Анатомия нас. Часть Первая

В педиатрическом приёмном покое пахло антисептиком и адреналином — краски вокруг были яркими, на стенах — мультяшные рисунки, но для врача это место не становилось от этого менее напряжённым. Доктор Ор Давид поправила стетоскоп на шее, входя в двойные двери. Рукава халата закатаны, каштановые кудри собраны в её фирменный строгий пучок. Это была её первая смена в педиатрии. И не просто в педиатрии — в отделении неотложной помощи. В хаотичном, бессонном сердце детского корпуса. Она прочитала все материалы, что ей прислали. Просмотрела протоколы дважды. Выучила наизусть последние рекомендации по сепсису у младенцев и фебрильным судорогам. Так готовилась Ор — не мотивационными речами и не литрами кофе, а знанием. — Доктор Давид? — позвала медсестра, махнув ей со стороны поста. — Вас ждёт ваш ординатор. Ординатор. Точно. Ор подошла туда — и остановилась. Высокий. В смятой хирургической зелёной униформе. Волосы растрёпаны бессонными часами. Тёплые карие глаза, в которых усталость видна, но не ломает сосредоточенности. Доктор Эйтан Джейкобсон. Тот самый Эйтан Джейкобсон. Сын Профессора. И — если верить слухам, гулявшим по всей больнице — один из самых сильных молодых педиатров, которых видел «Сильверман». — Доктор Давид, — поприветствовал он, подняв на неё взгляд от планшета. Голос — деловой, но не холодный. — Нас не хватает. Вы берёте второй триаж и ведёте каждый случай до выписки. Ничто не выходит из-под ваших рук без моего просмотра. Вопросы, доктор Ор? — Нет, — спокойно ответила она. — Отлично, — сказал он и тут же повернулся к другим, раздавая указания двум медсёстрам и одновременно что-то записывая в карту. Ор без колебаний вошла в этот поток. Она была здесь не для того, чтобы кого-то впечатлять. И не для того, чтобы впечатляться сама. Не имело значения, что перед ней — сын Профессора. Не имело значения, что, скорее всего, сама Джулия Джейкобсон прочтёт её отчёт о смене с той же жесткой внимательностью, с какой хирург рассматривает артерию под лупой. Доктор Ор Давид пришла сюда работать. И собиралась делать это лучше, чем от неё ждут.

***

Доктор Ор Давид быстро поймала ритм. Триаж-2 был беспощадным, но предсказуемым: пятилетний с ангиной, подросток со сломанным запястьем, малыш с температурой, которая уже успела упасть к моменту осмотра. Ор спокойно и чётко собирала анамнез, перепроверяла жизненные показатели, осматривала уши, животы и горла, и заполняла назначения аккуратным, разборчивым почерком. Каждый раз, принося карты доктору Джейкобсону, она видела одно и то же: он пробегал взглядом, кивал, подписывал. Иногда задавал вопрос — проверял дозировку, уточнял показания к исследованию — но не задерживался ни на секунду дольше необходимого. — Хорошее решение, — бросил он однажды, мельком взглянув на рецепт, прежде чем снова повернуться к монитору. На этом его «похвала» заканчивалась. И Ор большего не требовалось. Чем меньше он вмешивался, тем яснее было — она всё делает правильно. Но к трём утра ритм сломался. — Доктор Джейкобсон, вас срочно в Педиатрическую реанимацию STAT, — голос медсестры прорезал шум. Эйтан бросил короткий взгляд на Ор. — Триаж за вами, доктор. Вернусь, как только смогу. И исчез. Следующие часы были уже другими. Тяжёлыми. Зал ожидания заполнился малышами — груднички с подозрительно глубоким кашлем, малыши, вцепившиеся в измотанных родителей, трёхлетний ребёнок, обессиленный от обезвоживания. Это были не те аккуратные, учебниковые случаи, к которым готовят на курсах. Это были те самые, настоящие — в которых крики смешиваются с писком мониторов, а во взглядах родителей читается отчаянная просьба о ясности, которую она не была уверена, что может дать. Но Ор не позволяла себе дрогнуть. Голос оставался спокойным, осанка — собранной. Она держала пухлые ручки во время заборов крови, уговаривала открыть ротики для осмотра, приседала на корточки, чтобы говорить с испуганными детьми на одном уровне. А внутри, медленно и упрямо, подтачивало сомнение: это бронхиолит или уже пневмония? Эту сыпь нужно поднимать выше по иерархии? Она ничего не упускает? Снаружи же она была камнем. — Сделаем ОАК и электролиты, — спокойно сказала она медсестре, выписывая назначения. — Перепроверим через час. Часы ползли к рассвету, а Эйтан всё не возвращался. Приёмное отделение гудело, разрасталось, становилось громче и беспорядочнее. И всё-таки где-то под усталостью и тяжестью ответственности Ор чувствовала неожиданное: не панику, не страх — а вспышку гордости. Она держала линию. Одна

