Anata no Sensei

      Ресторан оказывается дорогим именно так, как Чимин и ожидал от Хосока: без чрезмерной роскоши, без желания впечатлить с порога, затерянный среди бизнес-центров и явно не нуждающийся в рекламе.       Их встречает прохлада в зале, от которой кожа на шее Чимина под воротником покрывается мурашками. После душной аудитории это ощущается почти как награда. Вокруг — строгая геометрия пространства: тёмное дерево, металл, матовое стекло, холодный приглушённый свет, лёгкий след дорогого парфюма и ненавязчивая музыка.       Персонал движется бесшумно: появляется ровно в тот момент, когда нужен, и исчезает, не оставляя после себя ощущения навязчивости. Метрдотель проводит их к столику у огромного панорамного аквариума.       Хосок выбирает место спиной к стеклу, оставляя Чимину возможность любоваться водой и её обитателями. Ослабляет галстук и принимается за меню так, будто уже бывал здесь не раз. Чимин в этой обстановке пытается понять выбор нового коллеги, который в голубоватом свете аквариума выглядит так, будто вода — его естественная среда: тёмная, обманчиво спокойная, не торопящаяся открывать глубину.       Только когда Хосок опускает взгляд в меню, Чимин позволяет себе рассмотреть его внимательнее. Тонкие, острые черты лица. Пронзительный, неожиданно цепкий взгляд, который никак не вяжется с расслабленной позой.       — Отвечая на незаданный тобой вопрос, — начинает Хосок, изучая меню. — Да, мои родители богаты. Но мы пришли именно сюда, потому что это ресторан моего близкого друга. Чимин не отвечает. Просто кивает, так и не притронувшись к меню. Он не то чтобы голоден, но сделать заказ всё равно придётся.       — Здесь отличный унаги кабаяки, — говорит Хосок. — И эби темпура. И, пожалуй… — он поднимает взгляд на официанта, который тут же оказывается рядом.       — Блюдо от шефа, эби темпура и фирменный суп из мидий, — официант записывает заказ.       — Желаете сливового вина?       — Виски без льда, — отвечает Хосок по-японски. — А ты, Чимин-щи?       — Хираме но сашими. Салат вакаме. И вода. Без газа. Без льда.       — Чимин-щи, у тебя отличный японский! — Хосок удивлённо моргает.       — Я прожил несколько лет в Киото. Учился по обмену.       — О! — Хосок заметно оживляется. — Тогда, может быть, саке?       — Я не пью алкоголь. Совсем.       Ответ звучит ровно, но слишком окончательно, чтобы это можно было принять за простое «нет». К счастью, Хосок это тоже слышит. Он только кивает официанту, и тот бесшумно удаляется.       — Уверен, что тебе хватит заказанного? Чимин наконец поднимает на него взгляд.       — Sugitaru wa nao oyobazaru ga gotoshi, — говорит он спокойно. — Чрезмерное хуже недостаточного. Хосок смеётся.       — Ты потрясающий, Чимин-щи. Чимин чуть приподнимает бровь. Челюсть напрягается сама собой — от привычки держать лицо.       — Кстати, прости за тот спектакль на кафедре. Я, возможно, слегка переборщил.       — Слегка?       — Ну ладно, заметно, — легко соглашается Хосок. — Но нужно было как-то выживать. Я думал, что завяну в коллективе, где всем слегка за сотню, но ты, будучи самым молодым, оказываешься самым…       — Хорошо сохранившимся? Это потому, что я пью кровь своих студентов.       