Осколки, что цветут

ПРОЛОГ «Я не знаю, что страшнее — когда она смеётся над трупами или когда она молчит три дня подряд». Из дневника Экко --- Первый раз он нашёл её мёртвой. Ему было двенадцать. Ей — почти тринадцать. Они играли на старой свалке за «Утробой», и она полезла слишком высоко — туда, где ржавые балки держались на честном слове и молитвах прошлого века. Он крикнул: «Стой!», но Джинкс никогда не слушалась. Балка хрустнула. Она упала спиной на арматуру, раскинув руки, как сломанная кукла. Глаза открытые. Синие волосы в пыли. Сердце не билось. Он помнит всё: как тряслись руки, когда он доставал её из-под обломков. Как кричал её имя, пока не сорвал голос. Как потом, спустя вечность, она вдруг кашлянула, выплюнула кровь и прошептала: «Громко ты, Экс. Башку разбудил». Она разбила его секундомер в тот же день. Случайно. Или нет. С Джинкс никогда не поймёшь. Он носит новый. На запястье левой руки. Он тикает громче, чем тот, первый, и каждый удар напоминает: ты не успел тогда. Ты никогда не успеваешь. --- Второй раз он нашёл её в горящем здании. Ей было семнадцать. Ему восемнадцать. Между ними уже стоял Пилтовер, Силко, «Огни», синяя краска в волосах и кровь на её руках. Он пробивался через коридоры, где плавились стены, а потолок падал прямо на голову, и думал только об одном: «Она там. Она всегда там, где всё горит». Она стояла на коленях посреди комнаты, сжимая в руках какой-то дурацкий механизм — очередную бомбу, которая почему-то не взорвалась. И смеялась. Сквозь слёзы, сквозь копоть, сквозь этот дурацкий смех, от которого у него внутри всё переворачивалось. — Джинкс! — он схватил её за плечи. — На выход, быстро! — Привет, Экко, — она посмотрела на него мутными глазами. — А я тебя ждала. Знаешь, сколько раз я здесь всё взрывала? Восемь. Восемь раз. А ты всё не шёл. Он вытащил её. Как тогда, пять лет назад. Тоже нёс на руках. Тоже смотрел в потолок и шептал: «Пожалуйста, только не умирай снова». Она не умерла. Потому что Джинкс умирать не умеет. Она умеет только убивать. --- Третий раз он вытащил её из руин совета. Ей было двадцать. Ему двадцать один. Вокруг лежали тела тех, кого она взорвала. Рядом — тело того, кто её вырастил. И её собственное — живое, тёплое, но пустое внутри, как старая гильза. Он нёс её через горящий Пилтовер, через мост, через границу, которую они сами же и сожгли. И думал: «Почему я всё время кого-то спасаю? Почему не могу просто отпустить?» А потом понял. Потому что если он её отпустит — она исчезнет по-настоящему. Не умрёт. Просто перестанет быть. Растворится в синем дыме и криках, которые она так любит. И тогда не останется ничего. Ни того смеха на свалке. Ни того, как она заплетает ему дреды своими дрожащими пальцами. Ни того вечера, когда они сидели на крыше «Огней», смотрели на звезды, которых в Зауне не видно, и она сказала: «Знаешь, Экс, если бы я могла родиться заново — я бы выбрала тот же день. Когда мы познакомились. Дурацкий день. С лучшим ударом в истории». Он положил её на кровать в своей старой комнате. Снял ботинки. Укрыл одеялом, которое когда-то связала его бабушка. А потом сел на пол, обхватил голову руками и заплакал. Не потому что она снова чуть не умерла. А потому что впервые за много лет он не знал, что делать дальше. --- Сейчас. Прошло три недели. Она спит на его кровати уже двадцать один день. Просыпается только попить и в туалет. Иногда смотрит в стену по часу. Иногда берёт в руки отвёртку, крутит её, кладёт обратно. Ни одной бомбы. Ни одного смешка. Ни одного «Бум!». Тишина. Он ненавидит эту тишину. — Джинкс, — говорит он, садясь на край кровати. — Ты сегодня ела? Она не отвечает. Смотрит в потолок. Губы шевелятся — он видит. Но звука нет. Экко закрывает глаза. «Что мне делать. Что мне, блять, с тобой делать». А потом она берёт его руку. Кладёт себе на живот. — Ты чувствуешь? — шепчет. Он не чувствует ничего. Только тепло её тела и слабый стук пульса — его, её, чей-то ещё. — Что, Джинкс? Что я должен чувствовать? Она поворачивает голову. Улыбается. Впервые за двадцать один день. — Жизнь, Экс. Я, кажется, опять всё сломала. И показывает ему тест с двумя полосками, который спрятан у неё под подушкой уже две недели. --- Конец пролога. ---