***

К шести утра ночь истончилась до вымотанного серого — такого, что прилипало к стенам приёмного отделения, как туман. Лампы всё так же жужжали. Мониторы всё так же пищали. Но хаос изменился — стал острее, тяжелее. Эйтан Джейкобсон снова распахнул двери, выглядя так, будто не делал вдоха с тех пор, как ушёл. — Доктор Ор, — сказал он, уже пробегая взглядом по доске. — Вы держали линию. И он сделал то, что делают хорошие ординаторы — разобрал завалы. Спустя несколько минут карты были обновлены, назначения — упорядочены, выписки — ускорены. Он двигался быстро и говорил ещё быстрее, и впервые за всю ночь Ор почувствовала, что может дышать. Она позволила себе одну мысль — пять минут. Пять минут, чтобы умыться, выпить воды, может быть, даже рухнуть на койку в ординаторской, прежде чем накроет новая волна. Она была уже на полпути к двери, когда это случилось. Сирены. Грохот каталки. — Скорая! — крикнула медсестра — и тут Ор увидела. Двое фельдшеров, промокшие от морской воды, катили каталку бегом. За ними шли полицейские, рации трещали. На каталке — девочка. Семнадцать, может. Хрупкая, безжизненная, кожа — мелово-белая. — Обнаружена без сознания на берегу, — бросил один из медиков. — Удостоверение было в кармане — семье сообщили. По шкале Глазго девять при поступлении, сатурация восемьдесят процентов, давление падает. Запаха алкоголя нет. Поверхностные порезы — на обеих запястьях. Слова легли в голову тяжёлым грузом. Попытка самоубийства. Эйтан уже был рядом с каталкой, голос низкий, но острый как бритва: — Доктор Ор, кислород — немедленно. Высокий поток. Токсикология — немедленно. Общий анализ, биохимия, газовый состав крови. Ничьего разрешения не ждём. — Да, доктор, — ответила она — руки уже двигались. Маска зашипела у лица девочки, бледная грудь поднималась неровно, поверхностно. Пульс бился под пальцами Ор — слабый, нитевидный, упрямый. Ор на секунду задумалась — и осторожно поставила инфузию. Медленно. Разум, обучение, логика говорили, что она делает всё правильно. И тут — хаос из коридора. Крик, высокий и сорванный, рассёк воздух. — Где она? Где эта маленькая дрянь?! — женский голос, охрипший от ярости. — Она разрушила мою жизнь! Слышите?! Разрушила! Я сейчас упаду! Она меня убивает! Я не могу — я… Это была не слабость. Это была ярость. Охрана уже двигалась. Двое охранников встали перед дверью, перекрыв путь, прежде чем женщина ворвётся внутрь. Но голос не умолкал. Он летел по коридору, обжигая, — шторм унижения и ненависти. Горло Ор сжалось, когда она плотнее прижала кислородную маску к девочке. Семнадцать лет. Холодная кожа. Свежие порезы. Неглубокое дыхание. А где-то за дверью мать кричала о собственной боли. Здесь же, в тишине реанимационного бокса, жизнь её дочери держалась на тончайших нитях — кислороде и времени.

