пепел

      Ястреб стряхивает пепел с кончика сигареты и снова затягивается. Он перешёл с мятной электронки на обычные сигареты, непривычно, но нормально. Сначала стащил у Даби одну сигарету, вторую, а потом купил себе две пачки этой же фирмы. Первую пачку он выкуривает за вечер и ночь, вторую оставляет на десерт. То есть на следующий вечер.              Он свешивает ноги с крыши и равнодушно смотрит на маленькие огоньки машин, фонарей, почти незаметные с такой высоты точки людей. Сигарета заканчивается — плохо, — и он достаёт следующую, но зажигалка отказывается работать. Раз, два, шесть, одиннадцать — огня нет. Он выдыхает через нос, убирает сигарету и зажигалку, встаёт. Смотрит с края на шумящий город. Хочется шагнуть. И Ястреб не отказывает себе в этом — шагает, отпускает контроль. Он просто прикрывает глаза, чувствуя пьянящее чувство полёта и смакуя сладкую мысль о том, что всё прекратится. Но сил и воли не хватает. До земли он не долетает — делает взмах крыльями, прекращает этот свистящий рывок к смерти, думает только про то, что чертовски труслив.              На окраине, где он сейчас живёт, тихо и темно. Он принципиально игнорирует красивую квартиру в центре — да, до работы было бы намного ближе, но он не в автобусе толкается, так что и так нормально. А ещё в квартиру в центре никогда не придёт Даби. Поэтому и Ястреба там не будет.              Хотя кому он врёт? Даби и на окраину не придёт. Зачем ему это?              Он оставляет куртку, очки и ботинки в коридоре, не включает свет, по стенке идёт в сторону спальни и останавливается на полпути. А сигареты-то он в куртке оставил. Он возвращается, нащупывает пачку, недолго думает и идёт на кухню — где-то должна быть рабочая зажигалка. А может, спички завалялись?              Он открывает все ящики, заглядывает, но на закрытие сил не хватает, и он бросает так. Но зажигалка не находится, на спички и намёка нет. А голова плывёт, ноги не держат и просто подгибаются. Он оседает на пол, кашляет, хрипловато вздыхает.              Он просто посидит, а потом встанет и дойдёт до спальни. Может, даже до магазина за зажигалкой?              Врёт Ястреб много и профессионально, но эта ложь самому себе даже не притворяется убедительной. Трёхлетний ребёнок и то поймёт, что он врёт.              Глаза болезненно сухие, взгляд фокусируется плохо. Под окнами проезжает машина, по потолку ползёт тень. И он ждёт, пока поедет следующая машина, чтобы снова проследить глазами за тенью.              Ястреб не понимает, кто трясёт его за плечо. Разлепляет веки, — а когда он их закрыл? — смотрит на чёрный силуэт перед собой.              — Ты меня слышишь? — Голос раздаётся издалека, кажется совершенно незнакомым и абсолютно родным. Ястреб понимает, что пора пить таблетки — если уж у него галлюцинации с голосом Даби, то всё совсем паршиво. — Эй. Ястреб. Приём.              Ястреб прикрывает глаза. Он уже много раз слышал этот голос, сидя в квартире в полном одиночестве, пил таблетки, а потом засыпал тяжёлым мутным сном. Когда бывало совсем невыносимо, он даже разговаривал с этим голосом. Один раз он был почти уверен, что это по-настоящему, потом спросил у Даби, — настоящего Даби, — а тот посмотрел на него, как на чокнутого.              В целом, тут он прав. Ястреб и правда чокнулся глубоко и бесповоротно. Но Даби об этом знать, конечно, необязательно. Хотя очень хочется рассказать. Хочется поговорить хоть с одной живой душой. Хочется озвучить что-то кроме заученной лжи. Хотя Ястреб уже не знает, где заканчивается ложь и начинается правда. Собственные границы расплылись и разъехались, история своей жизни для каждого нового человека становится новой, и он уже и не вспомнит, что было на самом деле, что ему сказали озвучивать в Комиссии, а что он выдумал сам.              Он даже не знает, выдумывал ли он сам или кто-то ему приказал. Такие мелочи легко уплывают из памяти.              — Ястреб. Эй. Я сейчас вызову грёбаную скорую. Я не понимаю, ты принимал что-то?..              Голос резко становится очень реальным, почти осязаемым, настолько, что он дёргается и снова открывает глаза. Фигура перед ним никуда не делась. Это Даби. Ну или Ястребу Даби уже мерещится.              — Да-би, — всё-таки на выдохе шепчет он по слогам.              — Соображаешь хоть что-то. Уже хорошо. А теперь вставай, нехер на полу рассиживаться. Пошли.              Руки Даби кажутся такими настоящими, что Ястреб только сильнее убеждается в том, что окончательно сошёл с ума. Если бы Даби был настоящим, было бы логично попросить вызвать скорую. Правда, вот весело потом будет читать про то, что про-героя номер два госпитализировали в психиатрическую больницу. Но в психушке телефонов нет, так что это проблема будущего.              Руки Даби ставят его на ноги, и Ястреб дёргается в сторону, ударяется бедром о стол, и эта боль склизкими лентами расползается в стороны. Она кажется реальной, такой же реальной, как и руки Даби. Ястреб наощупь находит упаковку таблеток на столе, кладёт в рот таблетку, морщится — горькая настолько, что глаза слезятся абсолютно по-настоящему. Есть соблазн положить в рот ещё одну таблетку, а потом ещё парочку, но по рецепту их продают поштучно, а спать в другие дни тоже как-то надо будет. Хотя, может, к чёрту эти другие дни?              Он достаёт горсть таблеток, смотрит на них и не видит больше ничего. Только белые кругляшки с двумя резками. Руке становится больно, и он переводит взгляд. Рука Даби крепко перехватила его собственную и не даёт ему выпить эти чёртовы таблетки.              Даби смотрит исподлобья и ничего не говорит. Он забирает из слабеющих пальцев Ястреба таблетки, берёт его под руку и тащит в сторону спальни, потом сажает его на кровать, опускается перед ним на корточки и смотрит в глаза.              — Ты настоящий? — Спрашивает Ястреб, чувствуя себя очень глупо.              — Дошло наконец, — Даби трёт глаза пальцами, и этот жест выглядит неожиданно уязвимо. — И часто тебе приходят галлюцинации в виде меня?              — Последние недели три каждый вечер, — мямлит он, чувствуя, как горят щёки и уши. Вот это он молодец, просто десять из десяти, показать такому опасному человеку свою главную слабость. Класс. Ястреб, ты молодец, Комиссия аплодирует стоя.              Реальность кажется чуть менее расплывчатой, хотя тело всё ещё не слушается. Боль, пульсирующая после удара о стол, отрезвляет. Ястреб прилагает усилия, чтобы дёрнуть пальцами, двигает рукой, а от этого усилия на лбу выступает пот. Рука не его и кажется просто сухой деревяшкой. Но он нащупывает в кармане брюк пачку сигарет, достать сигарету не получается, и руки Даби мягко, но уверенно забирают у него пачку, достают сигарету и поджигают голубым огоньком. Даби затягивается сигаретой и подносит её к губам Ястреба, и он тоже вдыхает дым и прикрывает глаза.              Сразу легче стало. Дым в лёгких настоящий, дыхание спокойное и размеренное. Ястреб чувствует свою грудную клетку, живот, горло, нос. Настоящее.              Он открывает глаза.              — Прости, — говорит Ястреб тихо. — У меня… крыша едет.              — Я заметил.              — И что ты думаешь по этому поводу?              Даби затягивается, выдыхает дым и отвечает:              — Я не удивлён. Это видно, если знать, куда смотреть.              — И ты знаешь, куда смотреть? — Усмехается Ястреб.              — Был некоторый опыт. Что за таблетки ты принял?              — От головы, — он покрутил пальцем у виска. — Но если так продолжится, то закончу я привязанным к кровати в дурке.              — А группа препаратов какая?              Ястреб отводит взгляд и молчит, смотрит на сигарету, и Даби подносит её к его губам. Не давит, не переспрашивает. Просто даёт затянуться ещё раз.              — Нейролептик, — отвечает он, выдохнув дым. — А с утра антидепрессант. Ну и что будешь делать с этой информацией?              — Буду тихонько офигевать от того, как ты с утра встаёшь и идёшь на патруль.              — С трудом.              Даби усмехается и тянется, чтобы кинуть окурок в пепельницу, не так давно появившуюся на тумбочке. Потом он снова смотрит на Ястреба. Смотрит цепко и внимательно, кладёт одну ладонь на его колено. И больше ничего не делает. Только изучает, и Ястребу от этого становится неловко, он отводит взгляд и устало зависает, глядя в одну точку где-то на тёмной стене.              — И давно ты на препаратах?              — Месяц, — после паузы отвечает Ястреб, а Даби встаёт, включает прикроватную лампу на самом тусклом режиме, закрывает шторы. Двигается спокойно и уверенно, и что-то в этом завораживает.              Ястреб думает: «вот бы кто-то просто спрятал меня ото всех». Потом он морщится от отвращения к себе же. Совсем размяк. Слабый. Ничтожный и никчёмный. Надо самому справляться. Но, блять, как же хочется просто поговорить с кем-то. Почувствовать себя в тепле. Почувствовать, что ты нужен кому-то. И нужен не потому что это долг работы, а по-человечески. По-настоящему.              Ястреб закусывает изнутри щёку, на языке растекается металл. Даби смотрит на него так, словно видит насквозь, но не говорит ни слова. Просто выходит из комнаты.              Ну или не видит насквозь. Или просто решил насолить. Хотя какого чёрта уход Даби воспринимается как «насолить»? Ястреб знает, что не должен был привязываться, но он привязался.              Очень хочется пойти вслед за ним, обнять, взять за руки, но тело тяжёлое и непослушное, а душа провалилась сквозь пол куда-то к асфальту, ну или ещё дальше, под землю. И Ястреб просто смотрит куда-то расфокусированным взглядом, ненавидя себя снаружи и изнутри.              Даби заходит обратно, садится рядом, — Ястреб видит краем глаза его фигуру и чувствует, как прогнулся под его весом матрас.              — Ложись, — просто говорит он. Ястреб поднимает на него взгляд, смотрит долго, не мигая, а потом кое-как ложится. Прямо в брюках и майке. Но нет у него сил переодеваться.              Даби ложится рядом, пододвигается близко, настолько близко, что Ястреб чувствует его запах. И его прорывает. Ястреб дёргается, пододвигаясь вплотную, утыкается лицом в его грудь, сжимает слабеющими пальцами его футболку в кулак, но руки слушаются плохо. Даби лёгким движением гладит его плечу, ласково и нежно. Потом дотрагивается до спины, думает секунду и мягко зарывается пальцами в перья, и Ястреб не сдерживает шумный вздох.              Даби рядом, он тёплый, касается и Ястребу на мгновение кажется, что он ему нужен. Не стал бы Даби так касаться… не стал бы, да?              — Ты чего так напрягся? — Негромко спрашивает Даби, убрав руку с крыла. — Мне всегда казалось, что тебе нравится.              — Нравится, — почти неслышно отвечает Ястреб, но Даби его слышит и возвращает руку на место. Снова гладит, даже чуть массирует, и по коже от этого бегут мурашки, Ястреб вздрагивает и чертовски хочет перестать держать лицо. Раньше, чем он успевает подумать, вылетают слова. — Просто меня может развести, и будет рядом с тобой лежать невнятная лужа, а не Ястреб.              — Ну и пусть. Я не против.              Ястребу тяжело, но он отодвигается, чтобы посмотреть на Даби. Тот абсолютно спокоен. Кажется, он не издевается, не шутит, не подкалывает. И Ястреб жмурится. А потом отпускает контроль. Он, кажется, плачет Даби в грудь, переплетается с ним ногами, обнимает изо всех сил, прижимается близко-близко и чувствует живое, человеческое, участливое тепло. Даби гладит его по спине и по перьям, совсем невесомо, но Ястреб, когда слёзы заканчиваются, чуть вздрагивает на каждое касание, а Даби просто продолжает. Хотя он не может не замечать его реакцию. И всё равно…              — Сколько же у тебя дряни в голове, — совсем беззлобно, даже ласково говорит Даби. — И когда ты начинает эту дрянь вспоминать, ты тут же напрягаешься, хотя сам этого даже не замечаешь. Потому что ты выдрессирован держать лицо, но мышцы, — Даби проводит ладонью по мышцам спины. — Не обманут. На глаз этого не видно, а наощупь — очень.              — Ты первый и последний, кто это заметил.              — Они все даже не пытались смотреть. Им нравится твоя симпатичная фарфоровая маска. А мне интересно, что за мясо прячется за ней.              — Почему?              «Потому что хочет ударить и сжечь побольнее», — говорит голос в голове, и Ястреб морщится. А пальцы Даби перебирают перышки.              — Ты всего лишь человек. А лица перебираешь легко. И мне интересно, что из этого всего маскарада настоящий ты.              — Ты правда думаешь, что там осталось что-то от настоящего?              — Осталось. Тут как с поехавшей крышей — надо знать, куда смотреть.              Больше они ничего не говорят. Ястреб засыпает под спокойные поглаживания.              