Смех Хосока режет тишину ресторана слишком громко, почти неприлично. Несколько человек оборачиваются в их сторону. Но Хосок этого будто не замечает вовсе. Чимин ждёт привычного укола стыда, но его не случается. Вместо этого внутри что-то натянутое даёт слабину.       — О-о, тогда тебе точно понравился бы мой брат, — выдыхает Хосок, отсмеявшись. — Раз ты вампир, тебе бы точно зашёл его готический период. Он у него длится уже лет десять!       Взгляд Хосока задерживается на запонках Чимина. Чёрные, круглые, с мягким глянцевым блеском. Почему-то именно их Чимин надел сегодня впервые. Обычно он предпочитает что-то строже, более классическое. Но сегодня, видимо, и правда день исключений.       Чимин и сам на секунду переводит взгляд на собственные запонки, и мысль срывается не туда: не те запонки, сладкий кофе, наглый взгляд тёмных глаз... но возвращается официант с заказом, и эта мысль ускользает..       От тарелки Хосока поднимается тёплый, масляный пар; у Чимина перед ним только прохладный блеск рыбы и ровная зелень вакаме.       Хосок тут же расправляет палочки и подхватывает кусок; тонкая корочка панировки хрустит, и от тёплого соуса поднимается сладковатый пар. Он довольно стонет, поймав вкус.       — Ты сейчас выглядишь так, будто готов жениться на этой рыбе, — отмечает Чимин, выравнивая собственные тарелки.       — Если она не будет спорить со мной и требовать эмоциональной открытости, то да. Это перспективный союз, — отвечает старший.       Чимин невольно хмыкает. Почти сразу прячет это за глотком воды — вода слегка прохладная, ложится на язык без сопротивления, не раздражая ни холодом, ни пузырями.       Разговор постепенно становится легче. Хосок улыбается так, будто для него это уже диалог, а не дуэль. Чимин пока не уверен.       — Ты всегда такой? Или только по понедельникам?       — Сегодня не понедельник.       — Вот именно. И это пугает. — Хосок чуть склоняет голову. — Кто ты вне стен кафедры? Семья? Девушка? Хобби? Тайные наклонности? Чимин аккуратно, с хирургической точностью подцепляет кусочек сашими.       — Девушки нет. Единственные женщины в моей жизни — бабушка и старшая сестра.       — Родители? — спрашивает Хосок, уже не улыбаясь.       — Мертвы, — отвечает он после короткой паузы. Пальцы Чимина сами находят край салфетки и разглаживают и без того ровную складку. Хосок останавливается с занесёнными над тарелкой палочками. В его глазах мелькает тень.       — Мне жаль.       Чимин смотрит на него в упор. Не моргая.       — Мне нет.       Ответ звучит грубее, чем планировалось, но он не собирается его смягчать. Чимин ждёт жалости, торопливого извинения, неловкости. Но Хосок только кивает. Спокойно. Без суеты.       — Понял, — говорит он, на секунду опуская взгляд к столу. Не переспрашивает. И именно это Чимина поражает сильнее всего.       Чимин всматривается в него внимательнее. За всей этой лёгкостью, дружелюбием, почти беспечной манерой говорить кроется слишком мало случайного. Вода за его спиной кажется пугающе точной метафорой: на поверхности свет, под ней — то, что не прочитаешь с первого взгляда. Хосок будто и сам это знает. Будто специально позволяет видеть только верхний слой.       — А ты? — спрашивает Чимин, прежде чем разговор успевает снова сдвинуться не туда. — Семья? Кто-то есть? Хосок откидывается на спинку стула, на секунду прикрывая глаза.       — Я всё ещё холост. Так и не встретил ту самую. Что касается семьи… Ну, знаешь, скучная история про богатую семью. Мать из потомственных дипломатов, отец — младший сын, пролетевший мимо наследства. Классика жанра, — Хосок пожимает плечами, делая глоток виски. — Всё детство в разных странах. Последние десять лет в Японии, где мать занимает должность вице-посла. Отец тоже работает при посольстве. Родители… они вроде бы были в нашей жизни, но всегда где-то не там, где мы. Так что в основном я рос с нянями и младшим братом. Точнее… — он усмехается краем губ, — по ощущениям, скорее растил его.              — Звучит утомительно.       — Так и было, — спокойно соглашается Хосок. — Зато никогда не было скучно. Уж с моим-то братцем точно, — отвечает он, отпивая виски. — И всё равно я его люблю. Хоть он и та ещё заноза в заднице. Из-за него я и вернулся на родину… Хотя это долгая история.       Вода в аквариуме за его спиной словно становится глубже. Хосок оставляет эту фразу лежать между ними. Чимин не тянется расспрашивать дальше, но надёжно фиксирует это в памяти.       Потом разговор сам собой смещается к литературе. Чимин неожиданно для себя не хочет использовать заготовленные, стерильные ответы. Возможно, сказывается трёхнедельный недосып. Он отвечает не сразу. Сперва отпивает воды. Маленькими, медленными глотками.       — В детстве… — Пальцы Чимина крепче сжимают стакан, прежде чем он возвращает его на стол. — Если погрузиться в чужой мир достаточно глубоко, можно было ненадолго исчезнуть из своего. — Он поднимает взгляд. — Это был самый безопасный способ сбежать от реальности.       Сказав это, Чимин почти жалеет. Слишком много для первого разговора. Пальцы снова тянутся к воде. Но Хосок не шутит. Смотрит слишком внимательно для человека, который минуту назад смеялся в голос. И в этот раз не заполняет паузу словами сразу.       — Мне было двенадцать, когда я начал сочинять для брата первые сказки, — говорит он наконец. — Чтобы отвлекать его. Чтобы у него… у нас было место, куда можно уйти. Я до сих пор думаю однажды к этому вернуться. Писать по-настоящему. Чимин сглатывает.       — Я тоже пишу. Пытаюсь, во всяком случае, — признаётся он. — Пока без особого успеха. Преподавание — не единственное, чего я хочу.       Тишина между ними повисает ненадолго — не тяжёлая, но и не пустая. Еда заканчивается незаметно. Перед Хосоком остаются следы соуса и пустой бокал, перед Чимином — чистая тарелка и вода. Разговор замедляется, выдыхаясь от насыщенности.       — Вечером собрание, — первым нарушает тишину Чимин.       — Ты хотел сказать, попоище? — изгибает бровь Хосок.       — Я скорее выйду в окно, чем пойду на него. — Голос Чимина снова становится сухим.       — Не советую. Они и там уже всё обсудили и решили за нас.       — Я не пью. Вообще. Понимаешь? — Чимин делает паузу, медленно выдыхая. — Они будут пытаться споить меня весь вечер и воспримут отказ как личное оскорбление. Хосок смотрит на него. Чуть прищурившись. Внимательно. Человек вроде Хосока не должен уметь смотреть так внимательно. Затем на его губах расцветает улыбка. Широкая, хитрая.       — У меня, кажется, есть план, — он подмигивает. — Даже не спрашивай. Просто доверься хёну. Чимин смотрит на него секунду. Потом вторую. А потом переводит взгляд на тёмную воду за его спиной. Улыбка появляется сама, почти незаметно, и именно поэтому кажется настоящей. Это должно бы насторожить его сильнее, чем настораживает.

