Анатомия нас. Часть Первая

Ночной воздух пах лёгким дождём и эвкалиптом — Город осенью, когда жара наконец отступает, но он всё равно никогда не засыпает до конца. Ор стояла под тусклым оранжевым светом фонаря на парковке больницы, её дыхание поднималось неровными облачками, пока она в третий раз за пять минут проверяла время. Он опаздывал на семь минут. Семь минут казались семьюдесятью, когда каждая секунда была спором между разумом и сердцем. Я ещё могу всё отменить. Ещё могу написать, что мне нужно дописать карты. Ещё могу поехать домой и спать одна. Но как только машина Эйтана выехала из тени — знакомая, с фарами, разрезающими темноту, — было уже поздно. Он вышел из машины — в джинсах и футболке, без белого халата, но с той же спокойной уверенностью, которая всегда его окружала. Одного его вида хватило, чтобы выровнять её пульс — до тех пор, пока он не подошёл ближе. — Привет, — мягко сказал он, и от этой мягкости у неё сжалось в груди. — Привет, — выдохнула она. — Готова? Она кивнула — или попыталась. Но пока они шли к машине, что-то холодное и острое проскользнуло ей под рёбра. Это был не страх перед ним. Это было — место. — Эйтан… — её голос сорвался раньше, чем она успела его удержать. — Я только что осознала… если я останусь на ночь… я буду у тебя дома. В доме твоих родителей. В доме Профессора Джейкобсон. Она остановилась. Ноги отказались идти дальше. Это накрыло её сразу — всей тяжестью. Джулия Джейкобсон была не просто матерью Эйтана. Она была Профессором Джейкобсон. Её научным руководителем. Её ориентиром. Женщиной, чья подпись открывала двери, а одно имя могло заставить замолчать весь совет директоров. А теперь Ор Давид — интерн — собиралась спать под этой крышей. Дыхание стало поверхностным. Пол ушёл из-под ног. — Эй, эй, — Эйтан оказался прямо перед ней, мягко обхватив её плечи ладонями. — Посмотри на меня. Она подняла взгляд. Медленно. — Ты будешь не в доме моих родителей, — спокойно сказал он. — Ты будешь у меня. У меня отдельный вход, отдельная ванная, всё отдельно. Тебе вообще не придётся никого видеть, если не захочешь. Мама даже не узнает, что ты там. — Всё равно… — Ор сглотнула. — Это же она. Я не могу это просто отбросить. Она— — Она — моя мама, — мягко перебил он, и уголки его губ дрогнули. — И дома она ещё и та женщина, которая съедает последний кусок чизкейка и делает вид, что это не она. Поверь — она не следит за нами через стены. Ор тихо рассмеялась — нервно, прерывисто, но по-настоящему. — Я веду себя глупо. — Нет, — он большим пальцем провёл по её скуле, легко, успокаивающе. — Ты ведёшь себя как человек. И я всё равно хочу, чтобы ты была там, со мной. Что-то в его голосе — спокойное, уверенное, тёплое до невозможности — распутало тугой узел в её груди. — Хорошо, — прошептала она. — Хорошо, — эхом откликнулся он, будто скрепляя договор. — Закажем суши, включим какой-нибудь ужасный сериал, и если захочешь — утром уйдёшь до того, как кто-то проснётся. Это только мы, Ор. Только мы. Теперь она кивнула — по-настоящему — и позволила ему проводить себя к машине. Паника не исчезла совсем, но изменилась — смягчилась, уступив место трепетному предвкушению, которое уже было совсем не страхом. И впервые за этот вечер мысль поехать к нему домой перестала казаться шагом в чужой мир — и стала ощущаться как начало маленького, тайного мира, который они строят вместе.

