Любить сложно. Забыть нельзя

Кащей сидел на кожанном диване, вальяжно раскинув руки. Рядом с ним терлась очередная девка – крашеная блондинка с начесом, в ярких лосинах и с жвачкой, которую она тянула с противным звуком. Кащей называл её Любашей, хотя неделю назад это была Наташа, а до неё – какая-то Света. Ему было плевать. Девка была для него как импортная зажигалка: пощелкал, попользовался и выкинул, когда бензин кончился. – О, глядите-ка, герой пришвартовался! – Кащей оскалился, не убирая руки с плеча девицы. – Ну че, Вовчик, как там пески? Не засыпало еще геройскую удаль? Адидас стоял в дверях, не снимая куртки. Его трясло изнутри – не от холода, а от того, как Кащей на него смотрел. В этих глазах не было радости от встречи. Там был вызов и какая-то липкая, гнилая издевка. – Контору веди нормально, Кащей, – глухо отозвался Вова, проходя внутрь. – А то пацаны шепчутся, что ты только по кабакам с этой марафетницей шатаешься. – Слышь, ты, Афганец хуев, – Кащей резко поднялся, скинув руку Любаши, та обиженно надула губы. – Ты мне тут за контору не втирай. Пока ты там по горам прыгал, я здесь зубами каждый метр вырывал. А Любаша… Любаша — это так, для настроения. Да, зай? Он грубо притянул девку к себе и поцеловал прямо в губы – при всех, напоказ. Адидас сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Это не была ревность в обычном понимании. Это была лютая, бешеная злость на то, что этот человек – единственный, к кому Вова хотел прижаться лбом в темноте – сейчас вытирал об него ноги. Поздно вечером, когда база опустела, а Любаша была отправлена домой на такси, Адидас задержался в каптерке. Он курил одну за одной, глядя в темное окно. Дверь скрипнула. Кащей вошел тихо, без своей обычной наглой походки. Он закрыл дверь на засов и повернул ключ. – Че, сука, злишься? – голос Кащея стал тихим, хриплым. – Пошел ты нахуй, – бросил Вова, не оборачиваясь. – Зачем ты её таскаешь? Думаешь, я не вижу, как ты передо мной выебываешься? Кащей подошел вплотную, обдавая запахом перегара и тех самых духов, которыми пропахла его очередная пассия. Он схватил Вову за загривок, и развернул к себе. – А че мне делать, Адидас? В десны с тобой при пацанах жахаться? – Кащей зло выдохнул в самые губы. – Ты приехал – весь такой правильный, орденами звякаешь. А я здесь гнил. Я здесь каждый день думал, сдохнешь ты там или нет. – Видно, как ты думал, – прошипел Вова, перехватывая его руку. – Каждую ночь с новой шалавой «думал»? – А ты не считай моих баб, пацан, – Кащей толкнул его к стене, вжимаясь всем телом. – Ты просто старший, который отстал от жизни. Но если ты еще раз на неё так посмотришь… – То что? – Вова перехватил инициативу, резко дернув Кащея за воротник и притискивая к себе. – Что ты мне сделаешь? Между ними не было нежности. Была борьба, ненависть и животная, выжигающая нутро потребность. Кащей впился в губы Вовы грубо, до крови, кусая и вырывая глухой стон. Это не был поцелуй – это была схватка за лидерство, которая всегда заканчивалась одинаково. Они трахались прямо там, на узком диване, в темноте, среди запаха пота и старого мазута. Никаких слов любви – только отрывистый мат, тяжелое дыхание и скрип старых пружин. Кащей впивался пальцами в плечи Адидаса, оставляя синяки, а Вова до боли сжимал его челюсть, заставляя смотреть себе в глаза. В этих глазах было всё: и страх быть пойманными, и осознание, что завтра Кащей снова нацепит маску подонка и пойдет гулять с какой-нибудь очередной Любашей, а Вова будет стоять в стороне, делая вид, что ему плевать. – Узнает кто – обоих закопают, – выдохнул Кащей, отстраняясь и поправляя ремень. – Не узнают, – Вова вытирал рот тыльной стороной ладони, на которой остался след от чужой крови. – Ты же у нас мастер шифроваться. Кащей хмыкнул, возвращая на лицо привычную маску безразличия. – Завтра в семь. Не опаздывай, герой. И… – он замялся на секунду у двери. –Любаше я клипсы купил. Импортные. Красивые, сука. Вова ничего не ответил. Он просто снова закурил, слушая, как шаги Кащея затихают в пустом коридоре. Здесь враг спал с тобой в одной коморке, а потом дарил клипсы девкам, чтобы никто, не дай Бог, не подумал, что у него есть сердце. И что это сердце принадлежит тому, кого на улице зовут Адидасом.