Anata no Sensei

      Чимин просыпается от того, что кто-то очень осторожно касается его плеча. Не трясёт — именно будит, почти нежно, будто заранее извиняясь за вторжение. Ему вовсе не хочется открывать глаза.       — Чимин-щи, — тихо зовёт Чонгук. — Просыпайся. Мы приехали.       Голос мягкий, близкий. Слишком близкий. Чонгук чуть сильнее сжимает его плечо, и Чимин резко распахивает глаза, тут же жмурясь от боли. Несколько секунд вообще не понимает, где находится.       Перед ним — распахнутая дверь машины, смазанные огни парковки и взволнованное лицо Чонгука. Шея и плечи болят так, будто его всю дорогу держали в тисках. Ладонь Чонгука всё ещё лежит у него на плече, он осматривает Чимина обеспокоенным взглядом. В чёрных глазах мелькает короткая растерянность, но Чимин дёргается ещё сильнее. Намного сильнее, чем стоило бы. Почти отшатывается.       — Не прикасайся ко мне, — говорит холодно и испепеляет взглядом. Чонгук убирает руку так быстро, будто обжёгся. Не спорит. Не усмехается даже — только меняет выражение лица с обеспокоенного на невозмутимое. Почему-то Чимина это повиновение бесит сильнее любого подначивания.       — Ладно, — говорит он, отступая от машины. — Просто просыпайся понемногу. Мы уже приехали. Жар чужого тела исчезает и в открытую дверь сразу тянет холодом.

***

      Хосок, которого каким-то чудом удалось довести до подъезда, виснет между ними почти без костей — тяжёлый, тёплый, пьяный почти до полной утраты сознания. Дорогой пиджак перекошен, галстук давно сбился, волосы растрепались. Его ботинок скребёт по ступеньке, когда Чонгук подхватывает его под мышки, а Чимин ловит за талию, чтобы тот не сполз на асфальт.       — Хён, — тихо предупреждает Чонгук, когда Хосок вдруг решает вяло сопротивляться законам гравитации и всем весом повисает на нём. — Не позорь семью ещё сильнее.       — Млч, — бормочет Хосок, не открывая глаз. — Я... пркрасен.       — Безусловно, — сухо отвечает Чимин, придерживая его голову. — Особенно сейчас. Особенно в профиль. Особенно если смотреть с закрытыми глазами.       Чонгук прыскает.       В лифте тесно. Невыносимо светло после улицы. Яркие потолочные лампы безжалостны — неон и огни города больше не смазывает черты, и Чимин впервые видит Чонгука нормально. Не в отражении стекла. Не в клубничном пару. Не в мокром свете парковки. По-настоящему. Чёткая линия носа. Тёмные глаза, от которых вблизи почему-то ещё труднее оторваться. Влажные от ночной сырости пряди на лбу. Футболка облегает плечи и грудь, короткий рукав открывает сильную руку, на которой сейчас лежит почти весь вес Хосока. На запястье — выступающие вены, у костяшек содрана кожа. Пахнет от него всё тем же: кожей, сигаретами и чем-то сладким — приторным, слишком раздражающим.       Чонгук сразу ловит его взгляд. Конечно, ловит. Смотрит в ответ слишком долго, но ухмылка всё равно появляется первой.       — Нравится то, что видишь? — самодовольно тянет Чонгук.       Чимин отводит глаза на электронное табло, принимаясь увлечённо разглядывать номера этажей:       — Я думаю, как удобно было бы уронить тебя между одиннадцатым и двенадцатым.       — Значит, нравится, — без тени сомнения отвечает Чонгук так уверенно, будто и правда читает его мысли. От этой наглости Чимин на секунду теряется. Он совсем не хочет, чтобы кто-то чужой так легко произносил вслух то, что он сам привык держать глубоко под кожей.       Он стискивает зубы так, что начинает ныть челюсть.       — Чонгук. — Впервые Чимин обращается к нему по имени.       — Мм?       — Помолчи. Пожалуйста.             Он ничего не отвечает — выполняет просьбу. И это Чимина хоть немного радует: он и сам уже еле держится на ногах, а ему ещё нужно позаботиться о Хосоке и выпроводить Чонгука. Двери лифта открываются, прежде чем Чимин успевает что-либо обдумать.       