***

Картонные коробки из-под суши были раскиданы по низкому журнальному столику, как следы маленького, но очень вкусного стихийного бедствия. Соевый соус оставил пятна на салфетках, одинокий кусочек имбиря прилип к палочке, а тёплый жёлтый свет смягчал углы в двух комнатах Эйтана — его полу-частном убежище в одном из крыльев виллы семьи Джейкобсон. Это место нельзя было назвать роскошным, но в мелочах чувствовался уют: видавший виды диван, огромный плазменный экран, полка, забитая хирургическими учебниками и старыми фантастическими романами. Одна дверь вела в маленькую спальню и отдельную ванную; другая — запертая — соединяла это пространство с общей частью дома. — Не совсем тот гламурный уголок холостяка - резидента, который ты себе представляла? — поддел её Эйтан, ставя на стол две бутылки пива рядом с суши. Ор улыбнулась и, устроившись на диване, поджав под себя босые ноги. — Я готовилась увидеть постеры по анатомии и гору стетоскопов. А здесь всё… удивительно нормально. — Этот дом наш с десяти лет, — он оглядел комнату так, будто и правда увидел её по-новому. — на прежней квартире у нас с Рои была двухъярусная кровать и одна игровая приставка на двоих. GameBoy. — С десяти? — удивилась она. — Ага. Именно тогда мама стала старшим хирургом. Зарплата наконец выросла. Папа окончательно ушёл из армии — он был кадровым офицером — и Минобороны помогло с ипотекой. Он поменял командировки на школьные подвозки и ужины. Через четыре года родилась Майя, и мама наконец смогла взять хотя бы год декрета с ней. А мы с Рои были «случайностью». Родились, когда она начала резидентуру. Ужасный тайминг. В ясли нас отдали в три месяца. В его голосе не было ни капли обиды. Только тихая гордость. — Нелегко вам было. Всем троим. — И всё же — вот они мы. Когда-то мы жили в крошечной квартире в старом районе. Две комнаты. Я спал наверху, Рои снизу, а мама с папой по очереди ночевали в гостиной во время смен. — Он мягко улыбнулся. — А этот дом — их чудо. Они проектировали его вдвоём. — Может, к сорока и мы будем зарабатывать как люди, — усмехнулась Ор, отправляя в рот кусочек нигири. — Может, — рассмеялся он. — Если перестанем покупать кофе по цене золота. Повисла пауза — не неловкая, а тёплая. За окнами ночной Город жил своей невидимой жизнью. И тут едва слышно — высоко-высоко — прошумели реактивные самолёты. Кого-то этот звук напугал бы, но здесь он странным образом успокаивал, как далёкий сердечный ритм в облаках. Напоминание: несмотря на напряжение в стране, кто-то всё-таки охраняет небо. — Ну, — мягко начал Эйтан. — Скажи мне что-нибудь настоящее. Не из резюме. Про тебя. Ор колебалась, потом отложила палочки. — Я с двенадцати дет жила в интренате, — сказала она наконец. Его брови поднялись. — В интернате? — Родители развелись. Каждый построил новую семью. Мы в хороших отношениях — праздники, ужины, дни рождения. Но я никуда тогда толком не подходила. А школа — подошла. Там было безопасно, всё по правилам. Учишься принадлежать везде — и нигде. Эйтан не стал говорить «мне жаль». Просто кивнул: — Ты сильнее большинства людей, которых я знаю. Она пожала плечами. — Я упрямая. — Это — тоже. Он поднялся и принялся собирать пустые коробочки в пакет. — Что ты делаешь? — спросила она, улыбаясь. — Уничтожаю улики, — абсолютно серьёзно ответил он. — Если Рои узнает, что я ел суши без него, он мне этого не простит. Майя меня убьёт. А если мама учует запах соевого соуса и не увидит на столе тарелку — мне придётся эмигрировать. Ор рассмеялась — звонко и свободно. — В доме Джейкобсонов много всего смертельно опасного? — Множество вещей, — торжественно сказал он. — Будить кого-то из нас, когда мы не на смене. Подшучивать над Майей. Смешивать белое и цветное в стирке... Он вдруг замер. — О чёрт. Стирка. — Ты боишься собственной стиральной машины? — сквозь смешок спросила она. — Боюсь не самой машины. А той женщины, которой она принадлежит и которая спустит с меня шкуру, если её белые халаты выйдут розовыми. Лёд между ними растаял окончательно. Шутки, смех, честность — всё это притягивало их всё ближе, хотя они и не сделали ни шага навстречу. — Скажи, Джейкобсон, — мягко спросила Ор, и в её глазах сверкнул игривый интерес, — ты всегда такой… золотой