Змей и его Пташка

Не бойся сказки, бойся лжи.

А сказка? Сказка не обманет.

— В.Д. Берестов

Лето из Гулеты не верил в Предназначение. Всю эту пафосную херотень вроде судьбы, неизбежности и фатальности он всегда пропускал мимо ушей. Это Геральт из Ривии любил потрындеть о нитях, что причудливо сплетает фатум, о мечах с двумя концами и прочей ерунде. Лето же предпочитал творить свою судьбу как хотел и когда хотел, не полагаясь на мистификации. Паршивая история с императором лишь подтвердила убеждения, заложенные долгими годами Пути. Обожгла болезненно и тяжко. Отучила доверять пустым обещаниям. Слепое восхищение восторженного глупца быстро сменилось злостью на самого себя, разочарованием в идеалах и тупой болью от потери братьев. Лето не верил больше никому — даже старому другу Геральту, который столь благородно сложил меч в Лок Муинне и отпустил его восвояси. Император не собирался выполнять обещанное — теперь, спустя время, это казалось очевидным, — но тогда, одурманенный силой и величием Эмгыра, его лживыми сладостными речами, Лето этого не понимал. Понял лишь покидая стены старого эльфского города, когда резал глотки налетевшим на него имперцам в чёрных крылатых шлемах. На наголовьях в ухмылках скалились серебряные челюсти. Паскудно скалился и Шилярд Фиц-Эстерлен, исчезнувший в портале нильфской магички. Усмешка эта предвещала много, несправедливо много головной боли для Лето из Гулеты. Ни о какой Школе, конечно же, теперь речи не шло. О хорошей жизни на Юге – тем более. Зимой и весной 1272 года приходилось выживать, скрываясь в старых заброшенных сараях, на чердаках, в хлеву. Если бы не мутации, он бы давно уже помер от воспаления лёгких. Передвигаться приходилось лишь по ночам – внешность Лето не позволяла ему мимикрировать среди кметов. Даже прибившись к наёмникам или разбойникам, он бы выделялся. Полгода он почти каждый день делал лишь то, чему его учили: скрывался, лгал, предавал, травил. Убивал, свернувшись клубком в засаде и стремительно кидаясь на жертву с клыками-лезвиями. Лето занимался резнёй. Много. Пожалуй, даже слишком. Лето устал. Однажды он чуть не погиб, попав в засаду. От ран пришлось оправляться долго. И теперь за ним по пятам шла очередная банда — пожалуй, самая опасная из всех, что преследовали его за эти месяцы. Он несколько дней вынашивал план по поимке главаря, однако в нём было столько же прорех, сколько в его старой поношенной броне. К тому же, в начале мая по неосторожности он потерял лошадь: верное и послушное животное сожрали гули. Недопустимая ошибка для ведьмака, которым он когда-то был. Денег на нового коня у него не было: почти все сбережения, полученные за убийство королей, утекли за эти полгода. Снаряжение износилось, бомбы подходили к концу, ингредиентов для эликсиров тоже оставалось совсем немного. Пришлось добывать транспорт хитростью, и для этого — только для этого — надо было разыграть спектакль с Предназначением, где главным сценаристом был он — Лето из Гулеты, собственной персоной. Лето нарочно выследил заводчика в Велене, который, по слухам, держал породистых жеребцов. Лето нужна была хорошая крепкая боевая лошадь — обычная кляча не смогла бы его нести в течение долгого времени, не сумела бы стойко переживать встречи с чудовищами. Собственной лошади коновода не повезло попасться под воздействие ведьмачьего Знака. Вечером, когда уже смеркалось, несчастная кобыла вдруг сбилась с пути и привела хозяина к запруде, сплошь кишащей утопцами. Заводчик орал матом, стегал животное что есть сил, пытаясь выбраться из ловушки, но тщетно. Пока на помощь ему чудом не подоспел добрый и великодушный ведьмак. Порубав утопцев, Лето потребовал за спасение жизни всего ничего: отправиться к конюшням и отдать ему того, кто первым встретится на пороге. Спасённый, заикаясь от пережитого ужаса, клятвенно пообещал выполнить просьбу ведьмака. Так они направились к какой-то деревеньке недалеко от Вронниц. Лето предвкушал, как наконец-то снова сможет подремать в седле — нудно гудели натёртые старыми сапогами ноги. Дойдя до конюшен, заводчик раскрыл тяжёлую дверь и жестом пригласил Лето войти. Ведьмак шагнул в полутьму, крепко пахнущую лошадиной мочой и слежавшимся сеном. И первым, что он увидел, были жёлто-зелёные человечьи глаза.