***

— Займитесь пациенткой, — приказал Эйтан. Не громко — но так, что возразить было невозможно. Ор коротко кивнула и вновь повернулась к девочке, ровно и уверенно поправив кислородную маску и проверяя монитор. Эйтан вышел в коридор. И снова — крик, режущий слух. — Она выпила Мои таблетки! Все до единой! Источник был очевиден сразу — женщина лет сорока с лишним, волосы в беспорядке, голос сорван, злость бьёт из каждого движения. По обе стороны — двое охранников, сдерживающих бурю, стараясь не доводить до взрыва. — Мадам, — сказал Эйтан, показывая бейдж, подходя ближе. Голос спокойный, но несгибаемый. — Я доктор Эйтан Джейкобсон, ординатор, который лечит вашу дочь. Сейчас её состояние стабилизировано. Мы поддерживаем дыхание и начинаем токсикологические анализы. — Она ограбила меня! — завизжала женщина. — Мой Клонекс — ВСЁ! Я не сплю, я не функционирую — эта девчонка разрушила мою жизнь! Голос Эйтана стал стальным. — Сейчас ваша дочь жива, но в критическом состоянии. Если она действительно приняла Клонекс, мне нужно знать дозу и время. Сейчас не время обсуждать ваши рецепты. Скажите, к чему у неё был доступ. Это — ваша юридическая ответственность. Она уже набирала в грудь воздух для нового вопля, но двери распахнулись. Тяжёлые шаги глухо отдавались по полу — армейские коричневые берцы, усыпанные песком. В воротах появился молодой мужчина — примерно ровесник Эйтана, лицо осунувшееся от бессонницы, на плече — капитанские знаки. — Мама, пожалуйста, — резко сказал он — голос военный, командный. — Успокойся. Потом повернулся к Эйтану. — Здравствуйте, доктор. Я Лиор Эдри. Моя сестра — Милли Эдри. Ей семнадцать лет. — Она у нас, — мягко ответил Эйтан. — Мы поддерживаем её дыхание и начинаем детокс. Сейчас она в лучшем месте, где только может быть. Плечи Лиора осели — словно под невидимым грузом. — Она пыталась дозвониться до меня, но я был в зоне действий . Не ответил. Я давно хотел перевести её в интернат, но опоздал. Отец умер. Наша мать… — он бросил взгляд на всё ещё кричащую женщину, которую удерживала охрана, — у неё психическое заболевание, но она постоянно прекращает лечение. Милли осталась с ней одна. Я не всегда могу быть рядом. Он сглотнул. — Пожалуйста, доктор. Помогите ей. Я слишком поздно вернулся из сектора. Эйтан положил руку ему на плечо — твёрдо, уверенно. Это был не только жест врача. Это был жест человека. — Вы успели. И мы поможем. Она получит всё, что мы можем дать. Глаза Лиора блеснули — он моргнул, сдерживая слёзы. — Я… хочу её видеть. — Увидите, — пообещал Эйтан. — Как только это будет возможно . — Спасибо, доктор, — прошептал Лиор. Эйтан встретился с ним взглядом. — Этт вам спасибо, капитан. Он вернулся в смотровую. Атмосфера внутри изменилась — хаос стал собранным, управляемым. Ор была уже там: волосы частично выбились из пучка, взгляд — сосредоточенный, уверенный. — Доктор Джейкобсон, — быстро доложила она. — Токсикология готова: очень высокий уровень бензодиазепинов. Гипотермия — я заказала внешний обогрев и начала внутривенные жидкости, медленный поток, две дозы. Эйтан выдохнул — напряжение в груди ослабло хотя бы на полтона. — Отличная работа, доктор. Он бросил взгляд на дверной проём, где Лиор стоял в тени занавески. Офицер. Командир. И — просто брат, ждущий надежды. — Переводим её в детскую реанимацию, — тихо сказал Эйтан. — Там он её увидит. Так они и сделали. Мониторы мягко попискивали, пока каталка скользила по коридору. Кислородная маска всё ещё на месте. Пульс — слабый, но есть. Лиор шёл следом — и каждый шаг был тяжелее его берцев. Ор шла рядом, вслух зачитывая показатели — её голос был якорем в буре. А за окнами приёмного отделения первые бледные пальцы рассвета тянулись над горизонтом Города. Мягкий, неуверенный свет разбивался о стекло больницы. Начинался новый день. Для Милли. Для всех них.

