он смотрел на Сокджина в первые дни, когда тот только появился в доме. Только теперь в этом взгляде было что-то ещё… более острое. Чимин заметил это сразу. Он повернулся к Юнги, улыбнулся ещё шире и слегка наклонил голову. — Min Yoongi, верно? Давно о тебе слышала. Приятно познакомиться. Юнги только сухо кивнул. — Взаимно. Намджун и Сокджин переглянулись. Сокджин прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Намджун тоже еле сдерживал улыбку. Пока они обсуждали дело — как подобраться к отцу Сокджина, нынешнему Папе, — Юнги не отводил глаз от Чимина. Он смотрел на его тонкие пальцы, на то, как тот мягко улыбается, когда объясняет схему взлома, на миниатюрную фигуру в дорогом чёрном свитере. Смотрел так, будто Чимин был костью, а он — голодным псом. — Я могу пробить все закрытые каналы Ватикана, — спокойно говорил Чимин. — Но напрямую к нему не подобраться. Он окружён тремя кольцами защиты. Плюс миланские сейчас как собаки на цепи. Если мы полезем в лоб — нас сожрут. Юнги фыркнул. — Отношения — это вообще херня, — вдруг заявил он ни с того ни с сего, глядя в сторону. — Особенно когда один из вас умирает через два года, а второй — дон, которому некогда нянчиться. Лучше сосредоточиться на деле. Намджун и Сокджин одновременно прыснули. Сокджин даже прикрыл рот рукой. Чимин повернулся к Юнги с мягкой, но очень красноречивой улыбкой. — Ты всегда такой милый, когда нервничаешь? Юнги резко покраснел. — Я не нервничаю. И я не гей. — Конечно, — Чимин пожал плечами, но глаза смеялись. — Просто смотришь на меня так, будто хочешь меня или съесть, или оттрахать. Я пока не понял, что именно. — Я не… — начал Юнги и осёкся. Сокджин уже не выдержал и тихо засмеялся, уткнувшись лицом в плечо Намджуна. Намджун тоже улыбался, обнимая его за талию. — Юнги, расслабься, — сказал Намджун. — Чимин здесь, чтобы помочь. А не чтобы ты на него пялился, как голодный волк. — Я не пялюсь, — буркнул Юнги и отвернулся к окну, но уши у него были красные. Чимин подошёл ближе и мягко, почти нежно положил руку Юнги на плечо. — Я не кусаюсь, знаешь? Хотя… могу, если попросишь. Юнги дёрнулся, как от тока, но руку не сбросил. Только пробормотал себе под нос: — Отношения — херня… Чимин только тихо рассмеялся и вернулся к столу. Пока они продолжали обсуждать планы, стало ясно: напрямую до отца Сокджина не добраться. Тот ненавидел и Намджуна, и собственного сына с одинаковой силой. Любая попытка открытого контакта означала немедленную войну, в которой их просто раздавят. Нужно было действовать хитрее — через слабые звенья, через старые связи, через деньги и компромат. Когда встреча закончилась и Чимин ушёл готовить первую партию данных, Юнги остался в кабинете последним. Намджун посмотрел на него с лёгкой ухмылкой. — Ну что, «не гей»? — Заткнись, — буркнул Юнги, но без злости. — Он просто… слишком милый. И миниатюрный. И… ладно, похер. Сокджин, сидевший рядом, тихо хихикнул. — Он может дать тебе пизды, если что. Не смотри, что маленький. Я видел, как он однажды вырубил двух здоровых мужиков за три секунды. Юнги только тяжело вздохнул и направился к двери. — Я пошёл работать. А вы… продолжайте своих голубков. Когда дверь закрылась, Намджун притянул Сокджина к себе и поцеловал его в висок. — Дела идут медленно, — тихо сказал он. — Но мы не сдадимся. Сокджин кивнул, прижимаясь ближе. — Знаю. Главное — чтобы ты был рядом. Пока я ещё могу быть рядом с тобой. Намджун ничего не ответил. Просто крепче обнял его, чувствуя, как внутри снова поднимается та самая смесь счастья и горькой боли. А где-то в коридоре Юнги стоял, прислонившись к стене, и тихо бормотал себе под нос: — Отношения — херня… блять. Но улыбка на его лице говорила совсем другое. Прошла ещё одна счастливая неделя. Дни в особняке текли тихо и тепло, словно кто-то подарил им маленький кусочек спокойствия перед бурей. Сокджин уже лучше передвигался: костыли почти не нужны, он ходил с лёгкой хромотой, опираясь на трость. Аппарат Илизарова всё ещё стоял на ноге, но боли почти не было. Ночи же были совсем другими. Каждый вечер они запирали дверь спальни Намджуна, и мир снаружи переставал существовать. Намджун был невероятно внимательным и нежным: он знал каждую чувствительную точку на теле Сокджина, знал, как прикасаться, чтобы не задеть рёбра, как целовать, чтобы тот тихо стонал ему в губы. Сокджин же учился отвечать — сначала робко, потом всё смелее. Их ночи были долгими, жаркими и очень чувственными. После секса они лежали, переплетаясь телами, и Сокджин иногда шептал Намджуну глупые шутки, от которых тот тихо смеялся в его волосы. Днём всё было почти как раньше. Юнги и Чимин работали в паре почти без перерыва. Они сидели в кабинете часами: Чимин с ноутбуком на коленях, Юнги с папками и картами. Юнги всё ещё бурчал «отношения — херня», но теперь он краснел каждый раз, когда Чимин наклонялся к нему слишком близко или случайно касался его руки. Намджун и Сокджин иногда переглядывались и тихо посмеивались над ними, как два заговорщика. Всё было хорошо. Слишком хорошо. Всё рухнуло в один миг. Вечером, когда солнце уже садилось за холмы, на защищённый телефон Намджуна пришло сообщение от неизвестного номера. «Сегодня в 21:00. Старый склад на via della Magliana, 47. Приезжай один. Подпись: Твой тесть.» Намджун прочитал сообщение дважды. Потом молча показал телефон Сокджину. Сокджин побледнел. — Это он. Мой отец. Они решили ехать втроём: Намджун, Сокджин и Юнги. Чимин остался в особняке — следить за камерами и быть на связи. Сокджин настоял на оружии. Намджун разрешил только два кинжала и один компактный пистолет Glock 26 — больше ничего. «Не хочу, чтобы ты тащил снайперку с больной ногой», — сказал он твёрдо. В 20:50 чёрный бронированный Mercedes подъехал к заброшенному складу на окраине Рима. Место было мрачное: ржавые контейнеры, разбитые окна, тусклый свет единственного работающего фонаря. Они вышли втроём. Сокджин шёл чуть позади, опираясь на трость, но спина была прямой. Под курткой — два кинжала в ножнах и пистолет в кобуре на пояснице. Намджун шёл первым, Юнги — чуть сбоку, рука в кармане на рукояти пистолета. Внутри склада их уже ждали. Посреди пустого помещения стоял один-единственный стул. На нём сидел мужчина лет шестидесяти в дорогом чёрном пальто. Лицо строгое, глаза холодные, почти ледяные. Рядом с ним — четверо вооружённых охранников. Отец Сокджина — Его Святейшество Папа Римский — смотрел на них без всякого выражения. — Намджун. Сокджин, — произнёс он ровным голосом. — Я слышал, вы очень счастливы в последнее время. Намджун остановился в десяти шагах от него. — Кто слил информацию? — спросил он прямо. Папа медленно улыбнулся. Улыбка была неприятной, почти змеиной. — Неважно, кто. Важно, что я знаю. Мой незаконнорожденный сын трахается с драконом ватиканской семьи. С человеком, чей отец я убил своими руками. И вы оба… улыбаетесь. Вам действительно так радостно? Вам весело знать, что через два года мой сын сдохнет от бешенства, которое я ему подарил? Или вы просто решили потрахаться напоследок, пока он ещё может стоять на ногах? Сокджин сделал шаг вперёд. Голос его был тихим, но твёрдым: — Ты всегда меня ненавидел. Зачем теперь притворяться, что тебе есть дело до того, с кем я сплю? Отец посмотрел на него с презрением. — Дело не в тебе. Дело в том, что ты — моя кровь. И ты позоришь меня. Позоришь Церковь. Позоришь всё, что я строил. А ты, — он перевёл взгляд на Намджуна, — ты должен был умереть на той встрече. Но этот ублюдок тебя спас. Теперь вы двое думаете, что можете быть вместе? Смешно. Юнги стоял молча, но его глаза опасно сузились. Он уже просчитывал, сколько выстрелов понадобится, чтобы убрать охрану. Намджун сделал ещё один шаг вперёд. Голос его был холодным и тяжёлым, как всегда, когда он говорил как дон: — Ты пришёл сюда, чтобы угрожать? Или просто позлиться, что твой сын выбрал меня, а не тебя? Папа встал со стула. Его пальто распахнулось, показывая белый воротничок под ним. — Я пришёл сказать одно. Если вы продолжите это… «счастье», я уничтожу вас обоих. Не сразу. Медленно. Сначала я заберу всё, что у тебя есть, Намджун. Потом я сделаю так, что твой Призрак будет умирать долго и мучительно. А ты будешь смотреть. Сокджин тихо, но отчётливо произнёс: — Ты уже однажды пытался меня убить. Не получилось. Не получится и сейчас. Отец посмотрел на него с холодной яростью. — Тогда наслаждайтесь своими последними счастливыми неделями. Потому что скоро их не будет. Он кивнул своим людям, и вся группа начала отступать к заднему выходу склада. Намджун, Сокджин и Юнги остались стоять посреди пустого помещения. Воздух был тяжёлым от напряжения. Когда дверь за отцом Сокджина закрылась, Сокджин тихо выдохнул и опёрся на трость сильнее. — Он знает, — прошептал он. — И он в ярости. Намджун повернулся к нему, взял его за подбородок и мягко поцеловал — коротко, но твёрдо. — Пусть злится. Мы не остановимся. Юнги только тяжело вздохнул и проверил пистолет. — Нужно возвращаться. Чимин уже ждёт отчёт. И… да, голубки, в машине можете продолжать целоваться. Я отвернусь. Сокджин слабо улыбнулся, несмотря на напряжение. Они вышли из склада в ночь. Счастливая неделя закончилась. Начиналась война. После встречи на складе Намджун не