Осколки, что цветут

      ГЛАВА 1. ТИШИНА — ЭТО ТОЖЕ ЗВУК Воздух в подземелье пах плесенью, старыми проводами и едой, которую разогревали в микроволновке пять раз подряд. Экко сидел на полу, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и смотрел на тест. Две полоски. Он смотрел на них уже десять минут. Или час. Или всю жизнь. Время потеряло смысл где-то между третьей и четвёртой минутой, когда его собственное дыхание начало казаться слишком громким. Две полоски. В его мире полоски означали только одно — уровень опасности. Красный — взрыв. Жёлтый — приготовиться. Зелёный — можно выдохнуть. Но эти были синими. Тусклыми, дешёвыми, напечатанными на пластике, который кто-то когда-то завёз в Заун из Пилтовера для аптек, которые давно сгорели. Джинкс нашла его в руинах. Конечно, нашла. Она всегда находила то, что не должна была находить. — Ты так и будешь на него смотреть? — её голос прозвучал откуда-то из-под одеяла. Он не повернул голову. — Ты сказала, что не можешь иметь детей. — Я сказала, что не должна. Это разные вещи, Экс. Он услышал, как она села на кровати. Скрежет старых пружин. Шелест простыни, которую он менял вчера — на ней были следы её пота и слёз, хотя она никогда не признавалась, что плачет во сне. — Откуда ты знаешь? — спросил он тихо. — Тест мог быть просроченным. Или сломанным. Или... — Я знаю, — перебила она. — Тело знает, Экко. Оно тупеет. Ныть начинает. Грудь болит. И тошнит меня по утрам уже пять дней. Ровно в шесть утра. Как часы. Только часы я не ломаю, а вот с этим... — она положила ладонь на живот, — ...не знаю, что делать. Он наконец повернулся. Она сидела на кровати, поджав ноги по-турецки, в его старой футболке, которая была ей велика на три размера. Волосы — эти дурацкие синие волосы, которые когда-то были гордостью, а теперь висели тусклыми сосульками — падали на лицо. Она не красилась уже три недели. Не красила пряди, не подводила глаза, не рисовала на себе эти жуткие узоры, от которых у него внутри всё переворачивалось. Без всего этого она выглядела... нормальной. Обычной девушкой. И это пугало сильнее, чем её смех над трупами. — Джинкс, — он положил тест на пол и поднялся. Колени хрустнули — слишком долго сидел в одной позе. — Сколько недель? — Понятия не имею. Я не хожу к врачам, помнишь? Они либо убегают от меня, либо я их взрываю. Так вышло в прошлый раз. — В прошлый раз был Силко. Он тебя водил. Она дёрнулась. Всё тело — одна судорога, которую она подавила за секунду, но Экко успел заметить. — Не называй его, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Не здесь. Он хотел сказать что-то ещё. Что-то про то, что они не могут игнорировать прошлое, потому что оно всё равно догонит. Что-то про то, что она должна быть честна, хотя бы с ним. Но вместо этого он просто кивнул и спросил: — Ты голодна? Она посмотрела на него так, будто он спросил, не хочет ли она взорвать Пилтовер снова. С удивлением. С недоверием. — Что? — Я спросил, хочешь ли ты есть. Я могу приготовить яичницу. Или кашу. У нас есть рис. И какие-то консервы. Бензо принёс на прошлой неделе, когда думал, что я сплю. Она моргнула. — Ты... хочешь приготовить мне завтрак? — А что в этом такого? — Экко, — она почти засмеялась. Почти. В горле застрял хрип, который должен был стать смехом, но стал всхлипом. — Последний раз, когда кто-то готовил мне завтрак, мне было семь лет. И это был Вандер. И он мёртв. Все, кто готовил мне завтрак, мёртвы. Он подошёл к кровати. Сел на край. Взял её руку — ту самую, которой она держалась