Любить сложно. Забыть нельзя

Квартира Кащея встретила вонючим душком застоявшегося перегара и дешёвых духов – то ли Любашиных, то ли ещё чьих-то из тех, кого он сюда пачками приводил. На кухне в раковине гора грязной посуды, на столе – липкие круги от стаканов. Последний раз Вова был здесь ещё до дембеля, и тогда всё казалось другим. Теперь же стены давили, а обои, пожелтевшие от табачного дыма, будто впитали в себя всю ту гниль, которой Кащей оброс за время Вовиного отсутствия. Кащей был «взвинчен». Его колотило – не то от злости, не то от того, что нервы сдали окончательно. Он пытался расстегнуть ремень, но пальцы, привыкшие четко щелкать ножом или раздавать затрещины скорлупе, сейчас не слушались, путаясь в пряжке. – Сука… – прошипел Кащей, дергая кожу. – Да чё за херня… Вова стоял у двери, не снимая куртки. – Помочь, что ли? – хмуро бросил Адидас, делая шаг вперед. – Отвали, сам справлюсь! – огрызнулся Кащей, наконец выдирая ремень из петель и отбрасывая его в сторону. Ремень звякнул пряжкой об пол, как цепь. – Чё ти встал как памятник? Ты за этим шел? Или опять мне лекции про моральный облик пацана читать будешь? Он подошел вплотную, схватил Вову за лацканы афганки, притягивая к себе. Дыхание было спертым, тяжелым. Кащей злился, что Вова так спокоен, что от Вовы пахнет морозной свежестью, а не грязью подворотен. – Ну давай, – велел Кащей, впиваясь пальцами в плечи Вовы. – Слышишь? Я ради тебя этих шкур выставил, я ждал… Вова плавно, но жестко перехватил его запястья. – Притормози. – Чё? – Кащей сузил глаза. – Опять ломаешься? Опять совесть замучила? – Резина есть? – коротко спросил Адидас, глядя прямо в мутные зрачки. Кащей на секунду завис, а потом залился коротким, лающим смехом, который больше походил на кашель. – Ты чё, Вован, перегрелся? Какая резина? Мы чё, в аптеке? Ты со мной, а не с портовой девкой. – Я серьезно, – Вова не отпускал его рук. – Я хер его знает, чем ты тут кололся или в кого ты там свой «авторитет» совал, пока я в песках гнил. Ты на себя глянь – руки трясутся, рожа серая. Ты баян-то хоть раз в руках держал за этот год? Лицо Кащея перекосило. Ревность и обида смешались в один гремучий коктейль. Для него это было личным оскорблением – будто его, обвинили в том, что он зашкварился. – Ты чё несешь, афганец хренов? – он попытался вырваться, но Вова держал крепко, по-медвежьи. – Я те чё, торчок подзаборный? Я за мастью слежу! А бабы… бабы это так, для форса. – Мне плевать, для чего они у тебя, – отрезал Адидас. – Или ищи изделие №2, или я пошел. У меня дома дел полно. Кащей замер. В комнате стало слышно, как гудят трубы и как тяжело дышит он сам – со свистом, с надрывом. Ему хотелось ударить Вову, разбить эту его правильную физиономию, а потом долго вымаливать прощение. Ревность жгла изнутри он понимал, что Вова брезгует. Не им самим, а той жизнью, которую Кощей выбрал. – Ну ты и сука, Адидас… – прошептал Кащей, глядя на него с ненавистью, в которой сквозило жгучее, болезненное обожание. – Чистеньким хочешь остаться? Для медсестрички своей бережешься? Он резко оттолкнул Вову и метнулся к тумбочке у кровати. Вывернул ящик, выкидывая на пол какую-то мелочь, ключи, пустые пачки от Космоса. Наконец, выудил помятый квадратный пакетик. – На! Жри! – он швырнул его в Вову. – Нашел. Лю́баша забыла, видать. Или припас кто. Доволен, правильный ты наш? Вова поймал пакетик, повертел в руках. Внутри всё равно тянуло к этому человеку – сломанному, злому, родному и чужому одновременно. – Доволен, – тихо сказал Вова, скидывая куртку прямо на пол. – Иди сюда, горе луковое. Утром разошлись быстро, минута нежности и не разойдутся уже, это предательство, да, но по другому никак.