Любить сложно. Забыть нельзя

Прошло две недели, и воздух между ними окончательно закис. Вова зарылся в дела группировки и «семейный уют» с Наташей, как в окоп. Он старался не появляться на базе, когда там был Кащей, ошивался на дальних точках, разруливал терки с «Хади Такташ» и делал вид, что звонки – это просто досадные помехи связи. Встречи сократились вдесятеро. Теперь они виделись только на общих сборах, где Адидас стоял подчеркнуто прямо, глядя поверх головы Кащея, а тот в ответ цедил сквозь зубы приказы, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться на глазах у пацанов. Звонки раздавались в два, в три часа ночи. Вова подрывался с кровати, стараясь не разбудить спящего в соседней комнате Марата, и уходил в ванную, прижимая холодную трубку к уху. – Алло, – шептал он, глядя на свое отражение в мутном зеркале. – Спишь, герой? – голос Кащея в трубке был пропитан ядом и дешевым коньяком. – Спишь под бочком у своей медички? Удобно тебе там? Тепло? – Кащей, три часа ночи. Дела завтра обсудим. – А я не про дела хочу, Вовчик, – Кащей тяжело дышал в трубку, и по звуку было слышно, как он чиркает зажигалкой. – Ты че, думаешь, мобилу тебе подарил, чтоб ты её в тумбочке мариновал? Ты когда на базу придешь? Пацаны спрашивают, где их старший затерялся. Или ты теперь только по рецептам на латыни живешь? – Приду, когда надо будет. Не ори. – Я не ору, Адидас. Я констатирую: ты сука. Сбежал в кусты, прикрылся юбкой и думаешь – пронесло? Хрен тебе. Ты завтра в одиннадцать будь на старом складе у переезда. Один будь. Если увижу хвост или если не придешь – я твоему Маратке устрою такую «школу жизни», что он проклянет тот день, когда в группировку залез. – Только тронь его, – Вова сжал телефон так, что пластик хрустнул. – А ты не доводи, – Кащей вдруг замолчал на мгновение, и его голос стал совсем тихим, почти трезвым. – Приходи, Вов. Не беси меня больше. Я ж не железный. Щелчок. Короткие гудки. Кащея разрывало. Его бесило, что эти звонки не приносили облегчения. Он хотел услышать в трубке хоть каплю той страсти, что была между ними в каптерке, хотел, чтобы Адидас сорвался, начал материться, оправдываться или – чего доброго – звать его. Но Вова был сух, как армейский сухарь. Никакой эротики, никакого «я скучаю». Только холодный отчет и дежурные фразы. На следующее утро Вова сказал Наташе, что нужно заскочить в гараж. Она поцеловала его в щеку, оставив едва заметный след помады, который он судорожно стирал в подъезде, чувствуя себя последней мразью. Старый склад у переезда встретил его вонью гнилых досок и сыростью. Кащей уже был там. Он сидел на перевернутом ящике, поигрывая складным ножом. На полу валялась пустая бутылка из-под пива. – О, соизволил, – Кащей даже не поднялся. – Че, Наташка отпустила? Написал объяснительную? – Завали, Кащей. Ты звал – я пришел. Че надо? Кащей резко вскочил, в два шага преодолел расстояние и с силой толкнул Вову в грудь. – Ты че со мной делаешь, а?! – заорал он, срываясь на хрип. – Ты че, думаешь, я за тобой бегать буду, как девка за отличником? Я тебе звоню – ты мычишь. Я тебя зову – ты шкеришься. Ты че, забыл, кто ты есть? Ты пацан или ты терпила домашний?! – Вова толкнул его в ответ, не давая повалить себя. – У меня жизнь есть! Семья, брат, девушка… – Да нет у тебя никого! – Кащей схватил его за грудки и дернул на себя, сталкиваясь лбами. – У тебя есть только эта грязь, этот асфальт и я. Ты из Афгана привез пустоту, и только я знаю, чем её заполнить. Твоя Наташа увидит твое нутро – и сбежит, перекрестившись. А я видел всё. Я видел, как ты со мной в каморке выл. Он впился в губы Вовы так злобно, что зубы клацнули друг о друга. Это был не поцелуй, это была попытка вырвать признание, подчинить себе этот лед, который Вова выстроил вокруг себя за последние недели. – Ты никуда не уйдешь, – прорычал Кащей в самые губы. – Изменщик ты хренов. Ты и ей врешь, и мне врешь, и себе. Но со мной ты хотя бы не притворяешься святым.