терял времени. Он сразу усилил меры безопасности: дополнительные люди на периметре виллы, новые камеры с тепловизорами, два снайпера на крыше (не Сокджин — ему пока было нельзя), бронемашины вместо обычных Mercedes. Юнги и Чимин работали круглосуточно, проверяя все возможные утечки. Чимин даже внедрил дополнительный слой шифрования для всех внутренних коммуникаций. Сокджин пытался шутить, что теперь он живёт в настоящей крепости, но в глазах у него была усталость. Намджун каждый вечер крепче прижимал его к себе в постели, словно боялся, что кто-то заберёт его прямо из объятий. Но помогло ли это? Через неделю пришло новое сообщение. То же место — старый склад на via della Magliana. «Приезжайте втроём. Без глупостей. Подпись: Твой тесть.» Они снова поехали втроём. Сокджин взял те же два кинжала и пистолет. Намджун снова хотел запретить большее оружие — и снова не смог отказать, когда увидел решимость в глазах Сокджина. Когда они вошли в склад, там уже ждали. Отец Сокджина стоял в центре, как и в прошлый раз. Рядом с ним — Hoseok, спокойный и собранный, в тёмном костюме. Ещё двое крепких охранников чуть позади. Хосок коротко кивнул Сокджину — почти незаметно, но с теплом в глазах. Тот ответил лёгким движением головы. Отец заговорил первым. Голос был ровным, почти отеческим, но под ним кипела ярость. — Намджун. Я даю тебе последний шанс сделать всё мирно. Отдай мне сына. Верни его туда, где ему место. Я заберу его, и мы разойдёмся. Никакой войны. Никаких трупов. Просто… отдай мне Ким Сокджина. Намджун стоял неподвижно, руки в карманах пальто. — Он не вещь, чтобы его «отдавать». Он сам выбирает, где быть. Сокджин сделал полшага вперёд. Его пальцы уже сжимали рукоять кинжала под курткой. Отец вздохнул, будто разочарованный ребёнок. — Ты всегда был упрямым. Даже когда я приказал тебя заразить. Даже когда ты понял, что умрёшь. А теперь ещё и трахаешься с этим драконом… Как мило. Но хватит. Отдай мне сына, Намджун. По-хорошему. Сокджин не выдержал. Всё случилось очень быстро. Он выхватил кинжал из-под куртки и с неожиданной для раненого человека скоростью бросился вперёд. Первый охранник даже не успел поднять оружие — кинжал Сокджина уже вошёл ему в плечо. Мужчина зарычал и попытался схватить Сокджина за горло. Юнги мгновенно среагировал. Он рванулся следом, выбивая пистолет из рук второго охранника и врываясь в драку. — Джин! — резко крикнул Намджун. — Стой! Но Сокджин уже не слышал. Агрессия, копившаяся месяцами — ненависть к отцу, страх смерти, отчаяние от того, что времени осталось так мало — вырвалась наружу. Он вывернулся из хватки Юнги, который пытался его удержать, и с яростным криком бросился прямо на отца. Хосок сделал шаг вперёд, чтобы вмешаться, но было поздно. Сокджин налетел на отца, как зверь. Один кинжал он потерял в драке, но второй остался в руке. Отец попытался оттолкнуть его, но Сокджин был быстрее. Он схватил отца за ворот пальто, притянул к себе и с коротким, яростным выдохом вонзил кинжал точно в сердце. Всё замерло. Отец Сокджина широко открыл глаза. Изо рта вырвался тихий, булькающий звук. Он схватился за рукоять кинжала, торчащую из груди, и медленно опустился на колени. Сокджин стоял над ним, тяжело дыша. Кровь отца уже пачкала его руки и куртку. Хосок замер в двух шагах, лицо бледное. Юнги тоже остановился, не веря своим глазам. Намджун сделал шаг вперёд, голос хриплый: — Джин… Но Сокджин не смотрел на них. Он смотрел только на отца, который медленно заваливался набок. В глазах Сокджина не было торжества. Только пустота и странная, почти детская растерянность. Отец ещё дышал. Слабо. Кровь текла изо рта. Он поднял дрожащую руку и… улыбнулся. Странной, кривой улыбкой. — Ты… всё-таки… мой сын, — прошептал он едва слышно. — Жаль… что я не успел… убить тебя раньше. Последний вдох. Тело обмякло. Склад погрузился в мёртвую тишину. Сокджин стоял неподвижно, глядя на окровавленный кинжал в своей руке. Кровь капала на бетонный пол. Намджун, Юнги и Хосок смотрели на него, не решаясь подойти. Никто не знал, что будет дальше. Время на складе остановилось. Сокджин всё ещё стоял над телом отца, глядя на кинжал в своей руке. Кровь медленно капала с лезвия на бетон. Тишина была оглушительной. Хосок первым нарушил её. Он резко вскинул пистолет и направил его прямо на Намджуна. В глазах Хосока полыхала чистая, неконтролируемая ярость — ярость человека, который только что потерял того, кому присягал. — Ты! — голос Хосока сорвался. — Это всё из-за тебя! Из-за тебя он стал таким! Юнги дёрнулся вперёд, рука уже тянулась к своему оружию, но он не успел даже снять пистолет с предохранителя. Сокджин среагировал быстрее всех. Он бросился в сторону Намджуна, толкая его плечом и закрывая своим телом. — Нет! Грохот выстрелов разорвал тишину склада. Раз. Два. Три. Три пули вошли в тело Сокджина почти одновременно. Первая попала в левое плечо, вторая — в бок, чуть выше уже сломанного ребра, третья — в бедро правой ноги, опасно близко к артерии. Сокджин дёрнулся от каждого попадания, как от сильных ударов. Его тело резко выгнулось, рот открылся в беззвучном крике. Он сделал полшага назад, но ноги подкосились. Намджун успел подхватить его, не давая упасть на холодный бетон. — Джин! — голос Намджуна сорвался. Сокджин тяжело повис на нём, голова запрокинулась. Кровь мгновенно начала пропитывать его куртку — тёмные, горячие пятна расползались по ткани. Из плеча кровь текла сильнее, из бока — медленнее, но густо, а из бедра уже образовывалась лужа на полу. Намджун опустился на колени, крепко прижимая Сокджина к себе. Одна рука поддерживала его за спину, вторая зажимала рану на боку. — Держись… держись, слышишь меня?! — Намджун говорил быстро, почти лихорадочно. — Не закрывай глаза. Смотри на меня. Сокджин, смотри на меня! Сокджин дышал коротко, прерывисто. Лицо стало мертвенно-бледным, губы дрожали. Он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался только слабый стон. Кровь уже текла у него изо рта — тонкая струйка, стекающая по подбородку. Юнги наконец выхватил пистолет и направил его на Хосока, но тот уже опустил своё оружие. Ярость в глазах Хосока сменилась ужасом, когда он понял, в кого попал. — Джин-а… — тихо выдохнул Хосок, голос дрожал. — Я не хотел… я не… — Заткнись! — рявкнул Намджун. — Юнги! Аптечка в машине! Там есть адреналин! Беги! Юнги сорвался с места и бросился к выходу. Намджун продолжал крепко держать Сокджина, прижимая его к своей груди. Кровь Сокджина уже пропитала его собственную рубашку и пальто. Он чувствовал, как она тёплая и липкая течёт между пальцами, когда он зажимал рану на боку. — Не уходи… пожалуйста, не уходи, — шептал Намджун ему в волосы. Голос был хриплым, почти сломленным. — Ты не можешь умереть вот так. Не сейчас. Мы ещё не закончили… Мы должны были быть вместе ещё два года… Сокджин, дыши… дыши для меня… Сокджин слабо моргнул. Его глаза были полуприкрыты, но он всё ещё пытался смотреть на Намджуна. Рука, испачканная кровью, слабо сжала пальто Намджуна. — Намджун… больно… — едва слышно прошептал он. — Знаю, малыш, знаю… — Намджун поцеловал его в мокрый от пота висок. — Потерпи чуть-чуть. Юнги сейчас вернётся. Мы отвезём тебя в больницу. Ты справишься. Ты всегда справляешься… Юнги влетел обратно через несколько секунд, тяжело дыша. В руках у него был большой чёрный кейс с аптечкой. — Адреналин! — крикнул он, падая на колени рядом. Намджун одной рукой продолжал зажимать рану на боку Сокджина, а второй помог Юнги достать шприц. Юнги быстро вколол адреналин прямо в бедро Сокджина — в место, где не было раны. Секунд через десять Сокджин резко дёрнулся, вдохнул глубже, глаза на мгновение открылись шире. Сердце забилось чаще, кровь начала циркулировать активнее. Это дало им несколько драгоценных минут. — Неси его в машину! — приказал Намджун Юнги. — Быстро! Вдвоём они подняли Сокджина. Тот застонал от боли, но уже не терял сознание. Намджун нёс его на руках, крепко прижимая к себе, стараясь не трясти. Кровь продолжала сочиться — из плеча, из бока, из бедра. Каждый шаг Намджуна оставлял тёмные следы на полу склада. Хосок стоял в стороне, бледный как полотно. Он не пытался остановить их. Только смотрел, как Намджун уносит Сокджина к машине. Когда они уже садились в Mercedes, Намджун бросил Хосоку через плечо холодный, полный ярости взгляд: — Если он умрёт — я убью тебя. Лично. Дверь машины захлопнулась. Юнги сел за руль и рванул с места так, что шины взвизгнули. Намджун на заднем сиденье продолжал держать Сокджина, зажимая раны руками. Кровь уже была везде — на сиденьях, на его руках, на лице. — Держись, любовь моя… — шептал Намджун, целуя Сокджина в лоб. — Мы почти приехали. Ты должен дожить до больницы. Ты должен… Сокджин слабо кивнул, дыхание было частым и поверхностным, но адреналин пока работал. Он всё ещё был в сознании. Машина мчалась по ночному Риму в сторону их частной клиники в Кастель-Гандольфо. Намджун держал его крепко, не отпуская ни на секунду, и шептал снова и снова: — Я не дам тебе умереть. Слышишь? Не дам… Кровь продолжала медленно сочиться сквозь пальцы Намджуна, оставляя горячие, липкие следы на его коже. Но Сокджин всё ещё дышал. Пока ещё дышал. Юнги гнал так, как будто за ними гналась вся итальянская