мальчик? Улыбка Эйтана медленно и намеренно тронула уголки губ. — Только когда за мной наблюдают. — А когда — нет? — голос Ор стал тише, мягче, зазывнее, словно она пыталась выманить наружу что-то спрятанное. Она едва коснулась губами уголка его рта — ещё не поцелуй, лишь обещание. — Интересно, какого зверя прячет мистер Идеальный Джейкобсон… того, которого стоит выпустить. Он выдохнул — почти незаметно, но этого было достаточно, чтобы выдать его. Его руки легли ей на талию, пальцы сомкнулись уверенно, с намерением. — Осторожнее со своими желаниями, девочка. — Правда? — прошептала она, и в глазах вспыхнула озорная искра. — Теперь ты говоришь так, будто командуешь. — Я и командую, — его голос стал ниже. — Тогда докажи. И он доказал — не рывком и не резкостью, а контролем. Его руки сжались крепче, подтягивая её ближе, направляя её тело к своему. Поцелуй на этот раз был иным — медленнее, глубже, осознаннее. Он целовал её, как человек, у которого есть время, вкус, право — забирая каждый миг, присваивая сам воздух, которым она дышит. Когда она попыталась перехватить инициативу, запустив пальцы в его волосы, он мягко, но твёрдо поймал её запястья и опустил их вниз. — Не сейчас, — тихо сказал он, не отводя взгляда. Её пронзила дрожь. — Контролируешь ситуацию, значит, — выдохнула она, едва переводя дыхание. — Сосредоточенный, — поправил он и коснулся губами её щеки, медленно скользя вниз по линии челюсти. Она вздохнула — не от самого поцелуя, а от того, как он это делал: неторопливо, будто рисуя карту её тела. Его руки скользнули вверх вдоль её талии и замерли у подола её рубашки, кончиками пальцев едва касаясь обнажённой кожи. Каждый штрих был мучительно медленным, осмысленным — словно он хотел запомнить её до последней линии. — Хочешь чтобы я прекратил?, — прошептал он у впадинки под ухом. — Всего одно твоё слово. — Не вздумай. — Хорошо. Его губы нашли мягкое местечко под её ухом, оставляя там тёплые поцелуи, и дыхание Ор сбилось. Она запрокинула голову, словно сама подставляясь ему навстречу, безмолвно приглашая идти дальше. Её руки — теперь свободные — ощупали крепкие линии его груди, скользнули под футболку, прижались ладонями к горячей коже. Он резко вдохнул, но не остановил её. Вместо этого повёл её назад, медленно, шаг за шагом, пока её колени не коснулись края дивана. — Сядь, — негромко сказал он. И она села, чувствуя, как бешено стучит сердце. Эйтан опустился на колени перед ней, положил руки на её бёдра и заглянул ей в глаза, будто снова искал разрешения. Когда она кивнула, он осторожно раздвинул её колени и потянулся к её губам — поцелуй стал ещё глубже, ещё требовательнее, стирая сомнения и подпитывая желание. Она потянула его за футболку, и он позволил ей снять её и бросить куда-то на пол. Вид того, каким он оставался спокойным и собранным даже сейчас, кружил ей голову. Это был мужчина, который мог держать в руках сердце — и не позволить ему сорваться. Его тайная сторона — та, которую никто не видел. Сторона, которая не спешила, не сомневалась и точно знала, чего хочет. — Это и есть твой зверь? — выдохнула она, дрожа от желания и смеха одновременно. — Ты его ещё не видела, — прошептал он, проводя губами по её ключице, оставляя медленные, опьяняющие поцелуи. — Тогда, возможно, — прошептала она, очерчивая пальцем линию его подбородка, — мне стоит ещё немного… подразнить его. Он тихо рассмеялся — низко, хрипло, словно что-то древнее просыпалось внутри. Его руки скользнули под её блузку, изучая тёплую кожу, выводя на ней невидимые узоры, от которых её била дрожь. — Возможно, — почти неслышно сказал он, — я тебе это позволю. А потом он снова поцеловал её — ещё медленнее, ещё глубже, ещё осмысленнее. Это был поцелуй, стиравший мысли, планы и стены. Поцелуй, после которого пути назад уже не было. Одежда перестала иметь значение. Кожа стала языком. Каждый вздох, каждый тихий стон, каждое скольжение губ и кончиков пальцев становилось словом в разговоре, который ни один из них не хотел заканчивать. И когда Эйтан наконец мягко откинул её на подушки дивана и склонился над ней, внешний мир — сирены, напряжение, далёкий гул реактивных самолётов — исчез. Осталась только эта комната. Только это дыхание. Только они.