***

      

      Утром никого нет, и Ястреб, выключив будильник, смотрит на постель рядом с собой. Пусто, гладко, словно никого не было, и Ястреб оттягивает волосы у корней, приходит в себя только когда в ладони остаётся несколько прядей. Он выбрасывает волосы и трёт глаза.              Психиатрическая больница по нему плачет. Только что будет, если за пределы отделения дурки пролезет информация, что у про-героя номер два галлюцинации, ещё и в виде Даби? Плохо будет. Ястреб знает больницу, куда можно лечь тихо, чтобы об этом никто не узнал, — он уже думал об этом, изучал варианты, — но стопроцентной защиты нет и быть не может. Потому что один слух среди персонала — и всё, эта информация станет достоянием общественности. И Ястреб не может понять, а что для него хуже, — просочившаяся информация или смерть, которая его ждёт от собственных рук, если он ничего не сделает.              Смерть вообще выбивается. Она воспринимается скорее как лучший вариант, а не как худший, но каждый раз, когда надо уже просто взять и добить себя, рука дёргается и ничего не выходит.              Стыдоба-то какая.              Он думает, что ему насрать, но это не так. Ему страшно. Реально страшно. И даже мелькает мысль — хочется перед смертью хоть разок обнять Даби. Настоящего Даби. А если он разозлится и поджарит Ястреба, ему же проще будет, добить себя с ожогами будет легче.              Ястреб понимает, что зажигалки у него всё ещё нет, и закурить не получится даже при большом желании. Он ползёт в душ и переодевается, проверяет пачку сигарет и телефон, апатично проглядывает уведомления. Он видит сообщение от Даби и вздрагивает, чувствуя, как дышать в миг становится невозможно. Неужели Даби вчера правда пришёл и видел это… всё? Неужели правда пол ночи гладил его по крыльям?              Ястреб заходит в мессенджер и пытается сфокусировать взгляд на буквах, которые издевательски расплываются. Он вздыхает, жмурится и снова смотрит на короткое: «мне пришлось убежать рано утром, а будить тебя не хотелось. Ещё приду».              Он не знает, плакать ему или смеяться.              Крыша едет, но вчерашний вечер был реальностью. Как боец, Ястреб понимает, что это отвратительно, ему надо выйти из окна прямо сейчас и больше никогда ни с кем не взаимодействовать. А на гроб пусть кто-то цветочки положит. Или не положит, ему, на самом деле, будет уже насрать. А как человек… он долго прислушивается к своим ощущениям, пытается понять, а что чувствует эта вторая его часть, остатки от его личности. Даби вчера сказал, что если знать, куда смотреть, можно что-то увидеть, но Ястреб видит внутри себя только гнилое мясо. А потом понимает: эта крохотная часть внутри него отчаянно хочет немного ласки. Хочет, чтобы Даби был рядом.              И от этого осознания Ястребу становится так плохо, что он, не думая, берёт перо и протыкает им бедро. Боль вспыхивает красным пятном, он жмурится и давит сильнее, слыша, как хлюпает кончик пера в крови и мясе. А потом он смотрит на безвозвратно испорченные штаны с дыркой и огромным бордовым пятном, упорно стремящимся к полу, матерится сквозь зубы и достаёт другие. А потом осматривает рану, пытаясь понять, что с ней делать, как-то обрабатывает, бинтует ногу, влезает в чистые штаны и торопливо выбегает.              Опаздывает он безбожно. А как он объяснит своё опоздание? «Извините, я психанул и расфигачил себе ногу?».              Ястреб торопливо заглотил утренние таблетки, и на пути он умудряется купить кофе. Совсем на голодный желудок антидепрессанты всё-таки лучше не пить, проверено, а тут хотя бы можно понадеяться на убойную дозу сахара. Когда голова начинает кружиться так, что мир вокруг расплывается яркими пятнами, он понимает, что всё-таки сахара оказалось мало.              А потом раздаётся взрыв. И дальше Ястреб почти ничего понимает, только автоматически двигается, помогая перьями людям выбираться из-под обломков, что-то кому-то говорит. Куда-то идёт. Краем глаза видит знакомые лица — Старатель, ещё несколько героев из топа, и, судя по всему, никто ничего не понимает.              