полиция и мафия одновременно. Чёрный Mercedes летел по ночным улицам Рима, подрезая машины, проскакивая на красный, выезжая на встречную полосу. Шины визжали на поворотах, двигатель рычал на пределе. Юнги не говорил ни слова — только крепко сжимал руль, взгляд был сосредоточен на дороге. В зеркале заднего вида он иногда ловил отражение Намджуна и Сокджина. На заднем сиденье творился настоящий ад. Намджун сидел, прижав Сокджина к себе как можно крепче. Одна рука зажимала рану на боку, вторая — пыталась остановить кровь из плеча. Кровь была везде: на руках Намджуна, на его рубашке, на сиденье, даже на потолке машины от резких поворотов. — Быстрее, Юнги! — рычал Намджун, голос сорванный. — Он теряет слишком много крови! Сокджин дышал часто и поверхностно. Адреналин, который Юнги вколол на складе, уже начинал слабеть. Эффект был коротким — всего несколько минут мощного прилива сил, а потом организм начинал платить по счёту. Сокджин то приходил в себя, то снова проваливался в полубессознательное состояние. Его голова безвольно лежала на плече Намджуна, губы были белыми, кожа — ледяной и влажной от пота. — Намджун… — едва слышно прошептал он в какой-то момент. — Холодно… — Знаю, малыш, знаю… — Намджун прижался губами к его мокрому виску, целуя снова и снова. — Держись. Мы почти приехали. Ты не имеешь права уходить от меня. Слышишь? Не имеешь. В голове Намджуна крутилась страшная мысль, которую он старался отогнать. «Нельзя было колоть адреналин… Нельзя было так делать…» Он вспомнил, что говорил доктор Росси когда-то: при сильной кровопотере адреналин может дать короткий толчок сердцу, но потом резко ухудшить состояние — сосуды сужаются, давление скачет, кровотечение может усилиться. А у Сокджина и так было бешенство, ослабленный организм, недавние переломы… Намджун понимал, что они, возможно, только сократили ему оставшееся время. Но выбора не было. Без адреналина Сокджин мог умереть прямо в машине. — Юнги, мать твою, быстрее! — снова крикнул Намджун, когда Сокджин снова обмяк в его руках. — Он уходит! — Я и так на пределе! — огрызнулся Юнги сквозь зубы, в очередной раз подрезав фуру и вылетев на обгон. — Держи его! Не давай ему потерять сознание! Намджун сильнее прижал ладонь к ране на боку. Кровь продолжала сочиться между пальцами — тёплая, липкая, неостанавливающаяся. Он чувствовал, как сердце Сокджина бьётся неровно и слабо под его ладонью. — Сокджин… посмотри на меня, — тихо, но настойчиво сказал Намджун. — Открой глаза. Пожалуйста… открой глаза для меня. Сокджин с огромным трудом приоткрыл веки. Взгляд был мутным, но он всё-таки нашёл лицо Намджуна. — Я… здесь… — едва выдохнул он. — Не… плачь… Намджун не плакал. Но глаза у него были красные, а голос дрожал так, как никогда раньше. — Я не плачу. Я просто очень зол на тебя за то, что ты бросился под пули. Ты идиот… мой красивый идиот… Сокджин слабо улыбнулся уголком губ. Изо рта снова потекла тонкая струйка крови. Машина резко влетела на территорию частной клиники в Кастель-Гандольфо. Юнги даже не стал парковаться — он остановился прямо у входа в приёмное отделение, едва не врезавшись в бордюр. Двери клиники мгновенно распахнулись. Доктор Росси и двое медбратьев уже бежали к машине — Юнги успел предупредить их по дороге. — Травматический шок, три пулевых ранения, сильная кровопотеря! — крикнул Намджун, когда они открыли дверь. — Мы вкололи адреналин на месте! Медбратья аккуратно, но быстро вытащили Сокджина из машины. Намджун не хотел отпускать его — он шёл рядом, всё ещё держа руку на ране на боку. Сокджин был уже почти без сознания. Голова безвольно свесилась, дыхание стало совсем слабым и редким. — В операционную! Срочно! — скомандовал доктор Росси. — Группа крови, плазма, готовьте всё к переливанию! И вызовите хирурга-торокального! Намджуна остановили у дверей операционной. Он стоял в залитом кровью пальто, руки по локоть в крови Сокджина, и смотрел, как его уносят по коридору на каталке. Последнее, что он увидел перед тем, как двойные двери закрылись — бледное лицо Сокджина и капельницу, которую уже подсоединяли на ходу. Намджун остался стоять в коридоре. Один. Весь в крови. С дрожащими руками. Юнги подошёл сзади и тихо положил руку ему на плечо. Но Намджун не обернулся. Он просто смотрел на закрытые двери операционной и шептал одними губами: — Держись… пожалуйста, держись… Двери операционной захлопнулись с тяжёлым металлическим звуком. Сокджин был внутри. А Намджун остался снаружи — ждать, жить или умереть вместе с ним. Операция длилась четыре с половиной часа. Намджун просидел всё это время в коридоре клиники, не вставая с пластикового стула. Руки он так и не вымыл — кровь Сокджина уже засохла тёмными корками на коже, под ногтями, на манжетах рубашки. Он смотрел в одну точку на белой стене и молился. По-настоящему молился, хотя никогда раньше не делал этого так отчаянно. «Пожалуйста… пусть он выживет. Я отдам всё. Всё, что у меня есть. Только не забирай его сейчас. Дай мне ещё хоть немного времени с ним…» Он повторял это снова и снова, беззвучно шевеля губами. Иногда закрывал глаза и видел перед собой лицо Сокджина — улыбающееся, живое, с той мягкой ямочкой на щеке. Потом картинка сменялась на окровавленное тело в его руках, и Намджун снова начинал молиться. Юнги сидел рядом, молча. Он принёс Намджуну кофе, но тот даже не притронулся к стакану. Наконец, в начале пятого часа, двойные двери операционной открылись. Вышел главный хирург — доктор Росси. На нём всё ещё был хирургический фартук, весь в тёмно-красных разводах крови. Перчатки он уже снял и выбросил. Маска висела на шее. Лицо усталое, но спокойное. Намджун резко встал. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас выскочит из груди. — Как он? — голос Намджуна был хриплым, почти чужим. Доктор Росси снял шапочку и провёл рукой по седеющим волосам. — Мы его вытащили. Три пулевых ранения. Одна пуля прошла навылет через плечо, вторая застряла в мягких тканях бока, третья задела бедро, но, к счастью, не артерию. Мы остановили кровотечение, удалили пули, зашили всё. Состояние тяжёлое, но стабильное. Он потерял много крови, мы сделали переливание. Сейчас он в реанимации под сильными препаратами. Намджун выдохнул так, будто до этого несколько часов не дышал. — Он… выживет? — Да. По крайней мере, в ближайшие дни — точно. Но есть ещё один момент, signore Kim. Доктор посмотрел Намджуну прямо в глаза. — Без адреналина, который вы ему вкололи на месте, он бы тоже дожил до больницы. Возможно, даже в чуть лучшем состоянии. Адреналин дал ему момент жизни, заставил сердце работать сильнее, но при такой кровопотере он усилил нагрузку на сосуды и немного приблизил общее ухудшение организма. Особенно учитывая его основное заболевание… бешенство. Мы сняли ему аппарат Илизарова — кость голени уже хорошо срослась. Старое сломанное ребро тоже полностью зажило. Но общее состояние… стало заметно тяжелее. Намджун молча кивнул. Он уже знал это. Знал и ненавидел себя за тот укол. — Можно к нему? — тихо спросил он. — Пока нет. Он ещё под наркозом. Через пару часов, когда переведём в палату интенсивной терапии, я вас пущу. На пять минут. Не больше. Доктор Росси кивнул им обоим и ушёл обратно в операционную. Намджун остался стоять посреди коридора. Руки дрожали. Он медленно опустился обратно на стул и закрыл лицо ладонями, размазывая засохшую кровь по щекам. Юнги долго молчал. Потом тихо сказал: — Босс… Намджун не ответил. Юнги подошёл ближе и положил руку ему на плечо. — Теперь ты римский Папа. Намджун медленно поднял голову. В глазах было полное непонимание. — Что? — Отец Сокджина мёртв. Ты — следующий в линии. По всем старым правилам ватиканской семьи, по крови, по значку… теперь ты — глава. Ты — новый Папа. Намджун смотрел на Юнги долгим, тяжёлым взглядом. Кровь Сокджина всё ещё была у него на руках. Он ничего не ответил. Только снова опустил голову и закрыл глаза. Где-то за стеной, в реанимации, лежал Сокджин — живой, но ещё очень далеко от безопасности. А Намджун только что стал самым могущественным человеком в этой проклятой игре. Пока Сокджина держали в палате интенсивной терапии под постоянным наблюдением, Намджун не мог сидеть на месте. Через четыре часа после операции он всё-таки зашёл к нему на пять минут. Сокджин лежал бледный, подключённый к аппаратам, с кислородной маской на лице. Намджун осторожно взял его за руку, поцеловал холодные пальцы и прошептал: — Я скоро вернусь. Держись. Я должен кое-что сделать. Сокджин был ещё слишком слаб, чтобы ответить, но слегка сжал пальцы Намджуна в ответ. После этого Намджун с Юнги поехали обратно в особняк. Там он наконец смог помыться. Кровь Сокджина смылась под горячей водой, но ощущение липкости на коже осталось. Намджун долго стоял под душем, закрыв глаза, потом быстро переоделся в чистый чёрный костюм. Юнги тоже привёл себя в порядок. — В Ватикан? — коротко спросил Юнги, когда они снова сели в машину. — Да. Нужно закончить это. Они приехали в Ватикан уже глубокой ночью. К удивлению Намджуна, их не встретили пулями. Наоборот — у ворот Апостольского дворца их уже ждали несколько кардиналов и высокопоставленных членов семьи в чёрных одеждах. Новости распространялись быстро. Когда Намджун вышел из машины, его