Квартира встречает их тишиной. Чимин облегчённо выдыхает, когда дверь за ними закрывается, отрезая сырой воздух подъезда, запах машины и ночного города. Он дома. На своей территории. Где всё на своих местах и так, как хочется ему.       Чонгук с первого взгляда окидывает квартиру, будто сам ещё не понял, как оказался здесь гостем. Вся обувь выстроена на полке в идеальный ряд, рядом одна пара домашних тапочек, которую по-хозяйски надевает Чимин. На столешнице — ни одной лишней вещи, лишь небольшая керамическая чаша для ключей, в которую Чонгук кладёт ключ от машины. В ответ на что впервые получает от Чимина одобрительный взгляд.       Воздух прохладный, из запахов только чистый текстиль, дерево и слабый след его парфюма. Чимин же ощущает почти физическую боль от того, что в его пространство вторгаются сразу двое: один — пьяный вусмерть, второй — до одури наглый и пугающе внимательный.       Пока Чонгук снимает обувь с брата, Чимин уже переключился. Это происходит быстро. Почти автоматически.       — Уложи его на диван, — коротко бросает он. Чонгук ничего не спрашивает. Просто тащит Хосока в гостиную, и Чимин впервые замечает, как послушно тот выполняет указания, если перестаёт кривляться. Без бравады. Без шуток. Просто делает. Вот так он хотя бы бесит меньше.       Сам Чимин уже в движении. Плед из шкафа. Подушка с кресла. Таз — в изголовье дивана, застелить мусорным пакетом. Полотенце — на подлокотник. Бутылка воды и влажные салфетки — на столик рядом, который лучше чуть отодвинуть на всякий случай. Окно в гостиной — на проветривание, ровно настолько, чтобы не выдуло тепло. Телефон Хосока — на зарядку. Ковёр отодвинуть, чтобы не пришлось потом отмывать.       Он делает всё это за считаные минуты. Чонгук слишком поздно понимает: это не импровизация. Этот порядок сидит в нём слишком глубоко. Он двигается быстро, не задумываясь, словно это уже мышечная память.       Только когда Чимин возвращается в гостиную с домашней футболкой и мягкими штанами, замечает пристальный взгляд Чонгука. Тот уже уложил Хосока и теперь стоит у дивана, чуть нахмурившись, и смотрит на Чимина странно — без насмешки, без привычного азарта. Почти в оцепенении.       — Что? — резко спрашивает Чимин. Чонгук моргает.       — Ничего.       Ложь. И оба это знают. По лицу Чонгука видно: вопросов слишком много, но Чимин выглядит так, что любой из них он решает проглотить.       — Переодень его, — говорит Чимин, кидая одежду на спинку дивана.       — А вы, Чимин-щи? — он звучит как-то неловко, скорее даже растерянно, впервые за этот вечер, но Чимин слишком устал, чтобы даже думать об этом.       — А я не собираюсь спать, когда от меня несёт баром и твоим вейпом.       Чимин уходит в ванную, даже не обернувшись; он едва не засыпает на ногах от усталости. Уже в коридоре, перед тем как закрыть дверь ванной, слышит, как Чонгук тихо, почти ласково, говорит брату:       — Хён, руку подними. Давай.       Хосок что-то мычит в ответ. Чонгук вздыхает так по-взрослому, что Чимин против воли отмечает это, а ещё то, как у него начинают дрожать руки.       Под горячей водой становится чуть легче, дрожь постепенно уходит, дыхание выравнивается. Но шея ноет так, будто вместо ремня безопасности на ней всю дорогу затягивали удавку. Горячая вода немного снимает напряжение с мышц, но не до конца — только размазывает боль, делает её тупее.       Чимин стоит под душем дольше, чем собирался, с закрытыми глазами, упираясь ладонью в кафель, пока по коже стекает вода, смывая липкость коктейля, дым, чужие запахи и весь этот бесконечный, изматывающий вечер. Он просто устал. Голова раскалывается и окружающий мир неприятно плывёт.       Перед тем как выйти из ванной, он, как и всегда, вытряхивает на ладонь таблетки из трёх оранжевых баночек и запивает их водой прямо у раковины. Скоро ему станет легче, дойти бы только до кровати.       