Стоять на ногах тяжело, Ястреб сглатывает и фокусирует взгляд. Автоматически уклоняется, когда кто-то наносит удар. И он не понимает, с кем сражается. Вокруг слишком много людей. Надо увести гражданских, надо помочь коллегам, надо понять, кто наносит удары. Он заставляет себя следить за ситуацией, хотя мозг истошно вопит, что всё как-то чересчур.              Боль идёт по шее и лицу, всё мокрое от крови, один глаз не видит ничего. Ястреб думает: «наверное, это не самая худшая смерть». Крылья слабеют, конечности немеют, и он в последний раз чувствует пьянящее чувство падения.              Наконец-то всё закончится.              Перед тем, как всё сбивается в ком из боли от удара, он почему-то вспоминает, как пальцы Даби гладили его по перьям.              

***

      

      Ястреб открывает глаза. Всё такое светлое, что тут же выступают слёзы. Потом в нос ударяет резкий запах больницы. И хочется взвыть, потому что он, блять, снова выжил.              Как-то совсем не милосердно это. Неужели нельзя было просто оставить его умирать там?              А дальше всё мешается в кучу. Врачи, бумаги, куча заумных слов, от которых болит голова. Снимки, объяснения, какую провели операцию. Рассказы о реабилитации. И о том, что летать абсолютно точно нельзя хотя бы два месяца.              Ястреб хочет спросить: «а что тогда мне делать?», но он молча кивает. А потом смотрит в окно. Он три дня даже не пытается выйти в интернет, не пытается понять, что произошло, а просто пьёт таблетки, наблюдает, как капает лекарство в капельнице, или смотрит в стену. С ним пытаются говорить, но он не хочет. Когда боль отступает, понимает: надо всё-таки держать лицо. И он начинает шутить и говорить с врачами и психологом. Ему кажется, что это не его лицо улыбается, а просто кто-то приклеил картонку к его голове. Но так нужно. Так правильно. Он не должен привлекать внимание.              На пятый день, — точнее, ночь, — он сидит в кровати и смотрит в окно. Видно кусочек тёмного неба и дерево, ветви которого чуть покачиваются от ветра. Он уже много часов смотрел в эту точку, и прекращать не собирается. Главное, чтобы лицо оставалось спокойным. А дальше — неважно.              

***

      

      Ястреб закрывает за собой дверь. Каждое движение отдаётся болью, но она абсолютно терпима. В квартире пахнет пылью и кровью, и он видит в ванной брошенные окровавленные брюки. Он долго на них смотрит, а потом разворачивается и идёт в спальню, чтобы упасть на кровать и больше не шевелиться.              Его телефон пал смертью храбрых, рассыпавшись на осколки, а потом ещё пропитавшись кровью. В общем, он совершенно не подлежит ремонту, и Ястреб просто купил новый по пути из больницы. А дома, когда появились силы, включил и принялся за восстановления резервного копирования. Совсем не хотелось этим заниматься, но очень хотелось написать Даби.              Он услышал поворот ключа в замке и дёрнулся, отложил ноутбук и телефон, и от резкости движения и вспышки боли на глаза выступили слёзы. Ястреб упорно их сморгнул, опёрся на стену и пошёл в коридор. Скорее, пополз, потому что в коридоре стало больно настолько, что он смог только согнуться и захрипеть, даже не увидев, кто вошёл.              — Выглядишь отвратно, — говорит Даби, поймав его ослабевшее тело. Его руки были горячими и живыми. — Как тебя выписали вообще в таком состоянии?              — Я очень заебал врачей, — выдыхает Ястреб, попытавшись разогнуться.              — Зачем?              — Потому что они заебали меня.              — Логично.              — Как ты узнал, что я дома? Я же ещё не написал тебе.              — По интернету пополз слух о твоей выписке. Знаю, что хреновый способ отслеживания информации, но мне Тога прислала тред в твиттере, и я решил наведаться сюда.              — Иногда я ненавижу свою публичность.              — Мне кажется, ты ненавидишь её девяносто процентов времени.              Даби помогает ему сесть на кровать и, нахмурившись, смотрит на покрывшиеся коркой раны на крыльях. С части сняли бинты, на части оставили. Ястреб знает, что выглядит отвратительно, но это никак не спрятать, и он просто отворачивается. Но Даби мягко касается его подбородка и поворачивает его лицо к себе, смотря на порез, затронувший нижнюю половину лица.              — Я не думал, что кто-то, кроме Лиги, может вот так сильно надрать тебе задницу.              Ястреб криво ухмыляется:              — Я был не в форме.              Звучит по-дурацки — как оправдание. Поэтому больше он ничего не говорит, только снова отворачивается, и Даби вздыхает и встаёт.              Ястреб не смотрит на него, ожидая, когда раздастся звук закрывшейся двери. Он смотрит в стену, а слухом, кожей, оставшимися перьями ловит момент, когда тот уйдёт.              Даби чем-то шуршит, но это точно не дверь. Ходит он почти бесшумно, если захочет, поэтому Ястреб скорее чувствует его приближение, чем слышит его. Даби садится рядом, забирается на кровать с ногами и протягивает ему пачку сигарет.              Ястреб смотрит на пачку, а потом на Даби. Не сдерживается. И рыдает. До дрожи, до судорог, до головной боли, но не издаёт ни единого звука. Он знает, что звуки его истерики будут раздражать.              — Ты же хочешь кричать, — тихо говорит Даби, обнимая его, прижимая трясущиеся тело к себе. — Так кричи. Тут нет никого, кроме меня.              Ястреб сжимает его футболку и сдавленно воет ему в плечо. Он выключается, тело тяжёлое, но он чувствует тепло рук Даби на своём теле. Чувствует его запах. Ткань его одежды. Шероховатость шрамов. Ястреб хочет запомнить этот момент, потому что не знает, когда в следующий раз он почувствует это тепло.              Он долго сидит так, старательно отпечатывая у себя в сознании момент. И он сонно, устало приоткрывает глаза, ресницы от слёз ещё не просохли, но Даби осторожно его укладывает на кровать, а Ястреб, ещё не поняв, почему тот отстранился, сжимает его футболку.              — Никуда я от тебя не денусь, — почти ласково говорит Даби, хоть голос и отдаёт хрипотцой. — Ложись давай. Или больно?              Ястребу больно, но он отрицательно мотает головой, просто потому что не хочется нарушать момент. Запоздало понимает, что ведёт себя хуже маленького ребёнка, и не понимает, когда он так разрушился. А был ли он цельным хоть когда-то или только успешно притворялся?              Он против воли морщится, когда боль простреливает крыло. Что ж, его обман вскрыт. Он прикрывает глаза, напрягаясь и ожидая чего угодно, кроме тихого:              — Извини. Я задел что-то?              Ястреб жмурится, собирает себя по кусочкам и выдавливает:              — Оно… постоянно болит.              — А обезбол выписали?              — Раз в сутки. Имеет смысл приберечь его до ночи.              Даби кивает и снова смотрит на повреждения, не скрытые бинтами. Крылья выглядят плохо, и Ястреб это знает. Ещё и эта рана на лице, теперь шрам на всю жизнь — и нет никакой милой мордашки, на которую он привык полагаться, и больше никогда не будет.              Ястреб видит, что Даби поджимает губы, между бровей складка. Переживает? Да. Переживает.              Он приподнимается, чтобы уткнуться лицом в шею Даби, касается губами его кожи, а потом просто прижимается. Вдыхает. Его запах успокаивает, и у Ястреба нет никакого объяснения этому, и он не хочет думать, как выглядит со стороны. Но думает. И нервно сжимается, но не отстраняется. Даби касается его плеча, гладит, целует в висок. Не комментирует, не уходит. Просто находится рядом.              Тепло. По-человечески тепло.              Потом они снова курят одну сигарету на двоих, и это кажется правильным. Вот так и должно быть. Ястреб расслабляется и прикрывает глаза. А Даби осторожно обнимает его за талию.