***

Для доктора Эйтана Джейкобсона — человека, который видел слишком много таких рассветов — это был тот самый час, когда он молча пообещал себе: её история не закончится здесь. Милли шевельнулась под мягким весом одеяла, ресницы дрогнули, когда Эйтан лёгким касанием тронул её за плечо. — Привет, Милли, — сказал он тихо, теплом согревая голос, как говорят с испуганным ребёнком. — Ты в безопасности. Ты в больнице. Мы о тебе заботимся. Её ресницы снова вздрогнули, из горла вырвался едва слышный звук. Эйтан проверил зрачки — реагируют. Хорошо. Пульс — ровный. Кислород — в норме. Она всё ещё была глубоко седирована, но этого уже хватало, чтобы понять — она пробивается обратно. Он обернулся к Лиору, который ни на секунду не отходил от её кровати с того момента, как их привезли. Глаза молодого офицера были красными от бессонницы, но настороженно внимательными — он следил за каждым вдохом сестры. — Мы аккуратно восполняем жидкости, — объяснил Эйтан спокойно и размеренно. — Следим за работой печени и почек, за сердцем, за уровнем кислорода. Сейчас всё стабильно. — Я могу остаться? — спросил Лиор почти шёпотом, удерживая голос от распада. — Сколько угодно, — ответил Эйтан. — Она это почувствует. Даже если не проснётся — она будет знать, что ты рядом. Он положил ладонь на плечо капитану — маленький жест, но тот заметно окреп от него — и тихо вышел в коридор. Пост медсестёр гудел мягкими звуками мониторов и вполголоса ведущихся разговоров. Ор Давид подняла глаза от монитора, когда Эйтан подошёл — планшет в руках, взгляд острый, несмотря на усталость, прорезавшую лицо. — Доклад, — коротко сказал он. — Старший психиатр назначил наблюдение на сорок восемь часов, — столь же чётко ответила Ор. — Осмотр — когда она станет более контактной. Но вы знаете не хуже меня — у нас нет психиатрического отделения. Тем более — для несовершеннолетних. — Ей семнадцать, — Эйтан провёл рукой по затылку. — Это всё ещё педиатрия. Она остаётся здесь. Ор на миг запнулась. — А когда она больше не будет нуждаться в реанимации? — Не знаю, — сказал он прямо. Тяжелее, чем хотел. Она кивнула — без лишних слов, просто поняв. — Доктор Джейкобсон, из-за характера и тяжести случая я обязана была уведомить старшего специалиста по экстренной медицине. — Отлично, — сказал он. — Кого именно? — Профессора Джейкобсон. Я отправила ей полный отчёт и открыла доступ к истории болезни. Также считаю необходимым собрать максимум информации от родственника — брата. — Прекрасно, — ответил Эйтан, и напряжение хотя бы чуть-чуть отпустило его плечи. — Действуйте. Правда заключалась в том, что он физически уже не мог всё держать на себе. Его смена, по сути, закончилась больше двух часов назад, а усталость давила на него, как гравитация. Компетентность интерна — её инициатива — были редким и почти спасительным облегчением. Ор вновь слегка замялась, затем добавила: — И ещё кое-что, доктор Джейкобсон. Я распорядилась, чтобы матери временно закрыли доступ в отделение и перестали давать ей информацию по телефону — до дальнейших указаний лично от вас. Эйтан моргнул — потом выдохнул. Долго и весомо молчал. И с такой благодарностью, которую трудно было выразить словами произнёс: — Хорошая работа, доктор Давид, — тихо сказал он. — Чертовски хорошая работа.