***

      Подворотня за караоке-баром пахнет мокрым кирпичом, сигаретным дымом, пролитым алкоголем и кислой, едкой рвотой. Чимин стоит, придерживая Хосока за плечи, и чувствует только две вещи: холод и то, как внутри медленно, неотвратимо закипает злость.       Ещё в самом начале вечера на него пролили коктейль — кто-то из старших преподавателей, краснея и тысячу раз извиняясь, промахнулся мимо стола. Тогда это показалось мелочью. Сейчас приторный спиртовый сироп уже въелся в ткань, холодная, мокрая рубашка неприятно прилипает к груди, несмотря на попытку отстираться в ванной комнате. Ворот натирает шею. Манжеты тянут запястья. От него пахнет чем-то едким и алкогольным — и от этого хочется содрать одежду прямо здесь, в переулке, вместе с остатками этого бесконечного дня.       Под пиджаком пробирает холод, и от смеси всего происходящего с кислым запахом рвоты его начинает мутить уже самого. Всё пошло не так с самого утра. Сбежать стоило ещё во время совещания.       Но вместо этого он держит Хосока, который обеими руками вцепился в стену и блюёт в ливнёвку так самозабвенно, будто решил выблевать из себя не только соджу, виски и саке, но и весь вечер целиком.       — Ещё раз скажешь мне, что у тебя всё под контролем, — тихо произносит Чимин, придерживая его за лоб, чтобы тот не впечатался лицом в кирпич, — и я добью тебя сам.       Хосок, не отрываясь от процесса, поднимает большой палец.       Чимин на секунду прикрывает глаза.       Всё действительно было под контролем до какого-то момента. У Хосока был план. Он уверял Чимина в гениальности своего плана с той особой, невозможной самоуверенностью, которая уместна либо у гениев, либо у идиотов. На деле хён пил всё, что наливалось, — и за себя, и за Чимина. Успел накидаться ещё в ресторане, уговорить всех на продолжение в караоке, спеть там три песни подряд, растрогать пьяную госпожу О тостом про прекрасных дам, выпить с заведующим на брудершафт и после первого приступа тошноты заказать всем ещё по кругу.       Сам Чимин не выпил ни капли алкоголя. Сначала был один безалкогольный бокал, растянутый на весь ужин, игра в лёгкую пьяную вялость, медленный взгляд, чуть более мягкая дикция. Потом Хосок так ловко стянул на себя всё внимание, что у Чимина почти получилось раствориться в общем шуме. Почти. Даже у него есть предел.       Так что теперь Чимина грызёт чувство вины — глухо, неприятно, под рёбрами. Он видел, как новый друг перебирает. Видел и не смог остановить. Пальцы, которыми он держит Хосока за лоб, уже сводит. Хочется стряхнуть с себя всё: его вес, его запах, этот вечер, эту чёртову рубашку.       Дверь бара снова распахивается, выпуская наружу новую волну шума, табачного дыма и слишком громкого смеха. За ними вываливаются коллеги — раскрасневшиеся, добродушные, довольные собой и друг другом. Люди, которые завтра будут помнить ровно столько, сколько удобно помнить.       — О боже, Хосок-щи, — ахает госпожа О, прижимая к груди сумочку. — Ему совсем плохо!       — Удивительная наблюдательность, — бормочет Чимин, не оборачиваясь.        — Чимин-щи, нужно его отвезти домой.       — Сейчас он закончит, — Чимин кивает в сторону блюющего, — и я его отвезу.       — А вы знаете адрес? — решает поинтересоваться профессор Кан.       Чимин на секунду теряется от этого вопроса, потому что не знает ответ на него. И машина Хосока со всеми вещами и документами осталась у ресторана.       — К тому же вы тоже выпили, — немедленно замечает кто-то из старших. С той гадкой, снисходительной участливостью, которой обычно одаривают тихих и «ответственных». — Вам нельзя за руль.       Чимин поднимает голову. Позволяет взгляду чуть расплыться, моргает медленнее обычного, как будто и правда пытается сфокусироваться. Но дело вовсе не в алкоголе, он просто слишком устал.       — Я… в порядке, — произносит он ровно настолько неубедительно, чтобы ему не поверили. И ему, конечно, не верят.       — Ни в коем случае, — всплёскивает руками госпожа О. — Вам обоим нужно вызывать такси. Или кого-то трезвого, кто вас развезёт по домам.       — Я уже… — Хосок с трудом отлипает от стены, качается, тут же снова наваливается на Чимина всем весом и поднимает мутный взгляд в темноту переулка. — Я уже пзвнл млому. Ещё час нзад.       — Кому? — с отвращением уточняет Чимин, удерживая его на ногах. Хосок расплывается в счастливой, почти детской улыбке:       — Счас приедет мй брат.       Чимин облегчённо выдыхает. Перспектива тащить вусмерть пьяного коллегу, с которым они знакомы несколько часов, на своём горбу в свою же обитель его абсолютно не радует.       