встретили сдержанными, но уважительными поклонами. — Дон Ким, — тихо сказал один из старших кардиналов. — Мы уже знаем. Намджун кивнул. — Папа Римский мёртв. Убит сегодня ночью. Теперь я занимаю его место. По крови и по праву. Никто не возразил. Никто не поднял оружия. Видимо, смерть предыдущего Папы уже была подтверждена, и цепочка преемственности сработала именно так, как должна была. Его провели внутрь. Кабинет Папы Римского (личный рабочий кабинет в Апостольском дворце) оказался невероятно красивым. Высокие потолки с фресками эпохи Возрождения, тяжёлые золотые люстры, которые сейчас горели приглушённым светом. Стены обиты тёмно-красным шёлком и украшены старинными гобеленами. Огромный резной письменный стол из тёмного дерева стоял у окна с видом на площадь Святого Петра. На столе — старинная лампа с зелёным абажуром, несколько перьевых ручек, печати и толстые кожаные папки. В воздухе витал лёгкий запах ладана, старой бумаги и дорогого дерева. За столом висел большой портрет предыдущего Папы — того самого, которого убили много лет назад. Намджун прошёл к столу и медленно сел в кресло. Оно было тяжёлым, удобным, будто создано именно для него. Юнги остался стоять у двери, давая ему пространство. Намджун начал перебирать бумаги на столе. Письма, отчёты, финансовые документы, списки имён. Он листал их почти механически, пока его взгляд не зацепился за одно письмо. Обычный белый конверт. Без печати. Адресован caporegime миланской семьи. Намджун открыл его и начал читать. Письмо было коротким, написанным аккуратным почерком предыдущего Папы. «Уважаемый Luca, по поводу Ким Сокджина. Не используйте настоящий вирус бешенства. Это слишком рискованно и может привлечь ненужное внимание врачей. Вместо этого вколите ему обычную вакцину от бешенства (инактивированную). Она вызовет похожие симптомы на начальном этапе — слабость, головные боли, лёгкую лихорадку. Заставьте его поверить, что он заражён настоящим вирусом и что жить ему осталось максимум два года. Пусть думает, что умирает. Это сломает его лучше, чем любая пуля. Когда он будет достаточно сломлен и отчаян, используйте его против Ким Намджуна. Или просто убейте — как удобнее. Сделайте всё чисто. Подпись: Его Святейшество» Намджун перечитал письмо три раза. Потом медленно опустил лист на стол. В кабинете стало очень тихо. Сокджин не был заражён бешенством. Его никогда не заражали. Ему просто вкололи вакцину и солгали. Заставили поверить, что он умирает. Чтобы сломать. Чтобы использовать. Чтобы он сам себя добил изнутри. Намджун сидел неподвижно, глядя на письмо. Пальцы слегка дрожали. Юнги, заметив перемену, тихо спросил: — Hyung… что там? Намджун поднял взгляд. В глазах горела холодная, очень опасная ярость. — Он не умирает, — тихо сказал Намджун. Голос был низким и ровным. — Джин никогда не был болен бешенством. Это была ложь. Вакцина. Они просто заставили его думать, что он умрёт через два года. Юнги замер. Намджун медленно встал из кресла Папы, сжимая письмо в руке. — Теперь я действительно римский Папа. И впервые за всю ночь на его лице появилась улыбка. Холодная. Тёмная. Полная обещания. — И я собираюсь устроить очень большой передел. Следующие дни Намджун провёл в постоянном движении. Он начал выполнять то, что должен был делать новый Папа ватиканской семьи. Утренние встречи с кардиналами, подписание документов, перераспределение территорий, тихие разговоры с теми, кто раньше работал на его предшественника. Он делал всё спокойно, методично и холодно — как настоящий дон. Никто не осмеливался возражать. Все понимали: власть сменилась. Каждый день, ближе к вечеру, он приезжал в клинику в Кастель-Гандольфо. Сокджин шёл на поправку. Раны заживали медленно, но уверенно. Он уже мог сидеть в кровати, иногда даже вставать и делать несколько шагов по палате с помощью трости. Цвет лица возвращался, хотя слабость ещё оставалась. Врачи говорили, что через неделю-две его можно будет перевести в обычную палату. Сегодня Намджун приехал позже обычного. В руках у него был большой букет белых лилий. Он знал, что Сокджин их особенно любит — однажды тот обмолвился об этом ещё в особняке, когда они сидели у камина. Когда Намджун вошёл в палату интенсивной терапии, Сокджин полулежал на кровати, опираясь на подушки. Увидев букет, он слабо улыбнулся — впервые за последние дни по-настоящему. — Лилии… — тихо сказал он. Голос всё ещё был хриплым. — Ты запомнил. Намджун подошёл, поставил цветы в вазу на тумбочке и наклонился к Сокджину. Поцеловал его мягко, но долго — в губы, потом в висок, потом снова в губы. — Как ты сегодня? — спросил он тихо. — Лучше. Уже не так кружится голова. Намджун сел на край кровати, взял Сокджина за руку и некоторое время просто молчал. Потом достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. — Мне нужно тебе кое-что сказать. И показать. Сокджин посмотрел на него вопросительно. Намджун развернул письмо и протянул ему. — Это было в кабинете твоего… бывшего отца. Адресовано миланским. Читать сам или мне прочитать? Сокджин взял письмо дрожащими пальцами. Пока он читал, его глаза постепенно расширялись. Когда он дошёл до фразы «вколите ему обычную вакцину от бешенства… заставьте его поверить, что он заражён», его дыхание сбилось. — Это… это правда? — голос Сокджина дрогнул. — Да. Ты никогда не был заражён бешенством. Тебе вкололи обычную инактивированную вакцину. Они хотели сломать тебя психологически. Чтобы ты думал, что умираешь. Чтобы ты был послушным оружием. Сокджин долго молчал. Потом тихо, почти беззвучно засмеялся — нервно, с облегчением и горечью одновременно. — Значит… я не умру через два года? — Нет, — Намджун осторожно взял его лицо в ладони. — Ты будешь жить. Долго. Со мной. Сокджин закрыл глаза. По щеке скатилась одна единственная слеза. Намджун стёр её большим пальцем и снова поцеловал его — нежно, успокаивающе. — Можно… можно я к тебе? — тихо попросил Сокджин. Намджун кивнул. Он пересел в широкое кресло для посетителей, которое стояло у окна, и осторожно помог Сокджину перебраться к нему на колени. Сокджин устроился боком, прижавшись к груди Намджуна, обхватив его руками за талию. Намджун обнял его крепко, но аккуратно, чтобы не задеть свежие швы. Они просто обнимались. Без слов. Без поцелуев. Просто потому, что теперь можно было радоваться. Потому что не нужно было считать дни до смерти. Потому что будущее вдруг снова стало длинным и возможным. Сокджин уткнулся носом в шею Намджуна и тихо прошептал: — Я так боялся… что не успею сказать тебе, как сильно тебя люблю. Намджун поцеловал его в макушку. — Теперь у тебя будет очень много времени, чтобы говорить это каждый день. В этот момент тихо открылась дверь. В палату заглянула молодая медсестра с планшетом в руках. Увидев их — Намджуна в строгом костюме, держащего Сокджина на коленях, и обоих в тихом, тёплом объятии — она на секунду замерла, потом мягко улыбнулась. — Извините… я позже зайду, — шепнула она и аккуратно закрыла дверь. Они остались одни. Ещё минут десять они просто сидели так, обнявшись. Намджун гладил Сокджина по спине, Сокджин дышал ровно и спокойно, впервые за долгое время без страха. Потом Намджун тяжело вздохнул. — Мне нужно ехать. Дела в Ватикане не ждут. Но я вернусь завтра утром. Обещаю. Сокджин неохотно кивнул и позволил Намджуну помочь ему вернуться в кровать. Перед уходом Намджун ещё раз поцеловал его — долго, глубоко, с тихой радостью. — Я люблю тебя, — сказал он, уже стоя у двери. — И я тебя, — ответил Сокджин, улыбаясь. — Иди. Римский Папа не должен опаздывать. Намджун улыбнулся в ответ и вышел из палаты. В коридоре он остановился на секунду, закрыл глаза и выдохнул. Сокджин будет жить. А значит, теперь у них действительно есть будущее. Сокджина выписали из клиники через две с половиной недели после операции. Доктор Росси сказал, что раны зажили хорошо, швы сняли, анализы в норме, и теперь главное — спокойный режим, правильное питание и лёгкие прогулки. Нога уже почти не беспокоила, только иногда ныла к вечеру. Когда чёрный Mercedes подъехал к особняку, Сокджин вышел сам, без трости. Он глубоко вдохнул прохладный осенний воздух и улыбнулся. Дом встретил его тёплым светом окон и запахом свежей выпечки — Юнги заранее распорядился, чтобы кухня приготовила любимые блюда Джина. Первые дни были по-настоящему счастливыми. Особняк снова наполнился жизнью. Они ужинали вдвоём у камина, Сокджин смеялся над глупыми историями, которые рассказывал Намджун, они смотрели старые фильмы, лежа на большом диване. По вечерам Сокджин готовил себе витамины, а Намджун иногда помогал ему, целуя в шею, пока тот считал таблетки. Было тепло, уютно и очень по-домашнему. Но потом всё изменилось. Намджун стал появляться дома всё реже. Сначала он задерживался допоздна — встречи в Ватикане, переговоры с кардиналами, разбор старых дел отца Сокджина. Потом начал уходить рано утром, когда Сокджин ещё спал. Возвращался глубокой ночью, тихо проходил в спальню, раздевался и ложился рядом, едва коснувшись губами виска Джина. Поцелуев почти не было. Обнимашек — тоже. О сексе не могло быть и речи. Намджун приходил вымотанный, с тяжёлыми глазами, иногда даже не принимал душ — просто падал в кровать и засыпал. Утром Сокджин просыпался