Вместо привычного белья Чимин натягивает пижамные штаны и первую попавшуюся белую футболку. Из ванной он выходит с полотенцем на шее и ещё влажными волосами, решает проверить Хосока, прежде чем его окончательно вырубит.       Квартира кажется оглушающе тихой. Подозрительно тихой. Хосок тихо сопит в гостиной. Стиральная машина набирает воду — видимо, Чонгук загрузил перед тем, как исчезнуть. Но по босым ногам Чимина из кухни тянет холодом. А ещё он улавливает мерзкий запах сигарет. Чимин замирает в коридоре, уже заранее чувствуя, как внутри поднимается что-то нехорошее.       Когда он входит в помещение, свет на кухне выключен, а окно распахнуто. Из приоткрытого холодильника полосой льётся ровный белый свет. И на фоне всего этого хаоса — Чонгук. Босой. В футболке Чимина и всё тех же кожаных штанах.       Опирается бедром о столешницу и ест. Его еду. Контейнер с курицей и рисом, заготовленный на обед субботы, уже наполовину пуст. Рядом открыт второй — чечевичная лапша с овощами — его ужин на субботу. Чонгук невозмутимо подцепляет её палочками, будто имеет на это полное право. На столешнице валяются крышка, салфетка, а возле окна в кофейной чашке — потушенный окурок.       Полотенце на шее вдруг кажется тяжёлым. На секунду ему приходится упереться плечом в косяк, чтобы мир перестал качаться. Глаза режет от недосыпа, голова кружится, а в горле пересохло. Ещё немного, и Чимин, наверное, отключится стоя.       Чимин прикрывает глаза на одну секунду. Ровно на одну. Когда открывает — ничего не меняется. Он делает медленный, глубокий вдох.       — Какого хрена ты тут делаешь? — спрашивает он очень ровно.       Чонгук оборачивается. На его лице нет ни тени вины. Только странная, почти домашняя будничность, от которой хочется кого-нибудь убить.       — Ем, — отвечает он так, будто это исчерпывающее объяснение. Шея в этот момент простреливает от затылка до лопатки. Чимин едва заметно морщится.       — Какого хрена ты всё ещё в моей квартире?       Чонгук пожимает плечом и снова подцепляет лапшу палочками.       — В общежитие уже не пустят. Начало третьего.       И как раз в этот момент густая тёмная капля соуса срывается с кончика палочек и падает на пол. Прямо на светлую плитку.       Чимин смотрит на эту каплю несколько долгих секунд. Тошнота подкатывает так внезапно, что он сглатывает всухую. Он медленно переводит взгляд на открытое окно. На сигарету в чашке. На раскрытый холодильник. На стикеры на контейнерах — аккуратные, ровные, с датами и подписью. На то немногое, что в его жизни до сих пор шло по плану. И сейчас последние крохи его контроля невозмутимо пережёвываются Чонгуком, который стоит в его кухне, ест его еду и выглядит так, будто уже освоился в месте, где его не должно быть.       — У тебя квартира как у серийного убийцы, — задумчиво говорит Чонгук, обводя взглядом кухню. — Не хватает только плёнки на полу. И холодильник этот... стикеры на каждом контейнере. Стрёмно до жути. Это уже какое-то дерьмо в стиле Ганнибала. Ты что, убиваешь и ешь людей?       Что-то внутри Чимина щёлкает.       — Ты будешь первым, — отвечает он ровно.       Но в следующую же секунду летит через кухню. Ладонь с грохотом захлопывает дверцу холодильника так резко, что банки внутри звякают одна о другую. Второй рукой он толкает Чонгука в грудь. Сильно. Резко. Без предупреждения. Чонгук от неожиданности делает шаг назад и с глухим ударом встречается с холодильником, и только тогда до него доходит, насколько Чимин на самом деле зол. Палочки падают на пол.       — Ты совсем охуел? — голос Чимина срывается ниже, чем должен. — Окно. Сигареты. Моя еда! Моя кухня! Мой, блядь, холодильник.       