Они ждут, облокотившись на кирпичную стену. Проходит минут пятнадцать. За это время все коллеги, кроме профессоров Кан и О, успевают рассесться по своим такси, и от этого становится чуть легче дышать. Чимин не ненавидит их. Просто предпочёл бы свести всё общение к редким кивкам в коридорах университета.       В момент очередного приступа тошноты у Хосока переулок оглушает низкий рокот мотора. Негромкий — плотный. Такой, который не рвёт воздух, а заполняет его. Их головы поворачиваются почти синхронно.       Из темноты выныривает мотоцикл — чёрный, спортивный, блестящий от влажного света вывески. Он плавно тормозит у бордюра. Водитель снимает шлем, проводит рукой по волосам — и у Чимина на секунду буквально каменеет лицо.       На нём снова всё чёрное — футболка, кожаная куртка и штаны. Слишком уверенная осанка. И лицо, которое не должно раздражать настолько сильно уже одним своим существованием. Красивое. И, к огромному негодованию Чимина, уже знакомое.       На мгновение ослабевают пальцы на Хосоковом плече. Потом челюсть сводит ещё сильнее. И почему-то становится жарче, хотя с улицы тянет сыростью и холодом.       Он сходит с мотоцикла легко, как будто поздняя ночь, караоке-бар и пьяный брат — не приключение, а рутина. Вежливо кланяется всем сразу — и этого короткого жеста хватает, чтобы даже самые придирчивые коллеги к нему тут же прониклись симпатией.       Хосок оживляется так резко, что Чимин его едва не роняет.       — О-о… — тянет он, сияя. — Чмин-щи… Он с трудом, но торжественно тянется в сторону байкера. — Эт мй брат-ик. Чонгуки – мой бльшой, злой, маленький брат.       Потом Хосок теряет координацию, заваливаясь на Чимина, — промахивается мимо, щурится, поправляется.       — А это Чимин-щи. Он терь тож мой младшенький. Вот эта вт крсавица — госпжа О. А эт прфесср Кан – во такой мжик.       Хосок бодро поднимает вверх большой палец. Чимин на этот цирк лишь обречённо вздыхает и мысленно закатывает глаза. В переулке повисает короткая тишина.       — Прошу прощения от имени брата, — говорит Чонгук спокойно и кланяется.       Только после этого он смотрит на Чимина по-настоящему. Прямо. Внимательно. Не дольше, чем позволяет вежливость, и всё равно слишком долго, чтобы это можно было списать на случайность.       Подходит ближе. Слишком близко.       Чимин чувствует запах раньше, чем успевает осмыслить: холод улицы, кожа и что-то сладкое, слишком тонкое, чтобы сразу разобрать. На Чонгуке этот запах почему-то бесит сильнее, чем должен. Воздуха между ними хватает, но телу упрямо кажется, что нет.       — Как я могу вам помочь? У меня, к сожалению, только двухколёсный транспорт, но я могу вести машину или вызвать такси.       Чимина коробит от этой вежливости, а ещё больше от того, как это контрастирует с внешностью.       — Благодарим, Чонгук-щи, — отвечает госпожа О. — Мы с профессором Каном живём совсем близко и уже вызвали такси. Но вам придётся позаботиться о вашем хёне и Чимин-щи.       — Конечно. Давайте его сюда, — говорит Чонгук коллегам, кивая на Хосока. А потом уже Чимину, тише: — И вас тоже.       — Я сам могу себя отвезти и сесть за руль, — отрезает Чимин.       — Верю, — легко соглашается Чонгук. — Но сейчас вы оба производите впечатление людей, которым лучше побыть пассажирами.       Чимину под рубашкой снова становится жарко.       — Я справлюсь.       — Не сомневаюсь, — кивает Чонгук. И, чуть склонив голову, добавляет так тихо, что это слышит только Чимин:       — Но, может, сегодня не стоит рисковать жизнью понапрасну. Я вас отвезу.       Улыбается он при этом так нагло и снисходительно, будто разговаривает с трёхлетним ребёнком, причём не самым сообразительным.       У Чимина от злости начинает пылать лицо. Хорошо, что это можно списать на опьянение.       — Чимин-щи, какой же пример мы подаём молодому поколению! Ни в коем случае нельзя выпившим садиться за руль! — госпожа О даже не представляет, насколько сильно ей следовало промолчать.       — Вы не только очень красивы, но ещё и мудры, госпожа О, — с безупречной вежливостью отвечает Чонгук.       Чимин тут же переводит взгляд на наглого мелкого, который протягивает к нему руку. И Чимин тут же вспоминает, насколько горячим было прикосновение этих рук утром. Щёки вспыхивают ещё сильнее — не от смущения, а от злости. Он обречённо вздыхает и протягивает ключи от машины.       Чужое прикосновение сейчас — последнее, чего ему хочется. Именно поэтому он замечает его так остро.       Чонгук взваливает уже почти бессознательного брата себе на спину и идёт в сторону парковки. Чимин медленно плетётся вслед за ним, по направлению к его же машине. Парочка коллег назойливо следует за ними.