***

В половине пятого утра вилла дышала тишиной и полумраком — той особой неподвижностью, которая бывает только перед рассветом. Ор босиком прошла по коридору, ведомая внезапной, почти отчаянной жаждой. Она обыскала всю их сьюиту в поисках воды. Ничего. Огромная футболка — футболка Эйтана — мягко касалась её бёдер при каждом шаге, пахла мылом, кедром и едва уловимым шлейфом его одеколона. Она поморщилась от мысли, как это всё выглядит со стороны, потом одёрнула себя. Всё нормально. Все спят. Никто ничего не узнает. Она ошибалась. На кухне, в мягком свете подсветки под шкафчиками, сидела Джулия Джейкобсон — скрестив ноги, босиком, непринуждённо устроившись на столешнице, в лавандовой шёлковой пижаме, с кружкой корично-розового чая в руках. Без макияжа. Без белого халата. И всё же — по-прежнему самая властная фигура, какую Ор когда-либо видела. Джулия не вздрогнула. Не удивилась. Просто подняла глаза от струящегося пара и окинула взглядом появившуюся в дверях собственного интерна — огромная футболка, испуганно-застывший взгляд — с той спокойной сосредоточенностью, с какой хирург оценивает нового пациента. Ор застыла на полушаге. Почти встала по стойке «смирно». — О. Э-э… Доброе утро, профессор. — Доброе утро, — так же ровно ответила Джулия, словно всё это было в порядке вещей. — Кофе — на верхней полке, второй шкаф слева. Чай — на средней. Минеральная вода — в холодильнике. — Да. Спасибо, профессор. Голос у Ор почти не звучал. Она попыталась пройти к столешнице нормально — и, конечно, у неё это вышло ужасно неловко. Джулия сделала глоток чая, не отрывая от неё взгляда — спокойного, внимательного. — Я не ожидала увидеть кого-то на ногах в такой час, — сказала она наконец. — Я… э-э… не хотела никого будить. Просто… не нашла воду в комнате. — М-м. — тихий, понимающий звук. — Бывает. Повисла пауза — достаточно долгая, чтобы Ор захотелось провалиться сквозь землю, — и тогда уголки губ Джулии дрогнули в почти невидимой улыбке. — Любопытный выбор одежды, доктор Давид, — сказала она, чуть склонив голову. — Не совсем стандартный… но надо признать — весьма эффектный. У Ор вспыхнули уши. — Это было, эм… первое, что попалось под руку, профессор. — Понимаю. — В голосе Джулии звучал сдержанный смешок — тёплый, доброжелательный, без тени насмешки. Определённо впервые, отметила она про себя, она видит стажёрку на собственной кухне в футболке своего сына. И впервые за много лет — видит в этом доме настоящую влюблённость. Она неторопливо соскользнула со столешницы, поставив кружку с хирургической точностью. — Полагаю, мой сын ещё спит? — Да, — выдохнула Ор. — У него было… тяжёлое дежурство. — У тебя тоже. — Голос Джулии стал мягче, почти лишённый иронии. — Насколько я понимаю, Эйтан убедил тебя провести ночь там, где есть бомбоубежище. Это было разумно. Ор прижала бутылку воды к груди, словно щит. — Да. На мгновение выражение Джулии изменилось — всё ещё сдержанное, но заметно теплее. Ни допроса, ни осуждения. Только едва уловимая улыбка — такая, что говорила: я всё вижу. Я всё понимаю. И я не собираюсь усложнять тебе жизнь. — Тогда, — сказала она, проходя мимо Ор в коридор, — добро пожаловать на кухню. И когда мой старший сын проснётся, будь добра, напомни ему, что стиральная машина до сих пор не загружает бельё сама. Шёлковая ткань тихо зашуршала по полу — и Джулия исчезла в полутьме коридора, оставив Ор одну — с водой, учащённым пульсом и осознанием того, что она только что впервые встретила своего куратора не как стажёр — а как женщина. И — осталась жива.

