Анатомия нас. Часть Первая

Коридорные лампы мигнули — не из-за перебоев с электричеством, а словно от волны напряжения, которая прокатывалась по отделению каждый раз, когда выли сирены воздушной тревоги. Отделение новорождённых укрепили ещё годы назад: тяжёлые двери автоматически смыкались, как только тревога разносилась по Городу. Эйтан практически больше не вздрагивал — его руки оставались уверенно спокойными, когда он проверял уровень кислорода у младенца, — но мысли его предавали. У Ор в квартире нет укрытия. Этот факт сидел занозой где-то в глубине сознания. Однажды он спросил, есть ли у неё безопасная комната. Она рассмеялась и ответила: «Только упрямая интерн и ванная комната — это считается?» Сирены снова завыли — далёким аккомпанементом под ровный гул мониторов. Эйтан сглотнул и дописал записи. — Всё в порядке, доктор Джейкобсон? — тихо спросила одна из медсестёр. — Да, — соврал он. — Как обычно. Но взгляд снова и снова возвращался к небольшому окну, за которым ночь мерцала красноватым оттенком от перехватов системы ПВО. К тому моменту, когда он закончил обход, решение в нём уже окончательно созрело. Он быстро набрал сообщение, задержал большие пальцы всего на секунду — и нажал «отправить». «Знаю, ты закатишь глаза, но хочу, чтобы ты переночевала сегодня у меня. Пожалуйста.» Он ещё долго смотрел на экран, прежде чем убрать телефон в карман. Мониторы продолжали отбивать свой ритм, младенцы мирно спали, и всё же в воздухе что-то изменилось — тонкая, тревожная вибрация. Это была не совсем тревога. Скорее — ясное ощущение, что мир по ту сторону усиленных стен вот-вот изменится.

***

Сирена завыла снова — где-то глубоко в Городе. Сначала Ор проигнорировала её — эта жуткая колыбельная звучала неделями — и продолжила споласкивать кружку на крошечной кухне, которую делила ещё с тремя интернами. Ещё одна тревога. Ещё одна ночь, когда приходится притворяться, будто спишь между взрывами. Телефон завибрировал на столешнице. Она взглянула на экран и улыбнулась ещё до того, как открыла сообщение. «Знаю, ты закатишь глаза, но хочу, чтобы ты переночевала сегодня у меня. Пожалуйста.» Она тихо рассмеялась — коротко, беспомощно — и покачала головой. — Какой же ты милый, чрезмерно заботливый мужчина, — прошептала она. Это было так… по-эйнтановски: искренне, тревожно, с желанием решить всё заранее. От этих слов внутри у неё стало тепло и чуть-чуть щекотно. Она быстро набрала ответ: «Я в порядке. Наше ванно-убежище ещё на месте. ;)» Но когда её палец уже завис над кнопкой «отправить», по ночи снова разрезал вой сирены — ближе, резче. А затем, спустя удар сердца, далеко-далеко прозвучал глухой хлопок перехвата. Стены едва заметно дрогнули. Она не нажала «отправить». Вместо этого Ор огляделась по своей маленькой тёмной квартире — облупившаяся краска, узкий коридор, ванна, которая действительно была самым безопасным местом — и впервые шутка перестала казаться смешной. Тишина после взрыва была слишком тонкой. Слишком хрупкой. Ор снова посмотрела на сообщение Эйтана. «Пожалуйста.» Со вздохом и учащённым сердцебиением она набрала новый ответ: «Хорошо. Я приеду.» Она нажала «отправить» прежде, чем успела передумать — и почему-то это решение уже заставило её почувствовать себя в безопасности.

***

— Дай мне посмотреть историю болезни, — Джулия Джейкобсон протянула руку. Ройи Джейкобсон — её сын ординатор-гинеколог — протянул планшет так, словно это была запрещёнка, изъятая у школьника. Она пролистала запись молча. Лицо не изменилось — но воздух будто похолодел. — Это незаполнено до конца. — Я собирался… — «Собирался» — это не про неотложную медицину, доктор Джейкобсон, — её голос резал, как скальпель. — Ты возглавлял бригаду в кризисной ситуации. Это значит, что жизнь пациентки и каждое слово в её карте — твоя ответственность. — Мы её стабилизировали. Она в безопасности. — А вот согласно этой записи, она истекла кровью, пока ты ходил пить кофе. Ты понимаешь, как это выглядит? Как это влияет на преемственность ведения пациента? — Да, профессор. — Тогда исправь. — Она вернула ему планшет. — Сейчас. То, чего нет в карте, — не произошло. Она уже была в движении. — Доктор Меерсон — вы ведёте контрольные анализы Айзенберг и координируете проверки эхо. Результаты — к шестнадцати ноль-ноль. — Да, профессор. Вайс догнал её. — Некоторые члены совета настаивают на переходе на чрезвычайный протокол. Удвоить травмбригады, отменить плановые операции— — Нет, — перебила его Джулия. — Пока приказ официально не объявлен, отделения работают в обычном режиме. Если мы запаникуем раньше, чем придёт распоряжение — мы сами станем частью проблемы. Вайс колебался. Если что-то случится до того, как поступит приказ… ответственность ляжет на неё. И слава Богу.