Он не кричит, наоборот, говорит угрожающе тихо. Чонгук смотрит на него внимательно, уже без прежней ленивой бравады. Но молчит. И это молчание бесит не меньше, чем всё остальное.       — Ты хотя бы понимаешь, — Чимин снова толкает его, теперь уже ладонью в плечо, прямо в металлическую поверхность холодильника, — что это была моя еда на два дня вперёд?       — Я могу заказать...       — Дело не в еде! Но голос всё равно срывается.       Шея отзывается болью. В висках стучит. Он хочет спать. Хочет тишины. Хочет, чтобы никто больше не дышал в его квартире, не двигал его вещи, не смотрел на него так, будто видит не только злость. Дело не в еде. Дело в том, что кто-то чужой, шумный, пахнущий сладостью и сигаретным дымом, влез руками в то немногое, что у него всегда под контролем.       Чонгук выпрямляется чуть медленнее, чем обычно. Очень осторожно ставит контейнер на столешницу сбоку.       — Я понял.       — Нет, — Чимин подходит вплотную. — Нихрена ты не понял.       Между ними почти не остаётся воздуха. Чимин чувствует запах чего-то сладкого, мыла с собственной кожи и ещё — тела Чонгука, тёплого, живого, невыносимо близкого. Это только сильнее раздражает.       Чимин хватает его за футболку на груди и дёргает на себя. Ткань сминается в кулаке, а пальцы сводит так сильно, что ноют костяшки. Чонгук не сопротивляется. Только дышит чуть чаще.       — Думаешь, если один раз привёз сюда брата, теперь можешь шататься по моей квартире как у себя дома? — цедит Чимин в упор. — Открывать окна. Курить на моей кухне. Жрать мою еду.       — Не думал, — тихо отвечает Чонгук, не сводя с него чёрных глаз.       — Естественно, ты не думал.       Пауза. Нехорошая. Пугающе живая. Чонгук опускает взгляд на руку, сжимающую его футболку, потом обратно на лицо, его пальцы сами сжимаются на краю столешницы, чтобы не потянуться к Чимину в ответ.       — Я думал, что ты выйдешь из душа, — говорит он. — Устанешь злиться. И мы как-нибудь разберёмся.       От этой почти наивной честности Чимина прошивает яростью сильнее, чем от любой наглости прежде. Он рвано выдыхает, дёргает его ещё ближе и вжимает в металл холодильника. Холод глухо отзывается под ладонями.       — Не смей решать за меня, — шипит он. — Никогда.       И только теперь, в слабом отсвете города, Чимин замечает: никакой ухмылки больше нет. Только соус на нижней губе и лицо, на котором не осталось ни наглости, ни игры.       Чонгук смотрит на него сверху вниз. В первый раз за весь вечер не изучающе, без провокации, а как-то даже ранимо. Моргнув, Чимин лишь видит парня младше себя. Просто человека, который тоже на пределе.       — Тогда, — говорит Чон, сглотнув. — Просто скажи, что мне делать.       И это почему-то оказывается почти невыносимо. Чимин уже дышит слишком быстро. Слишком близко. Его пальцы всё ещё сжаты на чужой футболке. Шея ноет. Голова гудит от усталости, бессонницы и злости. Перед глазами — мягкие волосы Чонгука, тёмные ресницы, линия горла, бьющийся под кожей пульс.       Он сам не понимает, когда именно ладонь с груди скользит выше — к шее, оглаживает, чуть сдавив кадык, затем выше, обхватив подбородок, а вторая сама движется в волосы. Пальцы с силой зарываются в них у затылка. По телу Чонгука проходит резкая дрожь; из горла вырывается едва слышный стон, от чего Чимин вздрагивает, но не отстраняется.       Наоборот.       Поддаётся вперёд так, будто ждал. Вот только сейчас в этом нет прежней игры. И от этого ещё опаснее. Чимин смотрит на его пухлые губы. На загорелую шею. На кадык, который дёргается от каждого сглатывания. На то, как под тонкой тканью футболки поднимается грудь.       Ему хочется его ударить. Размазать по стенке тонким слоем, чтобы наконец замолчал.       — Чимин-щи, — шепчет младший, выводя его из транса.       Хочется заткнуть. Хочется укусить. Хочется…       Чимин наклоняется предельно близко, проводит носом вдоль шеи, вдыхая аромат тела. Почти касается губами бьющейся венки на шее.       