***

Встреча на кухне с Джулией оставила Ор на взводе — не то чтобы в ужасе, но с тем особым выбросом адреналина, который понимают только стажёры, столкнувшиеся лицом к лицу с легендарным профессором. И тут, как разряд дефибриллятора прямо в грудь, она вспомнила последние слова Джулии. «Стиральная машина сама себя не загружает». — О. Боже. Мой. Она босиком сорвалась с места и пулей промчалась по коридору, распахнув дверь в комнату Эйтана с той же деликатностью, с какой объявляют «код синий» в приёмном покое. — ПОДЪЁМ! — заорала она. — ДЖЕЙКОБСОН, ВСТАВАЙ! СЕЙЧАС ЖЕ! Эйтан подскочил на кровати, волосы торчали во все стороны . — Ч-что? Что случилось? Экстренный случай? — Хуже. — Она сорвала с него одеяло. — Стирка. СРОЧНО. Его мозг несколько секунд загружался, как старый компьютер. А потом на лице появилось выражение чистого, экзистенциального ужаса. — О, боже. О, боже. «Деликатные»… — Что с ними? — рявкнула Ор. — Я… я собирался включить деликатный режим, а потом… э-э… кинул туда свою униформу и нажал эконом-стирку. — Ты ЧТО сделал?! — О боже, мама меня убьёт… — Он спрыгнул с кровати и бросился в сторону прачечной, Ор — следом. — Помоги мне это остановить! Там же… какая-то... блузка из... Праги?... рубашка… та, что она купила в Италии… Ор замерла, медленно поворачиваясь к нему с округлившимися глазами. — Ты имеешь в виду её Prada?! Эйтан застыл на полпути, смертельно побледнев. — Точно. Prada. Повисла долгая тяжёлая пауза. Где-то в недрах дома стиральная машина весело пискнула — совершенно не осознавая, что только что подписала ему смертный приговор. — Ты обречён, — прошептала Ор. — Это… настолько плохо? — Хуже.

