Любить сложно. Забыть нельзя

Весь следующий день Вова ходил как пришибленный. Слова Кащея зудели в голове, как застрявший осколок. Он пытался отвлечься: съездил к Наташе, долго слушал её рассказы про зачет по анатомии, но ловил себя на том, что смотрит на её чистые, тонкие пальцы и представляет, как они выглядели бы на фоне засаленной кожанки Кащея. Его мутило от собственной двуличности. К вечеру мобила в кармане ожила. Одна короткая фраза, сброшенная в эфир: «На базе. Задний двор. Без свидетелей». Адидас пришел. Не мог не прийти. Тяга была сильнее здравого смысла, сильнее усталости и брезгливости. Это была не любовь, о которой пишут в книжках, это была какая-то общая болезнь, одна на двоих. На заднем дворе базы, за горой старых покрышек, было темно. Кащей стоял, прислонившись к кирпичной стене, и курил. В темноте огонек сигареты казался единственным живым пятном. – Приперся всё-таки, – Кащей даже не повернул головы. Голос звучал тише, спокойнее, чем утром. Видимо, «отпустило» или, наоборот, догнался. – Надо решить, как дальше будем, Кащей, – Вова встал в паре метров, не решаясь подойти ближе. – Про тебя по району уже не шепчутся, уже в открытую болтают. Цыгане тебя видели. Если пацаны узнают про иглу – я тебя не отмажу. Понимаешь? Кащей наконец повернулся. В лунном свете его лицо казалось мертвенно-бледным, но взгляд был острым, как бритва. – А ты за меня не переживай, Афганец. Я выкручусь. Ты о себе думай. О том, как ты со своей отличницей в «счастье» играешь, пока у тебя в кармане трубка от меня греется. – Я ей не вру, – глухо соврал Вова. – Врешь. Каждой секундой своего существования врешь, – Кащей сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. – Ты её любишь за то, что она правильная. А меня ты ненавидишь за то, что я – это ты. Только без орденов и совести. Он подошел вплотную и, вопреки утренней грубости, просто прижался лбом к плечу Вовы. Это был жест такой отчаянной, почти детской беспомощности, что у Адидаса перехватило дыхание. Кащей пах всё тем же табаком и чем-то химическим, но теперь к этому примешивался холод ночного воздуха. – Тянет же, — прошептал Кащей в ткань куртки. — Сука, как магнитом тянет. Хоть убей меня, хоть в канаве брось, а ты всё равно придешь. И я приду. Потому что мы с тобой одной масти, Вовчик. Гнилой масти. Вова медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, поднял руки и обхватил Кащея за спину. Пальцы сжались на жесткой коже куртки. Это было признание поражения. – Колешься? – тихо спросил он в макушку Кащея. – Иногда, – честно выдохнул тот. – Жизнь больно паршивая стала, Адидас. Всё меняется. Страна сыпется, пацаны борзеют… Только здесь, с тобой в темноте, кажется, что еще можно подышать. Вова заставил его поднять голову и посмотрел в глаза. В них была такая бездонная тоска, что на мгновение Афган показался прогулкой в парке. – Бросай это дерьмо, – Вова взял его лицо в ладони, грубо, по-пацански. – Иначе я сам тебя закопаю, слышишь? Не дам тебе в торчка превратиться. – Закопай, – Кащей криво усмехнулся и первым потянулся за поцелуем. На этот раз не было борьбы за лидерство. Была только горькая, отчаянная попытка забыться. Они целовались за мусорными баками, как последние вокзальные шкуры, рискуя всем – положением, авторитетом, жизнями. Каждое касание было как измена: Вова изменял Наташе, Кащей изменял своим принципам «старшего». Но в этой грязи, в этом тайном позоре они чувствовали себя по-настоящему живыми. – Домой не пойду, – выдохнул Вова, отрываясь от его губ. – Там сегодня Маратка с друзьями, Наташа звонить будет… – Ко мне пойдем, – Кащей снова нацепил свою маску хищника, но глаза выдавали его – он был рад. – Только чур не нудеть про бутылки. Я приберусь. Наверное. Они уходили с заднего двора поодиночке, с разницей в пять минут, пряча лица в воротники. Два лидера одной банды, два врага и два любовника, связанных одной цепью, которую невозможно было разорвать, не вырвав кусок мяса из собственной груди. На улице начинался мелкий, колючий дождь, смывая следы их недолгого перемирия.