один. Рядом лежала только записка на подушке: «Вернусь поздно. Не жди. Люблю тебя». Сокджин первое время старался держаться. «Он теперь Папа, — говорил он себе. — Это огромная ответственность. Всё только началось, нужно время. Я подожду». Он пытался быть понимающим. Готовил ужин, даже если Намджун не приходил. Оставлял свет в коридоре. Иногда писал сообщения: «Как ты там? Я скучаю». Намджун отвечал коротко: «Всё нормально. Скоро буду». Но «скоро» растягивалось на дни. Однажды вечером Сокджин сидел в гостиной у камина с книгой в руках. Часы показывали половину второго ночи. Дверь тихо открылась. Намджун вошёл, снял пальто, бросил его на спинку кресла и направился прямиком в спальню. — Намджун… — тихо позвал Сокджин. Тот остановился на полпути, повернулся. Лицо усталое, под глазами тени. — Прости, я очень поздно. Ложись спать, не жди меня. Сокджин встал, подошёл ближе. — Можно хотя бы… обнять тебя перед сном? Намджун на секунду закрыл глаза, потом кивнул. Они обнялись — коротко, почти формально. Сокджин почувствовал, как Намджун напряжён, как будто даже это прикосновение требует от него сил. — Спокойной ночи, — прошептал Намджун и поцеловал его в лоб. Быстро. Сухо. Через минуту он уже был в душе, а потом лёг в постель и почти сразу уснул, повернувшись спиной. Сокджин лежал рядом, глядя в потолок. В комнате было тепло, камин в гостиной ещё потрескивал, но внутри у него становилось всё холоднее. Он понимал. По-настоящему понимал. Намджун теперь не просто дон. Он — римский Папа. Самый влиятельный человек в их мире. На него сейчас давит вся машина Ватикана, старые долги, новые враги, передел территорий. Это не та жизнь, где можно приходить домой в семь вечера и обниматься на диване. Но всё равно было больно. Сокджин повернулся на бок, осторожно прижался спиной к спине Намджуна и тихо прошептал в темноту: — Я жду тебя… просто возвращайся иногда по-настоящему. Намджун уже спал и ничего не ответил. А Сокджин лежал с открытыми глазами и впервые за долгое время почувствовал, что даже в этом большом, тёплом особняке ему стало очень одиноко. Прошло два месяца. За это время Сокджин похудел. Не сильно, но заметно — щёки немного ввалились, под глазами появились тени. Он всё ещё улыбался, когда Намджун был дома, всё ещё готовил ему ужин (даже если тот остывал), всё ещё оставлял свет в коридоре. Но внутри становилось всё тяжелее. Любовь никуда не делась. Она просто начала болеть. Каждый раз, когда Намджун приходил за полночь, молча ложился и засыпал спиной к нему, Сокджин чувствовал, как внутри что-то тихо ломается. Он напоминал себе: «Он теперь Папа. Это огромная ноша. Он спасает нас обоих. Он работает ради нас». Закрыл собой Намджуна от пуль — и теперь готов был закрывать его от всего мира, даже от собственной боли. Но тишина в спальне стала невыносимой. Поцелуев не было уже давно. Объятий — почти не было. Секса — не было вообще. Сокджин пытался держаться. Два месяца он держался. А потом в один обычный дождливый день просто сломался. Он проснулся один, как всегда. Намджун уехал ещё до рассвета. На подушке лежала короткая записка: «Вернусь поздно. Не жди. Люблю». Сокджин долго смотрел на эти слова. Потом встал, прошёл по пустому особняку, заглянул в гостиную, где они когда-то сидели у камина, и понял: он больше не может. Он собрал вещи молча и быстро. Только самое необходимое — одежда, документы, несколько фотографий, где они были вместе. Деньги взял из своего тайника (Намджун когда-то настоял, чтобы у Сокджина всегда были свои средства). На кухонном столе он оставил записку. Почерк был ровным, но буквы чуть дрожали. «Намджун, я очень тебя люблю. Правда люблю. Но я устал ждать человека, которого почти не вижу. Ты теперь Папа. У тебя огромный мир, огромная ответственность. Я понимаю. Я правда понимаю. Просто… мне стало слишком больно быть здесь одному. Я уехал к бабушке и дедушке в Сеул. Не ищи меня сразу. Дай мне немного времени. Если захочешь — я всегда отвечу. Прости, что ухожу вот так. Но оставаться и дальше молча ломаться я тоже не могу. Твой Сокджин» Он поставил точку, положил ручку и долго смотрел на бумагу. Потом аккуратно сложил записку и оставил её на самом видном месте — рядом с вазой белых лилий, которые Намджун привозил ему неделю назад. Лилии уже начали вянуть. Сокджин вызвал такси до аэропорта Фьюмичино. Купил билет в один конец до Сеула — ближайший рейс через три часа. Оплатил картой, которую ему когда-то дал Намджун «на всякий случай». Когда самолёт взлетел и Рим остался далеко внизу, Сокджин прижался лбом к иллюминатору и тихо заплакал. Беззвучно. Просто слёзы текли по щекам, пока он смотрел на облака. А в это время в особняке… Намджун вернулся глубокой ночью — в половине третьего. Он был вымотан до предела: длинный день переговоров, два предательства внутри семьи, которые пришлось срочно решать. Он вошёл в дом, снял пальто, прошёл на кухню выпить воды… и увидел записку. Сначала он просто прочитал её. Потом перечитал ещё раз. А потом медленно опустился на стул, словно ноги перестали его держать. Руки дрожали. Он сжал записку так сильно, что бумага начала рваться по краям. Слёзы пришли неожиданно — горячие, злые, беспомощные. Намджун никогда не плакал. Даже когда хоронил отца, даже когда думал, что Сокджин умрёт на операционном столе. А сейчас сидел один на кухне, в пустом особняке, и плакал, прижимая к груди смятую записку. — Идиот… — прошептал он дрожащим голосом. — Какой же я идиот… Он достал телефон и набрал номер Сокджина. «Абонент временно недоступен». Намджун посмотрел на время. Самолёт уже был в воздухе. Джин летел в Сеул. Намджун закрыл лицо руками и тихо, тяжело всхлипнул. Дом был тёплым. Но без Сокджина он вдруг стал невыносимо холодным.

***

Самолёт приземлился в Инчхоне ранним утром. Сокджин взял только небольшой чемодан и вышел из аэропорта, вдыхая холодный корейский воздух. После итальянской осени сеульский ноябрь казался особенно свежим и резким. Он поймал такси и назвал адрес небольшого района в районе Сонпхэ-дон, где до сих пор жили его бабушка и дедушка. Когда он позвонил в дверь старой квартиры на третьем этаже, сердце стучало как бешеное. Дверь открыла бабушка — маленькая, седая, в цветастом фартуке. Увидев внука, она сначала замерла, потом ахнула и тут же обняла его так крепко, как только могла. — Сокджин-а! О боже, мой мальчик! Ты приехал… без предупреждения! Что случилось?! Из кухни вышел дедушка — крепкий пожилой мужчина с седыми усами и строгим лицом. Увидев внука, он тоже широко улыбнулся, хотя и попытался это скрыть. — А ну-ка иди сюда, оболтус! Они обнялись втроём прямо в коридоре. Сокджин вдруг почувствовал, как напряжение последних месяцев немного отпустило. Вечером они поужинали вместе. Бабушка приготовила его любимые блюда: кимчи ччигэ, ттокпокки и жареную рыбу. Сокджин ел медленно, наслаждаясь знакомыми вкусами. Когда ужин закончился и они перешли к чаю, Сокджин наконец рассказал всё. Он говорил долго. Про Италию, про мафию, про Намджуна, про то, как закрыл его собой от пуль, про то, как Намджун стал Папой… и про то, как постепенно остался совсем один в огромном особняке. Бабушка слушала молча, иногда гладя его по руке. Дедушка хмурился всё сильнее. Когда Сокджин закончил, дедушка тяжело вздохнул и стукнул ладонью по столу. — Этот чёртов Ким Намджун… Нет, подожди, как его там по-итальянски звали? Дракон? Тьфу! Важная шишка, понимаешь ли! Папа римский выискался! А мой внук для него — что? Игрушка, которую можно бросить, когда стало жарко? Я всегда говорил, что эти мафиозные дела до добра не доведут! — Дедушка… — тихо попытался вставить Сокджин. — Молчи! — дедушка продолжал ворчать. — Я этому Намджуну лично шею сверну, если он ещё раз тебя обидит! Прилетит сюда — я ему первый тхэгукки в морду суну! Важная персона, видите ли… Бабушка толкнула деда локтем в бок довольно сильно. — Хватит уже, старик! — строго сказала она. — Ребёнок и так настрадался, а ты тут ещё материшься. Чонгук, успокойся. (Дедушку действительно звали Чонгук — Ким Чонгук, а бабушку — Ким Ынхи.) Дедушка Чонгук только фыркнул, но замолчал, хотя ещё долго бормотал себе под нос что-то про «этих итальянских выскочек» и «настоящих корейских мужчин». Бабушка Ынхи мягко улыбнулась внуку и погладила его по голове, как когда он был маленьким. — Оставайся у нас столько, сколько захочешь, милый. Здесь твой дом. Никто тебя не тронет. Так Сокджин и остался. Он быстро обустроился в своей старой комнате, которая почти не изменилась за годы. По утрам помогал бабушке по хозяйству, днём выходил на подработку — устроился курьером в доставку еды на мотоцикле. Работа была простой, физической, и помогала хоть немного отвлечься. По вечерам они втроём ужинали, смотрели старые дорамы или просто молчали у телевизора. Сокджин старался улыбаться. Старался не проверять телефон каждые пять минут. Старался не думать о том, как Намджун прочитал записку. Но по ночам, когда дом затихал, он всё равно лежал с открытыми глазами и тихо шептал в темноту: — Я скучаю по тебе… очень. А в Риме, за тысячи километров отсюда, Намджун каждую ночь приходил в пустую спальню и смотрел на вазу с уже совсем засохшими белыми лилиями, которые так и не выбросил. Но это уже совсем другая история.