***

      Хосока утрамбовывают на заднее сиденье коллективными усилиями. Госпожа О суёт ему пакет, мятный спрей и влажные салфетки, и просит обязательно написать, как доедут, и с теплотой называет Чонгука «таким надёжным», и это почти звучит как оскорбление для Чимина.       Потом Чонгук открывает переднюю пассажирскую дверь перед Чимином.       — Садитесь.       Чимин бросает на него короткий злобный взгляд и опускается на сиденье сам. Как только он касается спинки, рубашка снова прилипает к телу, и от этого хочется выругаться вслух.       Он тянется к ремню безопасности, но Чонгук уже оказывается рядом. Одной рукой опирается о стойку над его плечом, другой вытягивает ремень.       — Не надо, — сквозь зубы говорит Чимин.       — Поздно.       — Я в состоянии пристегнуться.       — Я вижу, — отвечает Чонгук. Голос у него странно спокойный. Почти ленивый. — Но мне нравится заботиться о людях, которые делают вид, что им это не нужно.       Ремень скользит поперёк груди. Чонгук наклоняется ещё ближе, тянет его вниз и щёлкает замком. Холодная ткань рубашки тут же врезается в кожу, и Чимина передёргивает.       Чонгук мягко выдыхает, на расстоянии в несколько сантиметров от шеи Чимина, от контраста по коже бегут мурашки.       Чимин собирается оттолкнуть наглеца сразу, резко, но на долю секунды просто замирает. Ровно настолько, чтобы тут же возненавидеть себя за эту неподвижность. Сердце коротко, зло сбивается с ритма. Этого хватает, чтобы ярость тут же сменилась яростью уже на самого себя. Чимин чувствует всё сразу: шорох кожи, тепло чужого тела, холод сидения, сладость и жар, исходящие от Чонгука, слабый запах собственного парфюма и холодную, липкую рубашку, прижатую ремнём к телу.       Чонгук опускает взгляд на мокрое пятно рубашки и супит брови. Чимин медленно поднимает на него глаза. И только после этого тот отстраняется.       Затем Чон-младший провожает госпожу О и профессора Кана до их такси, перепарковывает свой мотоцикл. И Чимин очень старательно не смотрит на то, как хорошо задница и бёдра Чонгука выглядят, будучи обтянутыми чёрной кожей.       Он зажмуривается и пытается дышать глубже, хотя и не стоило — вся машина уже насквозь пропиталась остатками Хосокова ужина. Чимин приоткрывает окно в надежде пережить эту поездку. Он просто хочет домой. Выпить свою таблетку и поспать хотя бы несколько часов.       Хосок на заднем сиденье уже спит, уронив голову набок, когда его брат возвращается в машину.       Чимин сидит спереди слишком прямо и с нарастающим раздражением наблюдает, как Чонгук устраивается за рулём.       Сначала он подстраивает под себя сиденье.       Потом руль.       Потом зеркало заднего вида.       Потом боковые зеркала.       Потом климат, включив отопление на максимум.       У Чимина начинает дёргаться глаз. На этот раз буквально.       — Ты серьёзно?       — Мне, к сожалению, не выдали в комплекте ваши пропорции, Чимин-щи, — спокойно отвечает Чонгук, заводя двигатель. — Приходится адаптироваться.       — Это моя машина.       — Пока я везу в ней двоих, это наша общая проблема.       Печка начинает дуть слишком горячо. В лицо тянет холодом из приоткрытого окна, а тело наконец согревается. Чимин поворачивает к нему голову в тот момент, когда младший снимает кожанку, закидывая её на заднее сиденье, даже не обернувшись.       — Прошу прощения? – Чимин смотрит на его длинные, загорелые руки, медленно моргая.       — Для человека после такого вечера вы ещё очень неплохо держитесь, Чимин-щи.       Пауза. Чимин не отвечает.       — И вы абсолютно правы, Чимин-щи. — Чимин недоумённо моргает на эту реплику и ухмылку, что следует после.       — Так какой адрес?       Чонгук пристально его рассматривает, изучает. Чимину от этого взгляда хочется спрятаться.       — Мой или его?       — Мне без разницы, — Чонгук пожимает плечами. — Я не знаю ни того, ни другого. Так что выбор за вами. Чимин медленно переваривает услышанное и действительно осознаёт, что даже будучи трезвым плохо формулирует мысли. Нужно больше спать.       — Ты не знаешь адрес брата?       — Нет. Чонгук отвечает так спокойно, что Чимину на секунду хочется поверить, будто это шутка. Он делает неровный вдох и просто нажимает “домой” на дисплее.       Чонгук трогается с места, как будто не сказал ничего особенного. Его руки на руле двигаются спокойно, уверенно, будто всё в этой машине давно ему знакомо. Или будто любая вещь, к которой он прикасается, очень быстро начинает ощущать его территорией. Даже сидя в его машине меньше пяти минут, Чонгук уже ведёт себя так, будто имеет на это какое-то право.       Чимина это бесит особенно сильно.       Через минуту Чонгук одной рукой тянется в карман куртки, брошенной между сиденьями, и достаёт блочок электронной курилки. Матовый и красный.       — Даже не думай, — говорит Чимин раньше, чем тот успевает что-либо сделать. Курить в его машине никто не будет. Даже электронные сигареты.       Чонгук бросает на него быстрый взгляд.       — Я вообще-то просто хотел покурить.       — Нет.       — Вкус клубничный.       — Мне должно полегчать от этой информации?       — Обычно людям нравится запах клубники.       — Но не мне.       — Это перебило бы другие запахи. — Чонгук чуть улыбается, кивая на заднее сиденье, где Хосок уже похрапывает. Вейп не убирает. — Я сделаю всего три затяжки, — говорит младший, обхватывает губами мундштук и затягивается.       Сладкий химозный пар расползается по салону тонкой тёплой дымкой, смешиваясь с остатками хосокова перегара, мятным спреем и спиртом на рубашке Чимина. От этой смеси становится почти дурно. Слишком сладко. Слишком тесно. Слишком много чужого в его машине, в его воздухе, в его вечере. Запах отвратительно сладкий. И всё же именно он из всех запахов в этой машине почему-то цепляется сильнее остальных.       — Ты издеваешься? — Чимин от подобной наглости просто звереет, вырывая вейп из рук временного водителя.       — Немного, — честно признаётся тот, переводя всё своё внимание на дорогу; вернуть свою курилку он даже не пытается. — Хотел проверить, насколько быстро вы сорвётесь.       — И как?       — Быстрее, чем я думал.       Чимин стискивает челюсть, ощутив запах пара в салоне.       — Отвратительный вкус.       — У меня? — Чонгук бросает короткий взгляд в его сторону. Чуть поворачивает голову, как будто приценивается. Не отвечает сразу. Только задерживает взгляд на его лице на долю секунды дольше, чем нужно. — Почему же? Как по мне, отличный. Вот взять, к примеру, тебя, Чимин-щи. Ты вполне в моём вкусе.       Эта реплика звучит уже откровенно нагло. Чимин поворачивается к нему всем корпусом.       — Ты всегда такой наглый?       Чонгук снова отвечает не сразу. Только едва заметно улыбается.       — Только с теми, кто мне нравится.       Пауза.       