***

Джулия появилась в коридоре всё ещё в пижаме. — Итак, — начала она, с подчеркнутым спокойствием ставя кружку на стол, — в этом доме живут два дипломированных врача. Первый, судя по всему, не способен загрузить стиральную машину. Второй до сих пор боится посудомоечной. В общем, — она медленно отпила глоток, не сводя взгляда с Эйтана, — государственная медицина в этой стране в ещё более плачевном состоянии, чем я думала. — Я вообще-то загрузил бельё, — поспешно сказал Эйтан. — Технически. — «Технически», — повторила Джулия. — Прекрасное слово. Оно прикрывает бесчисленное количество катастроф. Он ещё не успел оправдаться, как в комнату ворвалась Майя — волосы растрёпанные, на лице чистая, искренняя подростковая ярость. — Так, так, так! Я собиралась надеть эту блузку на выпускной. Это срочно. Мам, можно я возьму твоё чёрное вечернее платье? — Разумеется — не моргнув глазом, ответила Джулия. Глаза Майи засияли. — Оооо, мама, ты — лучшая на свете! — Разумеется, нет, — так же спокойно закончила Джулия. Челюсть Майи рухнула. — Дом тиранов! — выпалила она. Потом метнула взгляд на Ор, на всякий случай: — Так ты, значит, девушка Эйтана? Не волнуйся. Ты выглядишь нормально. Чего не скажешь о людях, которые вообще-то тут живут. Джулия невозмутимо подняла кружку. — И тем не менее эти люди всё ещё стирают твоё бельё. Ор, прижавшись к стойке, как перепуганный интерн в незнакомой операционной, прикусила губу, чтобы не расхохотаться. Эйтан лишь простонал и вжал ладони в глаза. — Может, хотя бы назовём это образовательным моментом? — пробормотал он. — Мы уже прошли эту стадию, — ответила Джулия. — Теперь это анализ катастрофы.

***

Смех в кухне едва успел стихнуть — где-то наверху Майя всё ещё ворчала про тиранов и испорченную одежду, Джулия с императорским достоинством удалилась к своему чаю — и тут телефон Ор резким вибрато дрогнул на столешнице. Сердце у неё подпрыгнуло. Интернам так рано не звонят, если только это не что-то срочное. — Давид, — ответила она, всё ещё немного запыхавшись. — Доктор Давид, — донёсся напряжённый голос ночной медсестры с отделения. — Это насчёт Милли Эдри. У неё тяжёлая паническая атака. Она дрожит, гипервентилирует, отказывается вставать с кровати. Всё повторяет, что не может дышать. Ор мгновенно выпрямилась — следы домашнего хаоса исчезли с лица, будто их и не было. — Что послужило триггером? — Сирены. Сообщентее о пожаре возле базы, где служит её брат. Она увидела это в новостной ленте, прежде чем мы успели её закрыть. Ну конечно. Ну как иначе. Милли — семнадцать лет, вся собранная по кусочкам на одном-единственном тонком канате: «брат рядом и жив» — и теперь этот канат на её глазах натянули до передела. — Ей уже давали что-нибудь? — резко спросила Ор. — лекаства? — Пока нет. Мы как раз собирались ввести бензодиазепин… — Нет, — голос Ор был резким, как команда в операционной. — Не седировать. — Но, доктор… — Ей не нужна седация, — сказала Ор тише, но твёрдо. — Её нужно услышать. Препарат просто выключит её, но не поможет выбраться из этого состояния. На другом конце повисла пауза. — Тогда что вы рекомендуете? — Говорите с ней, — сказала Ор. — Напомните, где она. Что она в безопасности. Что паника — это волна: она всегда поднимается, но всегда и сходит. Спросите, хочет ли она поговорить со мной. Если да — я приеду. Попробуйте связаться с её братом, сообщите соцслужбам. Он её законный опекун, его нужно уведомить. — Да, доктор. Она повесила трубку и несколько секунд просто смотрела на телефон. Кухня вдруг показалась слишком тихой. Едва слышный, почти успокаивающий гул самолётов где-то высоко в небе больше не казался таким уж абстрактным. Чей-то брат был там, под облаками. И чей-то мир мог рухнуть, если он не вернётся. В дверях бесшумно появился Эйтан — босой, взъерошенный, в футболке, прилипшей к груди. —Плохие новости? — мягко спросил он. —Милли, — сказала Ор. — Паническая атака. Её брат на южной границе. Она увидела новости. Он медленно выдохнул, опираясь плечом о дверной косяк. — И ты им сказала? — Без седации, — ответила она. — Провести её через это. Помочь зацепиться за реальность. Сказала позвонить Лиору Эдри. Эйтан кивнул — уже не как влюблённый и даже не как коллега, а как другой врач, более опытный, который слишком хорошо знает: это тоже медицина. — Правильно. — Надеюсь, — тихо сказала Ор. Она положила телефон на столешницу. Первое утреннее солнце мягко растекалось по плитке бледным золотом. Ещё несколько минут назад она была просто интерном в чужой футболке, втянутой в комичную домашнюю бурю, а теперь она снова была врачом. И — чьей-то последней ниточкой к нормальной жизни.