***

Прошёл ровно месяц с тех пор, как Сокджин прилетел в Сеул. Жизнь в маленькой квартире с бабушкой и дедушкой вошла в спокойный, почти лечебный ритм. Утром — прогулки с дедушкой Чонгуком до рынка, днём — доставка еды на стареньком мотоцикле, вечером — тёплый ужин и тихие разговоры. Бабушка Ынхи каждый день пекла ему его любимые печенья с корицей, а дедушка продолжал ворчать про «того итальянского дракона», но уже без прежней злости. И вот однажды вечером бабушка вернулась из магазина с сияющими глазами и конвертом в руках. — Смотрите, что нам пришло! — воскликнула она, размахивая бумагами. — Мы выиграли путёвку! На двоих! Отель пять звёзд в Оре, Италия! Всё включено — перелёт, питание, пляж! На десять дней! Дедушка Чонгук нахмурился: — Опять эти итальянцы… Не нравится мне это. Но бабушка только отмахнулась: — Хватит ворчать! Мы уже старые, когда ещё поедем отдыхать за границу? Сокджин поедет с нами. Третьим. Я уже всё спросила — можно доплатить за третьего человека. Сокджин сначала хотел отказаться. Италия — это было слишком близко к Риму. Слишком близко к Намджуну. Но когда он увидел, как радостно блестят глаза бабушки, а дедушка, хоть и бурчит, явно тоже рад, он сдался. — Ладно… поеду. Через неделю они уже летели в Италию. Отель «Grand Hotel Orea» стоял прямо на берегу моря, в сорока минутах езды от Рима. Пятизвёздочный, белоснежный, с огромной территорией, частным пляжем и видом на Тирренское море. Всё включено: завтраки, обеды, ужины, коктейли у бассейна. Бабушка и дедушка были в полном восторге. Сокджин старался радоваться вместе с ними. Он улыбался, когда они фотографировались у фонтана, ел морепродукты, гулял с дедушкой по набережной. Но внутри всё равно было тяжело. Каждый раз, когда он видел вдалеке очертания Рима на горизонте, сердце сжималось. На четвёртый день бабушка и дедушка решили остаться в отеле — играть в карты у бассейна и наслаждаться «всё включено». Сокджин же взял полотенце, книгу и пошёл на пляж один. Было уже после обеда. Солнце светило мягко, море было спокойным. Он расстелил полотенце подальше от основной зоны, лёг на спину и закрыл глаза. Тёплый ветерок шевелил волосы. Впервые за долгое время ему было почти спокойно. Он лежал так минут двадцать, слушая шум волн. А потом почувствовал, как рядом кто-то остановился. Сокджин открыл глаза. В нескольких шагах от него, в светлых льняных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами, стоял Намджун. Он выглядел… иначе. Похудевший, с более острыми скулами, тёмные круги под глазами. Но взгляд — тот самый тяжёлый, глубокий взгляд — никуда не делся. В руке у него были солнцезащитные очки, которые он медленно снял, когда их глаза встретились. Сокджин резко сел на полотенце. Сердце заколотилось так сильно, что стало больно в груди. Намджун смотрел на него молча. Долго. Словно боялся, что если моргнёт — Сокджин исчезнет. Море тихо шумело между ними. Наконец Намджун сделал один шаг ближе и тихо, почти шёпотом произнёс: — Сокджин… Сокджин вскочил с полотенца так быстро, что чуть не упал. — Намджун…? — его голос прозвучал тихо и потрясённо. Глаза были широко раскрыты, словно он увидел привидение. Намджун стоял неподвижно, сжимая в руке солнцезащитные очки. На его лице читалась смесь усталости, облегчения и чего-то очень болезненного. — Да… это я. В следующую секунду Сокджин сделал шаг вперёд и крепко обнял Намджуна, почти врезавшись в него. Руки обхватили широкую спину, лицо уткнулось в шею. Намджун на мгновение замер, а потом обнял его в ответ — сильно, отчаянно, словно боялся, что если отпустит, Сокджин снова исчезнет. — Ты здесь… как ты здесь оказался? — прошептал Сокджин, не разжимая объятий. — Я отдыхаю, — тихо ответил Намджун, зарываясь носом в его волосы. — Уже четвёртый день. Приехал… чтобы хоть немного прийти в себя. Я не знал, что ты тоже здесь. Клянусь. Они стояли так несколько долгих секунд, просто обнимаясь под шум моря. Потом Намджун слегка отстранился, взял лицо Сокджина в ладони и поцеловал его. Поцелуй получился жадным, почти отчаянным — все два месяца тоски, боли и молчания вылились в это одно прикосновение. Сокджин ответил сразу, вцепившись пальцами в рубашку Намджуна. Губы двигались горячо, мокро, словно они оба пытались наверстать упущенное время. Ни один из них не заметил, как к пляжу подошли бабушка и дедушка. — Сокджин-а! Мы решили, что хватит тебе лежать одному, пошли в бассейн, там… — начала бабушка Ынхи и резко замолчала. Дедушка Чонгук, который шёл чуть позади, тоже остановился как вкопанный. Перед ними его внук стоял в обнимку с высоким мужчиной в белой рубашке и… целовался с ним. Глубоко и совершенно не стесняясь. Глаза дедушки Чонгука мгновенно округлились, а потом сузились от ярости. — Эй, ты! — рявкнул он и рванулся вперёд. — Руки прочь от моего внука, итальянский дракон! Дедушка был уже немолодым, но всё ещё крепким. Он схватил Намджуна за ворот рубашки и с неожиданной силой дёрнул его в сторону, почти отрывая от Сокджина. — Ты тот самый, да?! Который заставил моего мальчика плакать по ночам?! Я тебе сейчас шею сверну, выскочка! — Дедушка! — испуганно воскликнул Сокджин, пытаясь втиснуться между ними. Намджун не сопротивлялся. Он просто смотрел на разъярённого старика спокойно, хотя ворот рубашки уже сильно натянулся. Бабушка Ынхи среагировала быстрее всех. Она схватила мужа за руку и сильно дёрнула назад. — Чонгук! Хватит! Отпусти его немедленно! — строго прикрикнула она. — Ты что, хочешь, чтобы нас всех из отеля выгнали?! — Но Ынхи-я! Этот тип… — Я сказала — хватит! — бабушка толкнула деда в плечо и встала между ним и Намджуном. — Сокджин уже взрослый мужчина. И если он целуется с этим человеком, значит, у него есть на это причины. А ты со своими кулаками лучше помолчи. Дедушка Чонгук ещё пару секунд пыхтел, сверля Намджуна злым взглядом, но всё-таки отпустил ворот рубашки. Однако палец всё равно грозно ткнул в сторону Намджуна: — Если ты ещё раз обидишь моего внука — я тебя найду. Даже в твоём Ватикане. Понял? Намджун медленно кивнул, поправляя рубашку. Голос был тихим, но уважительным: — Понял, господин Ким. Я не собираюсь его обижать. Никогда больше. Сокджин стоял между ними красный как помидор — от поцелуя, от стыда и от внезапной встречи сразу трёх самых важных для него людей. Бабушка Ынхи посмотрела на внука, потом на Намджуна и мягко улыбнулась: — Ну что ж… раз уж мы все здесь, может, пойдём в кафе у бассейна? Выпьем чего-нибудь холодного и… поговорим, как цивилизованные люди. Она многозначительно посмотрела на мужа. Дедушка только тяжело вздохнул, но кивнул. Сокджин перевёл взгляд на Намджуна. В его глазах всё ещё было удивление, радость и лёгкий страх. Намджун взял его за руку — осторожно, но уверенно — и тихо сказал только для него: — Я не уйду, пока мы не поговорим. По-настоящему. Сокджин сжал его пальцы в ответ. Море продолжало тихо шуметь, а солнце светило ярче, чем за все предыдущие дни. Бабушка Ынхи ещё что-то говорила про коктейли и «цивилизованный разговор», но Намджун уже не слушал. Он крепко держал Сокджина за руку и тихо, но твёрдо сказал: — Мы быстро в бар. За напитками. Скоро вернёмся. Не дожидаясь ответа, он потянул Сокджина за собой. Тот только успел бросить растерянный взгляд на бабушку с дедушкой и последовать за Намджуном по деревянному настилу пляжа. Они шли быстро. Почти бежали. Как только они скрылись за пальмами, Намджун резко развернулся, прижал Сокджина к ближайшей стене небольшого пляжного павильона и снова поцеловал — жадно, глубоко, почти отчаянно. Сокджин ответил с такой же силой, вцепившись пальцами в его рубашку. — Я хочу тебя, — хрипло выдохнул Намджун между поцелуями. — Прямо сейчас. Не могу больше ждать. — Я тоже… — прошептал Сокджин, тяжело дыша. — Очень хочу тебя. Они почти не разговаривали. Оба понимали, что сейчас им нужно одно и то же. Намджун потянул его за руку дальше, к белому зданию с туалетами для гостей отеля. Они зашли внутрь, быстро оглянулись — никого. Намджун открыл дверь крайней кабинки и втащил Сокджина внутрь. Кабинка была тесной — едва хватало места для двоих. Намджун сразу запер дверь на щеколду. В следующую секунду их губы снова встретились. Поцелуй был голодным, мокрым, почти яростным. Намджун прижимал Сокджина к стене, руки скользили под его лёгкую футболку, гладя горячую кожу. Сокджин стонал ему в рот, пальцы запутались в волосах Намджуна. — Намджун… — выдохнул Сокджин, когда они на секунду оторвались друг от друга. Глаза у него были тёмными от желания. — Я всё ещё люблю тебя. Очень. — И я тебя, — хрипло ответил Намджун. — Больше, чем раньше. Прости меня… Сокджин не дал ему договорить. Он сам стянул с себя шорты и трусы одним движением, потом