за живот, и переплёл свои пальцы с её. — Значит, пора打破 традицию, — сказал он. — Я не умираю. И ты не умираешь. Договорились? Она посмотрела на их сплетённые руки. На его тёмную кожу и свою бледную, покрытую шрамами от ожогов и порезов. — Ты глупый, — выдохнула она. — Ты всегда был глупым. Ещё на свалке. Помнишь, когда я упала с той балки? — Ты не упала. Ты прыгнула. Я видел. — Прыгнула? — она подняла бровь. — Зачем мне прыгать на арматуру? — Чтобы проверить, прибегу ли я. Она замолчала. Надолго. Так надолго, что Экко уже решил, что она снова ушла в себя, в ту тишину, из которой не всегда возвращаются. Но потом она выдернула руку и толкнула его в плечо. — Готовь свою дурацкую яичницу. Но если подожжёшь кухню — я не буду тушить. Я вообще не умею тушить. Только зажигать. И улыбнулась. Не ту жуткую улыбку маньячки из кошмаров Пилтовера. Не ту вымученную, которую она выдавливала из себя в первые дни после финала. А настоящую. Кривую. Немного детскую. Ту, которую он помнил с того самого дня на свалке. У Экко сжалось сердце. «Боже, я влип. Я влип по-настоящему». --- Кухня «Огней» находилась этажом ниже. Когда-то здесь собирались все — ели, спорили, строили планы на революцию. Сейчас здесь пахло запустением. Большинство «Огней» разбежались после финала: кто-то погиб, кто-то ушёл в тень, кто-то просто сдался. Остались только самые верные. Бензо. Скрэб. И пара новичков, которых Экко лично проверял. Он включил свет. Лампочка замигала, чихнула и загорелась тусклым жёлтым светом. — Садись, — кивнул он на шаткий стул у стены. Джинкс села. Не сразу. Сначала обвела комнату взглядом — старый рефлекс, высматривать выходы, оружие, угрозы. Потом скрестила руки на груди и уставилась в стол. Экко достал сковороду. Масло. Яйца — четыре штуки, последние, надо будет попросить Бензо сходить на рынок. Хлеб. Нож. Он резал хлеб и краем глаза наблюдал за ней. Она вела себя странно. Не так, как три недели назад, когда он принёс её сюда без сознания, и она просто лежала и смотрела в стену. И не так, как два года назад, когда они сражались на мосту, и она смеялась ему в лицо с дымящимся гранатомётом в руках. Она сидела тихо. Слишком тихо. И смотрела на свои руки — длинные, тонкие пальцы, которые дрожали, даже когда она их не использовала. — Хочешь помочь? — спросил он, протягивая нож. Она подняла голову. В глазах — паника. Всего на секунду. А потом она взяла нож. — Что резать? — Хлеб. Только аккуратно. Не торопись. Она кивнула. Взяла ломоть. Приставила лезвие. И порезала палец. Кровь капнула на хлеб. Красная. Густая. Джинкс смотрела на неё, не двигаясь, будто забыла, что делать дальше. — Дай сюда, — Экко забрал у неё нож и хлеб, схватил полотенце, зажал порез. — Сильно? — Нет, — она смотрела на его руки, которые обматывали её палец тканью. — Ты всегда так быстро реагируешь? — Привык. Ты постоянно режешься. — Давно. — Что? — Давно я не резалась. Я хочу сказать... раньше я резалась специально. Чтобы чувствовать. Чтобы убедиться, что я ещё живая. А сейчас... — она посмотрела на замотанный палец, — ...