Почти.       Дыхание сбивается так резко, будто он не стоит на месте, а бежит вверх по лестнице. И в этот момент Чонгук вдруг перехватывает его за запястье. Не грубо. Просто очень крепко.       — Нет, — говорит это хрипло, голос уже не слушается. И Чимин замирает. Несколько секунд они стоят и смотрят друг на друга. Вплотную. Так, что Чимин чувствует на губах его дыхание — тёплое, сбившееся.       — Что? — тихо, почти неузнаваемо выдыхает Чимин. Чонгук сглатывает.       — Не так.       Слова падают между ними тяжело и ровно. Не с осуждением. Не с насмешкой. Хуже — с пониманием.       Чимин медленно отводит взгляд, будто его ударили. Стыд приходит сразу — горячий, едкий, почти удушающий. Щёки бросает в жар так резко, что он почти физически чувствует, как краснеет.       Стоять здесь вот так, на собственной кухне, сорвавшись перед парнем, который лет на восемь младше его… сил уже просто не остаётся. Хватка на подбородке слабеет первой. Потом разжимаются пальцы в волосах. Чимин делает шаг назад — один, неуверенный, и мир тут же качается под ногами. Шея снова стреляет болью, так резко, что он отчаянно шипит сквозь зубы. Чонгук замечает и это. Конечно.       — Осторожно, — говорит Чон тихо и просто берёт его под локоть.       — Заткнись! — Чимин хочет вырваться. Правда хочет. Но тело внезапно оказывается тяжелее злости, оно его предаёт.       — Хорошо, — шёпотом. Чонгук не спорит.       И где-то между кухней и коридором Чимин понимает, что уже не идёт — его ведут.       В спальне темно. Только полоска света из ванной падает на край кровати.       — Ложись, — говорит Чонгук.       — Ты теперь и в спальне моей мной командуешь?       — Да, — отвечает тот без пафоса. — Потому что ты еле стоишь.       Чимин смотрит на него секунду, полную тихой ненависти, прожигает взглядом. Потом садится на край кровати и понимает, что спорить дальше бессмысленно. Он слишком устал.       Ему очень больно. Ему очень плохо. Невыносимо.       Он ложится — точнее, просто опрокидывает себя — поверх покрывала. Чонгук тут же стягивает с него полотенце, брошенное на шею, и убирает в сторону.       — Не трогай меня, — автоматически говорит Чимин.       — Уже поздно, — тихо отвечает Чонгук тем же тоном, каким будил его в машине. И это почему-то бесит почти до слёз.       Он наклоняется, стягивает покрывало, помогает Чимину устроиться удобнее, слишком высоко подсовывает подушку, и Чимин раздражённо морщится, накрывает пледом. Потом исчезает на минуту и возвращается со стаканом воды.       — Выпей. Чимин смотрит на воду так, будто ему преподнесли яд. Но всё равно пьёт. Горло оказывается сухим до боли. Чонгук ждёт, пока он допьёт, забирает стакан и ставит его на тумбочку. И только потом садится на край кровати. Не вплотную. Но достаточно, чтобы матрас прогнулся.       — Ты всё ещё здесь? — бормочет Чимин, уже закрывая глаза.       — Да.       — Почему?       Пауза.       — Потому что, видимо, я сейчас нужен здесь. — «Нужен тебе» оседает пеплом в голове Чимина. Это должно было бы прозвучать как шутка. Но не звучит.       Чимин хмыкает почти беззвучно. Потом морщится в попытке лечь на бок.       — Как мне помочь тебе?       — Шея, — срывается с губ Чимина раньше, чем он успевает остановить себя. И тут же хочется выругаться. Он напрягается не от боли — от того, что кто-то вообще заметил эту боль.       — Хорошо, — тихо говорит Чонгук. Он кладёт ладонь на основание шеи, находит пальцами спазмированную мышцу и начинает медленно разминать её. Сначала нажимает на шею чуть сильнее, чем надо, но потом ослабляет пальцы, действуя осторожней. Пальцы у него тёплые, невероятно бережные в противовес сбитым в кровь костяшкам.       