потянулся к шортам Намджуна и стянул их вниз вместе с бельём. Оба уже были твёрдыми, горячими, напряжёнными. — Я очень тебя хочу… — прошептал Сокджин, целуя Намджуна в шею. — Прямо здесь. Намджун приподнял его за бёдра, прижимая спиной к стене. Теснота кабинки заставляла их быть максимально близко — тела прижимались друг к другу, дыхание смешивалось. Намджун быстро плюнул себе на ладонь, смазал себя и осторожно, но уверенно вошёл в Сокджина. Сокджин тихо застонал, запрокинув голову. Намджун сразу замер, давая ему привыкнуть, и начал медленно двигаться — глубоко, но нежно. Это не было грубым сексом. Это было полно любви. Намджун целовал его везде, куда мог дотянуться: в губы, в шею, в ключицы, в висок. Каждый толчок сопровождался тихими словами: — Я так скучал… Ты мой… Не уходи больше никогда… Сокджин обнимал его за шею, ноги обхватывали талию Намджуна. Он тоже шептал между стонами: — Я люблю тебя… сильнее, чем раньше… Не отпускай меня… Они двигались в одном ритме — медленно, глубоко, стараясь чувствовать друг друга полностью. Тесная кабинка только усиливала ощущение близости. Каждый вздох, каждый тихий стон отдавался эхом между ними. Когда Сокджин кончил первым, он прикусил плечо Намджуна, чтобы не закричать. Намджун последовал за ним через несколько толчков, зарываясь лицом в его шею и тихо, протяжно застонав. Они замерли, тяжело дыша. Намджун всё ещё был внутри, крепко обнимая Сокджина. Тот гладил его по волосам дрожащей рукой. — Я люблю тебя, — снова прошептал Намджун, целуя его в мокрый висок. — И я тебя… — ответил Сокджин, улыбаясь сквозь слёзы. — Даже когда было очень больно. Они ещё немного постояли так, приходя в себя. Потом Намджун осторожно вышел из него, помог Сокджину привести себя в порядок. Они оба были растрёпаны, с красными губами и блестящими глазами. Перед тем как выйти из кабинки, Намджун снова притянул Сокджина к себе и поцеловал — уже мягко, нежно. — Мы поговорим. По-настоящему. Сегодня вечером. Я не отпущу тебя больше. Сокджин кивнул, прижимаясь лбом к его лбу. — Хорошо. Они вышли из туалета, держась за руки. На лице у обоих была лёгкая, немного виноватая улыбка. Где-то у бассейна их уже наверняка ждали бабушка и дедушка. Но сейчас, в этот момент, для них существовали только они двое. Они отсутствовали ровно пятнадцать минут. Когда Намджун и Сокджин вернулись к бассейну, бабушка Ынхи и дедушка Чонгук уже сидели за столиком под зонтиком и пили свежий лимонад. Увидев их, бабушка приподняла бровь, а дедушка сразу нахмурился. Особенно когда его взгляд упал на шею Сокджина. Там красовался яркий, свежий засос — тёмно-розовый, невозможно было не заметить. Губы Сокджина были припухшими, волосы слегка растрёпаны, а на щеках всё ещё горел румянец. Даже шорты сидели чуть криво. — Коктейли, значит… — протянул дедушка Чонгук скептически. — Ясно. Бабушка Ынхи только тихо хмыкнула и скрыла улыбку за стаканом. Намджун, не отпуская руку Сокджина, уверенно подошёл к их столику. Он выглядел собранным, хотя в глазах всё ещё горел тот самый огонь. — Господин и госпожа Ким, — начал он спокойно и уважительно, слегка поклонившись. — Я понимаю, что вы имеете полное право меня не любить. Я причинил вашему внуку боль. Много боли. Но я хочу исправить это. Он перевёл взгляд на Сокджина, который стоял рядом и нервно кусал губу. — Сокджин. Намджун достал из кармана маленькую чёрную коробочку. Открыл её прямо здесь, при бабушке и дедушке. Внутри лежало простое, но очень красивое платиновое кольцо с одним крупным бриллиантом чистой воды. — Я люблю тебя. Я люблю тебя уже давно, но особенно сильно — последние два месяца, когда думал, что потерял тебя навсегда. Я не хочу больше жить без тебя. Ни дня. Ни часа. Он сделал шаг ближе и опустился на одно колено прямо посреди уютного ресторанчика у бассейна. — Ким Сокджин, выйдешь ли ты за меня замуж… то есть, женишься ли ты на мне? Весь маленький открытый ресторанчик у бассейна внезапно затих. Несколько гостей, официанты и даже бармен повернули головы в их сторону. Сокджин стоял, широко раскрыв глаза. По его щекам уже текли слёзы — счастливые, горячие, неконтролируемые. — Да… — прошептал он дрожащим голосом. — Да, я согласен. Конечно, согласен! Он бросился к Намджуну, обхватил его за шею и крепко прижался, пряча лицо у него на плече. Слёзы текли уже по-настоящему, но он смеялся сквозь них. — Я так тебя люблю… так сильно люблю… Намджун поднялся, обнял его обеими руками и закружил на месте, целуя в висок, в мокрую щёку, в губы. Вокруг раздались аплодисменты и радостные возгласы. Девушка-официантка даже вытерла уголок глаза салфеткой. Пожилая пара за соседним столиком улыбалась и подняла бокалы в их сторону. — Молодец, парень! — крикнул кто-то из гостей. Бабушка Ынхи тоже улыбалась, хотя в глазах у неё блестели слёзы. Она толкнула мужа локтем: — Видишь? А ты хотел ему шею свернуть. Дедушка Чонгук сидел с каменным лицом, скрестив руки на груди. Но когда Сокджин, всё ещё плача от счастья, посмотрел на него, дедушка тяжело вздохнул и проворчал: — Ладно… если он сделает тебя счастливым — тогда пусть живёт. Но если хоть раз обидишь моего внука — я тебя найду. Даже в Ватикане. Намджун кивнул, не выпуская Сокджина из объятий. — Обещаю. Я буду делать его счастливым каждый день. Сокджин всё ещё висел на шее у Намджуна, уткнувшись носом ему в шею, и тихо всхлипывал от счастья. — Я не верю… это правда происходит? — Правда, — шепнул Намджун ему на ухо и поцеловал в мочку. — Теперь ты мой. Навсегда. Бабушка Ынхи подняла бокал с лимонадом: — Ну что ж… тогда за молодых! Весь ресторанчик снова зааплодировал. А Сокджин, всё ещё в объятиях Намджуна, смеялся и плакал одновременно — от счастья, которое наконец-то вернулось к нему. Отдых в Оре закончился спокойно и тепло. Бабушка Ынхи и дедушка Чонгук улетели обратно в Сеул через десять дней. На прощание в аэропорту бабушка долго обнимала Сокджина, гладила его по спине и шептала: — Будь счастлив, мой мальчик. По-настоящему. Дедушка Чонгук, несмотря на всю свою ворчливость, крепко пожал руку Намджуну и буркнул: — Смотри у меня. Если хоть одна слеза из-за тебя… я прилечу и лично разберусь. Намджун только кивнул с лёгкой улыбкой: — Обещаю, господин Ким. Когда самолёт улетел, Сокджин и Намджун остались в Италии вдвоём. Они не стали устраивать большую свадьбу. Ни белых платьев, ни сотен гостей, ни прессы. Всё прошло очень тихо и по-семейному. Через неделю после отъезда бабушки и дедушки они расписались в маленьком тихом зале муниципалитета Рима. Присутствовали только они двое, Юнги (который, как оказалось, последние два месяца фактически полностью заведовал всеми делами семьи вместо Намджуна) и Чимин, который прилетел специально, чтобы быть свидетелем. Сокджин был в простой белой рубашке и светлых брюках. Намджун — в чёрном костюме, но без галстука. На пальце Сокджина уже блестело то самое платиновое кольцо. Когда чиновник спросил: «Согласны ли вы…», оба ответили почти одновременно: — Да. После росписи они вышли на улицу. Стоял тёплый ноябрьский день. Намджун сразу притянул Сокджина к себе и поцеловал — долго, нежно, уже не скрываясь ни от кого. — Теперь ты официально мой муж, — тихо сказал он, улыбаясь в его губы. Сокджин засмеялся и уткнулся носом ему в шею. — А ты — мой. Юнги стоял чуть в стороне, скрестив руки, и смотрел на них с редкой мягкой улыбкой. — Поздравляю, голубки. Я, кстати, пока вы тут… отдыхали, держал всю семью на плаву. Так что не благодарите. Чимин, стоявший рядом, легонько толкнул его локтем: — Ты просто ревнуешь, что не тебя первого поздравили. — Заткнись, — беззлобно буркнул Юнги, но уши у него слегка покраснели. Жизнь после этого стала красивой. Они вернулись в особняк на холме Монте-Марио. Теперь это был настоящий их дом. Сокджин больше не работал курьером и не сидел один по вечерам. Намджун всё ещё был очень занят — быть «Папой» ватиканской семьи означало огромную ответственность, — но теперь он каждый день возвращался домой вовремя. Ужинали вместе. Спали, обнявшись. Иногда просто лежали на диване у камина и молчали, наслаждаясь тишиной вдвоём. По выходным они выбирались в Рим — гуляли по старым улочкам, ели пасту в маленьких ресторанчиках, где их никто не знал, или просто катались на машине вдоль моря. Намджун стал чаще улыбаться. Сокджин — чаще смеяться. Иногда по вечерам Сокджин подходил к Намджуну сзади, обнимал его за талию и тихо говорил: — Спасибо, что не сдался. Намджун поворачивался, целовал его в лоб и отвечал: — Спасибо, что вернулся. Жизнь была не идеальной — были и трудные дни, и тяжёлые разговоры, и работа, которая иногда забирала слишком много сил. Но теперь между ними больше не было той холодной дистанции и молчаливой боли. Была