сейчас я просто неуклюжая. Он закончил перевязку. Не отпустил её руку. — Джинкс. — Ммм? — Зачем ты мне это показала? Тест. Ты могла его выкинуть. Сделать вид, что ничего нет. Избавиться от... ну, ты поняла. В Зауне полно способов. Я знаю, что ты о них знаешь. Она выдернула руку. — Ты прав. Знаю. И думала об этом. Три дня. Лежала и думала: «Взять травы у Бекки? Она старая, но она знает рецепты. Или просто удариться животом об угол стола? Или...» — она запнулась. — Или не надо. — Почему? — Потому что, — она подняла на него глаза. В них не было безумия. Не было слёз. Была только усталость. Такая глубокая, будто она прожила тысячу жизней и в каждой успела наделать ошибок. — Потому что когда я смотрела на этот тест, я впервые за много лет не захотела ничего взрывать. Тишина. Лампочка мигнула. Сковорода зашипела на плите — масло нагрелось. Экко моргнул. Отвернулся. Разбил яйца одним движением — желтки не потекли, легли ровно, как он любил. — Знаешь, — сказал он, помешивая яичницу, — я тоже думал об этом. — О чём? — О том, чтобы... избавиться. Не от тебя. От всего этого. — он обвёл рукой кухню, подземелье, весь их мир. — Сбежать. Уйти в другой город. Начать заново там, где никто не знает, кто такая Джинкс, а кто такой Экко. Где нет Пилтовера, Зауна, «Огней» и всего этого дерьма. Она молчала. — Я даже рюкзак собрал, — продолжил он. — Две недели назад. Положил туда еду, воду, деньги, карту. Стоял у выхода и думал: «Сейчас поверну налево — и всё. Свобода». — И что тебя остановило? Он выключил плиту. Переложил яичницу на две тарелки — одну подвинул ей, вторую взял себе. Сел напротив. — Ты закричала во сне. — Я... что? — Ты закричала. Не громко. Так, полушепотом. Но я услышал. Ты звала Ишу. Снова и снова. А потом начала плакать. И я понял, что если уйду — ты просто умрёшь. Не сразу. Не от голода или пули. А внутри. По кусочкам. И тогда никакой другой город не будет иметь значения. Она смотрела на тарелку. Яйца остывали. Жир застывал белыми пятнами. — Ты поэтому остался? — Я поэтому понял, что не могу уйти. А остался я потому, что... — он взял вилку, покрутил в пальцах, положил обратно. — Потому что я люблю тебя, дура. Всю. Со всеми твоими взрывами, криками, двумя полосками и этим дурацким тестом. И если ты хочешь попробовать — я попробую с тобой. А если нет — я всё равно останусь. Потому что терять мне больше нечего, кроме тебя. Джинкс не плакала. Она вообще не умела плакать нормально — слёзы текли, но лицо оставалось каменным. Как сейчас. Она взяла вилку. Отломила кусочек яичницы. Пожевала. Проглотила. — Пересолено, — сказала она. — Знаю. — И хлеб подгоревший. — Ты сама хотела помогать. Она посмотрела на свой перевязанный палец. — В следующий раз буду резать аккуратнее. — В следующий раз? — Экко поднял бровь. — Ну да. Ты же остаёшься. Значит, будут и следующие завтраки. И следующие порезы. И следующая пересоленная яичница. Она улыбнулась. Снова. Той самой улыбкой. И у Экко снова сжалось сердце. «Только не ломай её. И себя не сломай. Пожалуйста». Он протянул руку через стол. Она вложила в неё свою — здоровую, не перевязанную. — Договорились, — сказал он. — Следующие завтраки. Следующие порезы. И всё остальное. Она сжала его пальцы. — Только никаких имён, — сказала она вдруг. — Я не хочу придумывать имя. Пока не хочу. Потому что если я начну думать об имени — значит, это станет реальным. А я не готова к реальному. — Хорошо, — кивнул Экко. — Никаких имён. Она отпустила его руку. Доела яичницу. Встала. — Я пойду спать. Устала. — Уже утро. — Тогда я пойду не спать. Смотреть в стену. Это тоже отдых. Она вышла из кухни. Он слышал её шаги — босые ноги по бетонному полу, скрип ступенек, потом тишину. Экко остался сидеть за столом. Достал из кармана секундомер. Посмотрел на стрелки. 6:47 утра. Он не спал уже тридцать часов. И не чувствовал усталости. «Что мы делаем, Джинкс? Зачем мы вообще это делаем?» Ответа не было. Была только тишина. А тишина, как он только что узнал, — это тоже звук.