***

Её телефон завибрировал. Майя. — Я заберу тебя в пять. Или Рои. Эйтан всё ещё на дежурстве, а папина машина в ремонте. — Боже, мам, я могу доехать на автобусе. — Ты подождёшь, — сказала Джулия. — Без обсуждений. Последовал театральный вздох. — Одна семья. Четыре машины. Ни одного нормального человека. — Вот именно. Увидимся в пять. Она завершила звонок. Снаружи гудел город. Где-то далеко — сирены. Тот самый, до боли знакомый вой очередной тревоги. Жизнь продолжалась, словно ничего и не произошло…

***

Шими остановился у двери палаты Розы, прижав планшет к груди, будто щит. — Ну, бойелех, — сказала она, не поднимая глаз от The Lancet. — Ты сюда пришёл меня осматривать или украшать дверной проём? — Добрый день, доктор Айзенберг, — улыбнулся он. — Я пришёл обсудить ваши анализы. — Хорошо. Посмотрим, прислали ли ко мне кого-нибудь с мозгами. Почему мне дали бисопролол, а не метопролол? — Меньший риск слабости, более селективный, ниже вероятность бронхоспазма. Она хищно усмехнулась. — Хм... Большинство ординаторов бормочут что-то про “протокол”. — Я учился у лучших. — Лесть. На меня не действует, бойелех. Следующий вопрос: аритмия сохраняется, несмотря на бета-блокатор. Твои действия? — Антагонист кальциевых каналов, — быстро ответил он. — Но только после исключения тиреотоксикоза и электролитных нарушений. — Хорошо. Ты быстрый. Быстрота спасает жизни. Но быстрота без дисциплины… — она постучала пальцем по виску. — Быстрота без смирения — вот это людей в могилу и загоняет. — Я запомню. — Вот и смотри, чтобы запомнил. Повисла короткая пауза. Потом её взгляд чуть сузился. — Меерсон… ты из тех самых, из южного округа, семья Меерсонов? — Да, — удивился он. — А как вы… — Как там твой дед? Реб Шмуэль. Всё ещё с высоким холестерином? Шими рассмеялся. — Всё ещё ведёт свой урок Торы каждую неделю. Я сказал ему, что пора на диету — с Божьей помощью. — Ха! Ровно то же самое я ему сказала двадцать пять лет назад. И что, послушал? — Ни капли. — А сахар? — Таблетки принимает. Когда бабушка не забывает положить их в сумку. Роза тихо рассмеялась — тёплым, редким смехом. — Упрямый человек. Как-то раз он принёс мне медовый торт после того, как я на него накричала из-за анализа крови. Самый вкусный в моей жизни. — Я им передам. — Скажи, чтобы без сахара. И, Меерсон… — её голос смягчился едва заметно. — Это хорошо. Видеть следующее поколение. Видеть тебя. Он моргнул. — Меня? — Врачей с головой и с сердцем, — просто сказала она. — Реже встречаются, чем ты думаешь. Эти слова зависли между ними — наполовину вызов, наполовину благословение. Потом она махнула рукой: — Ступай. Оформи записи. И про медовик не пиши — а то Джейкобсон рассердится, — И не подпускай Вайсса к моей карте. Он до сих пор думает, что слабительное лечит всё на свете. Шими вышел в коридор, а сердце у него стучало, как после забега. Где-то между бета-блокаторами и медовым тортом легенда медицины увидела в нём что-то — и это значило больше, чем любые звания.

***

Раздевалка была непривычно тихой к концу смены. Большая часть персонала уже переоделась и разошлась по домам, новое дежурство полностью завладело отделением — но Эсти всё ещё стояла у зеркала, собирая африканские косы в хвост и распутывая один упрямый локон, который выбился из причёски. Ройи вышел из-за ряда шкафчиков — уже в джинсах и рубашке. Он в пятый раз за последние несколько минут посмотрел на часы, а потом так же поспешно сунул их обратно в карман, как будто и не доставал. — Длинный день, — буднично заметил он, облокачиваясь на скамейку. — Самый длинный, — ответила Эсти. — Так и кажется, что я не останавливалась ни на секунду… ну, с того момента, как та женщина начала истекать кровью. — Да, — Ройи почесал затылок. — Ты отлично справилась. — Ты тоже. Они обменялись коротким, но слишком наполненным взглядом — таким, который почти что уже что-то значит, но оба делают вид, что нет. Повисла тишина. Оба одновременно потянулись к своим сумкам — и оба тут же отдёрнули руки. — Ты… — Ты… Они остановились. Неловкий смех. Пауза на долю секунды длиннее, чем нужно. — Я просто хотела сказать, что, наверное, задержусь ещё ненадолго, — быстро сказала Эсти, нервно теребя ремешок. — Там… ну… бумаги. — А, да. Конечно. Я тоже, — кивнул Ройи. — То есть… у меня… дела. — Очень важные дела, — с лёгкой улыбкой уточнила она. — Самые важные. Оба прекрасно знали, что врут. У неё не было никаких бумаг. У него — никаких дел. Оба думали о завтрашнем вечере, о кафе у моря, о пасте, о безнадёжно плохом караоке и о пугающей возможности впервые увидеть друг друга вне безопасного мира халатов и стерильных коридоров. Но пока они держали оборону — два врача в состоянии тотального отрицания, делающие вид, что это трепетание в груди — просто усталость. — Тогда… до завтра? — как будто между прочим спросил он. — До завтра, — подтвердила она, закидывая сумку на плечо. — Только постарайся не накручивать себя. — Я? Никогда, — сказал он, улыбнувшись чуть шире, чем следовало. Они вышли из раздевалки вместе — бок о бок, но не слишком близко — два профессионала после тяжёлой смены, которые отчаянно делали вид, что не считают минуты до завтра.