любовь. Тёплая, взрослая, настоящая. И каждую ночь, когда они засыпали в одной постели, Сокджин чувствовал: наконец-то он дома. Они возвращались с вечерней прогулки по тихой улочке недалеко от особняка. Осень в Риме была тёплой в этом году. Сокджин шёл, держа Намджуна за руку, и тихо рассказывал, как сегодня помогал бабушке по видео-звонку выбрать новый чайный сервиз. Намджун слушал, иногда посмеиваясь и проводя большим пальцем по костяшкам его пальцев. На его лице была спокойная, почти домашняя улыбка — та самая, которую Сокджин так любил. — …а дедушка опять сказал, что если ты меня обидишь, он прилетит и… Сокджин не успел договорить. Чёрный микроавтобус без номеров резко выехал из-за поворота и затормозил прямо перед ними, перекрыв дорогу. Двери с обеих сторон открылись почти одновременно. Из машины выскочили четверо мужчин в чёрных масках и перчатках. В руках — пистолеты с глушителями. Намджун мгновенно среагировал. Он резко толкнул Сокджина себе за спину, закрывая его своим телом. — Беги! — коротко бросил он. Но бежать было уже поздно. Двое нападавших сразу схватили Намджуна за руки и с силой оторвали его от Сокджина. Третий ударил его коленом в живот, заставив согнуться. Четвёртый просто поднял пистолет. Сокджин закричал. — Нет! Нет, пожалуйста! Он бросился вперёд, пытаясь добраться до Намджуна, но один из мужчин грубо оттолкнул его назад. Сокджин упал на асфальт, больно ударившись коленом. А потом начался кошмар. Они стреляли в Намджуна почти в упор. Раз. Два. Три. Четыре… Выстрелы звучали глухо из-за глушителей, но каждый из них отдавался в теле Сокджина как удар молота. Намджун дёрнулся от первой пули, от второй — попытался вырваться, но его крепко держали. Третья, четвёртая, пятая… кровь сразу начала пропитывать светлую рубашку. Сокджин кричал. Кричал так, что сорвал голос. — Намджун!!! Нет! Остановитесь! Пожалуйста!!! Шестая. Седьмая. Восьмая. Намджун упал на колени. Его глаза нашли Сокджина. В них не было страха — только боль и бесконечная, отчаянная любовь. Девятая. Десятая. Тело Намджуна вздрагивало от каждого попадания. Кровь уже текла по асфальту тонкой тёмной струйкой. Одиннадцатая. Двенадцатая. Последний выстрел пришёлся в грудь, совсем близко к сердцу. Намджун медленно завалился на бок. Его глаза всё ещё смотрели на Сокджина — уже стекленея, но всё ещё живые. Нападавшие молча запрыгнули обратно в микроавтобус. Двери захлопнулись. Машина рванула с места и исчезла за поворотом так же быстро, как появилась. Сокджин подполз к Намджуну на четвереньках. Руки тряслись так сильно, что он едва мог держать телефон. — Намджун… Намджун, нет… пожалуйста, нет… — голос срывался на всхлипы. Он прижал ладони к самым большим ранам на груди Намджуна, пытаясь остановить кровь, но её было слишком много. Она текла между пальцев, горячая, липкая, живая. — Держись… я звоню… сейчас приедут… ты только держись… Сокджин одной рукой набрал 112, голос дрожал так, что он едва мог говорить: — Помогите… пожалуйста… моего мужа застрелили… двенадцать пуль… он истекает кровью… адрес… адрес… Он бросил телефон и снова прижался к Намджуну, пытаясь обнять его, удержать. Намджун ещё дышал. Слабо. С хрипом. Его рука дрожащей поднялась и коснулась щеки Сокджина, размазывая по ней свою кровь. — Джин… — голос был едва слышным, прерывистым. Сокджин плакал навзрыд, прижимаясь лбом к его лбу. — Не говори… береги силы… скорая уже едет… ты не можешь меня оставить… слышишь? Не можешь… Намджун слабо улыбнулся. Кровь текла у него изо рта. Сокджин судорожно всхлипнул и прижался губами к его виску, шепча сквозь слёзы: — У нас будет малыш… Намджун… у нас будет ребёнок… Я беременный… уже почти три недели… Я хотел сказать тебе сегодня вечером, сюрприз сделать… а теперь… пожалуйста, не уходи… ты должен увидеть нашего малыша… ты должен жить ради него… пожалуйста… Голос Сокджина сорвался на крик. Он крепче прижал Намджуна к себе, словно мог удержать его жизнь своими руками. — Я люблю тебя… мы будем семьёй… ты, я и наш малыш… только не уходи… прошу тебя… Намджун широко открыл глаза — в них мелькнуло потрясение, а потом невероятная, светлая нежность. На секунду боль отступила. — Малыш… — едва слышно выдохнул он, и по его окровавленным губам скользнула слабая улыбка. — Наш… малыш… Его пальцы слабо погладили щёку Сокджина. — Я… люблю тебя… обоих… Рука, лежавшая на щеке Сокджина, медленно опустилась. Глаза Намджуна закрылись. Сокджин закричал — громко, страшно, отчаянно… Сирены приближались быстро, но для Сокджина они звучали как сквозь толстую вату. Он сидел прямо на асфальте в огромной луже крови Намджуна, крепко прижимая к себе его уже неподвижное тело. Руки были по локоть в красном, рубашка промокла насквозь. Лицо Сокджина было мокрым от слёз, нос заложило, горло горело от крика. — Намджун… Намджун, открой глаза… пожалуйста… открой глаза… — повторял он снова и снова, хотя уже понимал, что тот не ответит. Когда первая машина скорой помощи резко затормозила рядом, из неё выскочили трое медиков в ярких жилетах. Они сразу увидели страшную картину: молодой мужчина в крови, держащий на руках другого, явно мёртвого. — Отойдите! Дайте нам место! — крикнул один из них, подбегая. Но Сокджин не отреагировал. Он только сильнее прижал Намджуна к себе и зарыдал ещё громче — уже не словами, а просто высоким, надрывным, животным воем. — Не-е-е-ет!!! Не забирайте его!!! Он живой! Он должен быть живым!!! Второй медик попытался аккуратно отодвинуть Сокджина в сторону, чтобы проверить пульс Намджуна. — Синьор, отпустите… нам нужно… — НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО!!! — Сокджин закричал так, что голос сорвался. Он начал отталкивать медика руками, размазывая кровь по его жилету. — Это мой муж! Мой муж! Он не умер! Он не может умереть! У нас будет ребёнок! У нас будет малыш!!! Его трясло крупной дрожью. Глаза были безумными от горя, дыхание — прерывистым и судорожным. Он явно находился на грани истерического припадка. Третий медик, женщина средних лет, быстро оценила ситуацию и присела рядом на корточки. — Тише, тише… — мягко, но твёрдо сказала она. — Мы здесь, чтобы помочь. Но вы сейчас тоже в шоке. Дышите… медленно… вот так… Она осторожно положила руку Сокджину на плечо. Тот дёрнулся, но не оттолкнул. — Пожалуйста… — всхлипывал Сокджин, уже почти не контролируя себя. — Не забирайте его… он только что узнал… про малыша… он улыбнулся… он не может умереть… пожалуйста… Медик переглянулась с коллегами. Они уже поняли, что пульса у Намджуна нет. Один из них тихо произнёс: — Время смерти… 21:47. Сокджин услышал эти слова и снова закричал — громко, отчаянно, будто его самого убивали. Он начал биться в руках медиков, пытаясь снова обхватить тело Намджуна. — Нет! Нет! Нет!!! Верните его! Верните мне его!!! Женщина-медик обняла Сокджина сзади, крепко, но осторожно фиксируя его, чтобы он не навредил себе. — Дышите… дышите со мной… вдох… выдох… вы сейчас тоже можете потерять сознание. У вас шок. Мы не можем вас потерять тоже. Пожалуйста, держитесь… Сокджин продолжал рыдать, уже почти беззвучно — только тяжёлые, болезненные всхлипы вырывались из груди. Всё тело тряслось. Он смотрел на неподвижное лицо Намджуна, на его закрытые глаза, на кровь, которая уже начала сворачиваться на асфальте. — Он… он должен был стать отцом… — шептал Сокджин сквозь слёзы. — Он только что узнал… он улыбнулся… он улыбнулся мне… Медики работали быстро и профессионально. Один из них сделал Сокджину укол успокоительного прямо через одежду — маленькая доза, чтобы снять острую истерику, но не погрузить в сон. Женщина продолжала обнимать его, тихо повторяя: — Мы с вами… мы не оставим вас одного… держитесь… Сокджин постепенно начал затихать. Не потому что стало легче — просто сил кричать больше не осталось. Он только тихо, надрывно всхлипывал, глядя, как тело Намджуна перекладывают на носилки и накрывают простынёй. — Можно… можно я поеду с ним? — едва слышно спросил он. Медик кивнула: — Конечно. Мы отвезём вас обоих в больницу. Сокджин встал с помощью медиков. Ноги почти не держали его. Он сделал несколько шагов вслед за носилками, потом остановился и посмотрел на то место, где только что лежал Намджун. На асфальте осталась большая тёмная лужа крови. Сокджин прижал руки к своему животу — туда, где внутри тихо жил их ребёнок — и тихо, почти беззвучно прошептал: — Прости меня… я не смог тебя защитить… прости, что ты не увидишь нашего малыша… Слёзы снова потекли по щекам. Скорая медленно тронулась с места, увозя тело Намджуна и разбитого, дрожащего Сокджина. Рим продолжал жить своей обычной вечерней жизнью. А для Сокджина этот вечер стал последним, в котором у него ещё был муж..... продолжение следует....