Воздух в салоне будто становится плотнее. Чонгук, не отрывая взгляда от дороги, всё-таки протягивает руку и, забрав вейп из холодных рук Чимина, убирает его в карман.       — Мы раньше не встречались? — спрашивает вдруг Чонгук. Чимин заставляет себя моргнуть чуть медленнее, чем обычно. Придать взгляду нужную степень ленивой мутности, сославшись на опьянение.       — Я бы запомнил.       — Жаль, — усмехается Чонгук. — Я обычно произвожу впечатление.       — Тебе не кажется, что это слишком нагло, учитывая, что мы видимся во второй раз и я тебя старше?       — Значит, всё-таки произвёл. Чимин сжимает челюсть. Промах.       — Не переживайте, — говорит Чонгук уже тише. — Я умею быть деликатным.       Чимин уже набирает воздух в грудь, чтобы ответить, но:       — Расслабься, Чимин-щи, — смуглая рука похлопывает его по колену и тут же возвращается назад на руль. — Скоро будете дома.       Прикосновение длится меньше секунды, почти дружеское, почти незначительное. Но мышцы бедра напрягаются сами собой. Вот это бьёт точнее всего.       От злости хочется вцепиться во что-нибудь руками. Чонгуку в горло — было бы идеально. Но Чимин просто отворачивается к окну, будто не его сейчас предало собственное тело.       За стеклом город размазывается мокрым светом — фары, вывески, лужи. В салоне пахнет отвратительно, не считая сладковатого запаха, исходящего от Чонгука. Приторно. Но приятно.       — Почему он настолько пьян? — спрашивает Чонгук, кивая на брата.       — Не знаю, — врёт Чимин.       — Утешает. Хотя на него не похоже. Он ужасно переносит алкоголь, — говорит Чонгук уже тише. — Поэтому вообще мало пьёт.       Чимин бросает на Хосока короткий взгляд, вины от этого становится только больше. Этот день и так кажется вечностью, а до дома ещё около тридцати минут. Мокрый свет снова скользит по стеклу, по рукам на руле, по чёрной ткани, облегающей мускулистую грудь.       Чёрт.       А ведь этот мелкий засранец действительно в его вкусе. Чимин стискивает челюсть так сильно, что начинает ныть висок. Это лучше, чем разбираться с тем, почему от одной фразы ему вдруг стало слишком тесно в собственной коже.       Сзади Хосок что-то невнятно мычит и переворачивает голову на другую сторону. И это отвлекает Чимина от бессмысленного разговора; он оборачивается проверить дыхание Хосока, а Чонгук пристально за ним наблюдает.       Через несколько секунд Чонгук говорит уже совсем другим тоном:       — Вы им восхищаетесь.       — Кем?       — Моим братом.       Чимин молчит секунду.       — Он хороший человек, — отвечает наконец. — Это редкость.       Чонгук кивает, не отрывая взгляда от дороги.       — Да. Поэтому я и приехал.       Фраза простая. Но сказана так, что в ней вдруг оказывается больше, чем во всей его наглой улыбке, клубничном вейпе и подколах. Не бравада. Не игра. Что-то тихое, крепкое, глубоко личное. Чимин отмечает это сразу. И от этого укол под рёбрами становится только сильнее.       Он впервые думает, что у братьев, возможно, общего больше, чем пристальный взгляд и невероятное обаяние.       Чимин медленно моргает, прислоняясь горящим лицом к прохладному стеклу. Холод касается виска почти болезненно, но это хотя бы один понятный раздражитель среди всех остальных. Он слишком устал, чтобы и дальше держать лицо. Эта мысль должна бы его разозлить окончательно, но сон забирает его раньше, чем он успевает обдумать это.