***

Отделение приёмного покоя гудело утренней, беспощадной энергией: каталки катились взад-вперёд, мониторы пищали, приказы летели по коридорам, как команды на поле боя. Ор и Эсти стояли плечом к плечу у сестринского поста, изучая лист назначений с тем же сосредоточенным видом, как солдаты — карту перед наступлением. — Боль в груди — палата четыре, — читала Эсти. — Рваная рана — шесть. Аппендицит — девять. О, радость смен в приёмном. — А ещё психиатрическая консультация в двенадцатой, — добавила Ор. — Я — первая. Они тронулись по коридору, прижимая планшеты к груди, шагая уже почти с отработанной уверенностью ординаторов. И тут Ор, словно споткнувшись о собственные мысли, выпалила: — Я как бы… встречаюсь с Джейкобсоном. Эсти остановилась, как вкопанная. — Что? — Ординатура. Я подала на психиатрию. Профессор Джейкобсон одобрила и подписала рекомендацию. —Не это, — сухо сказала Эсти. — То, что ты сказала до этого. Ор поморщилась. — Я сказала, что встречаюсь с Джейкобсоном. Эсти моргнула. — Уточни термин «Джейкобсон». — Э-э… доктор Джейкобсон. — Уточни термин «доктор Джейкобсон». Ор тяжело вздохнула. — Эйтан. Повисла короткая, вежливая тишина — а потом Эсти зажала рот ладонью, чтобы не расхохотаться. — Эйтан Джейкобсон? Золотой мальчик неонатологии? Живая реклама педиатрии? Человек, который пеленает младенцев, как оригами? — Технически да. Эсти откинулась на стену, улыбаясь до ушей. — Ты же клялась, что никогда не станешь такой. А теперь посмотри на себя. Ещё немного — и будете вместе шторы выбирать. — Я этого не планировала, — прошипела Ор. — Оно само. — Ну конечно, — протянула Эсти. — А я «сама» выучила наизусть весь фармакологический справочник. Ор застонала: — Ненавижу тебя. — Ты меня обожаешь, — невозмутимо ответила Эсти. — Кстати, я тоже собираюсь встречаться с Джейкобсоном. Ор застыла. — Прошу прощения — что? — С доктором Джейкобсоном, — повторила Эсти невиннейшим тоном. — Просто… не с твоим. Ор уставилась на неё. — Ты шутишь. — Золотой мальчик гинекологии, — гордо сообщила Эсти, разглаживая верх халата. Ор разразилась беспомощным смехом, опершись о стену. — Боже мой. Мы катастрофы. — Абсолютные, законченные катастрофы, — согласилась Эсти. — Интерны, встречающиеся с ординаторами, как в дешёвой меддраме. — Зато, — Ор вытерла выступившие слёзы, — мы катастрофы и мы вместе. — Вот именно. Они постояли так ещё мгновение, пока вокруг бурлила суета приёмного — два интерна, два Джейкобсона и будущее, куда более хаотичное и непредсказуемое, чем им бы хотелось. — Пошли, — сказала наконец Ор, выпрямляя планшет. — Боль в груди в четвёртой сама себя не диагностирует. — Неа, — ухмыльнулась Эсти. — А мне ещё морально готовиться к свиданию. — Мне тоже. И они пошли дальше — плечом к плечу, смеясь, волнуясь и, самое главное, уже точно не одни.