И сперва Чимин напрягается ещё сильнее — от самого факта, что эти руки касаются его. Не чтобы навредить. Не чтобы возбудить. Просто чтобы стало легче.       Боль не уходит совсем, но становится тупее. Выносимее. То ли наконец отпускает тело, то ли дело в руках Чонгука. Чимин не знает, но постепенно дышит ровнее, и в этот момент Чонгук понимает, как всё это время и сам был напряжён.       — Ты курил на моей кухне, — говорит Чимин уже почти во сне.       — Знаю. Прости, — Чонгук действительно звучит раскаивающимся.       — И сожрал мою еду на два дня.       — Тоже знаю. Я всё восполню.       — Там соус на полу… и ещё окурок, — бормочет Чимин, хмуря брови.       — Я всё уберу. Обещаю.       — Спасибо, — на выдохе едва слышно, но всё же произносит Чимин.       — Пожалуйста. — Уголок рта Чонгука едва заметно дёргается. Почти улыбка. Его рука на шее ещё долго не останавливается, осторожно разминая.       Тишина в комнате становится густой, тёплой. Где-то в гостиной спит Хосок, в коридоре почти бесшумно стирает машинка. Из кухни ещё тянет прохладой от забытого окна.       — Чонгук, — сонно бормочет Чимин, как только чувствует, что прикосновения прекратились.       — Мм?       Пауза тянется так долго, что Чонгук уже думает: снова уснул. Но потом Чимин всё-таки выговаривает:       — Мне холодно.       Чонгук тихо выдыхает. Он убирает руку с шеи очень аккуратно, будто боится разбудить, хотя Чимин и так уже снова провалился. Накрывает его одеялом со свободной половины кровати поверх пледа. Аккуратно поправляет прядь влажных волос, прилипшую к виску — движением почти машинальным, но от этого не менее осторожным. Секунду смотрит на лицо старшего в полумраке, на влажные волосы, на упрямо сжатые даже во сне губы и нахмуренные брови. Смотрит на человека, который только недавно грозился его убить, а теперь доверил ему своё самое уязвимое — усталость.       Он медленно встаёт и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь почти бесшумно. На кухне действительно очень холодно. Окно распахнуто настежь. На плитке темнеет высохшая капля соуса. Холодильник закрыт не до конца, и из щели льётся узкая полоска света. Чонгук молча захлопывает дверцу, убирает контейнеры обратно, один за другим. Ставит их по линиям, почти так же ровно, как они стояли до него. Те, что грязные, моет и ставит стекаться. Выбрасывает окурок. Вытирает пол. Закрывает окно. Возвращает кухне видимость прежнего порядка, но уже сам понимает, что это бесполезно.       Он проходит через гостиную, откуда доносится тихий храп Хосока. Стиральная машина наконец замолкает, Чонгук включает режим сушки. Становится ещё тише. Чонгук на какое-то время остаётся стоять посреди коридора, в темноте и тишине, обдумывая, как поступить дальше.       Тихо приоткрыв дверь, он осторожно прокрадывается в чужую спальню, будто и правда не имеет права здесь быть. В спальню Чимина, которого едва видно под толщей одеял. Чонгук долго стоит в дверях, но потом всё-таки ложится на самый край, не позволяя себе приблизиться ни на дюйм больше, оставляя между ними столько пространства, сколько вообще возможно.       Он ещё долго смотрит в темноту, прежде чем уснуть. И несмотря на то, что он ничего не видит, он слышит размеренное тихое дыхание спящего рядом мужчины, и его это успокаивает.       А ещё ему нравится, как здесь пахнет: Чимином, чистотой, деревом и таким же кондиционером для белья, как и у него. И теперь это место пахнет и им тоже.       Слишком поздно делать вид, что ничего не произошло, не тогда, когда он увидел эту квартиру изнутри. Её хозяина — мокрого после душа, злого до дрожи, смертельно уставшего и всё равно красивого настолько, что Чон невольно усмехается от бессилия.       Чонгуку чертовски нравится этот дом. Его хозяин. И то, как легко он вошёл туда, куда его никто не звал.              И что хуже всего — он уже не собирается уходить.