VID_15:21_03.05.2017mp4

1.

      3 мая, 2009.              6:11              Я лежу, придавленный её ногой и распластанный на кровати. Иногда над ухом раздаётся полу рассерженное бормотание. Мама сминает пальцами волосы на моём затылке, и заоконный небесный свет густо-густо растекается по потолку молочными реками, размывая острые края ветвистых теней. Мама прижимает меня к груди. Потолок исчезает, я вижу лишь белую кожу с очагами родинок и комариных укусов под складками рыхлого тела. Я тону в плоти, горько и сладко пахнущей чем-то опасно взрослым и чужим.              Я кусаю её грудь. Слышу шорох майки. Складки ткани стираются друг о друга в жёлтую пыль. Снаружи ревёт. Я вижу отчётливо игольчатые искры-брызги над лужей; её острая кинжальная гладь отражает по вечерам огненные закатные пожары. Вижу кузов брошенной маршрутки, утопающий в дикой траве; с треском и воем отслаиваются от её рамы красные двери и другие железные наросты, струпами отражающие небесный свет.              Большое мамино лицо закрывает огненные стены и потолок. За её серыми глазами, за множеством чёрных полос-стрел, плывущих к зрачкам, я вижу, как грубые оранжевые руки, держащие ревущий инструмент, убивают маршрутку. Там, наверное, было тихо и пыльно. Там, наверное, было хорошо и никто бы там меня не видел.              10:51              Здесь всё серое, очень глухое и неотзывчивое. Полосы на стенах устремляются вверх, к выступам, но никогда не достают до неба. На главном выступе очень белый и холодный прибор. Иногда оттуда раздаются приглушённые голоса. Мама называет его интеркомом и хочет, чтобы я тоже произнёс это слово. Я жду, когда она попросит, но сегодня она молча тянется к полке свободной рукой. Вдоль её кожи кружат в разных направлениях струи безмолвной пыли. Я хочу стать одной из этих пылинок и закатиться в пластиковый динамик колонки, осесть на дно электронных плат и навсегда-навсегда забыться.              Мама достаёт из-за интеркома серую коробку. В этой коробке пища. Она немного сладкая, но на цвет такая же серая, как и всё в этой комнате по утрам. Вроде, я думал о чём-то важном, но я не могу вспомнить, о чём…              Снова снаружи раздаётся истошный крик железа и неумолимый, несгибаемый рёв ржавых пил. Мне хочется плакать.              13:43              Я в коляске. Оголяющий белый ветер не может сюда пробиться. Я с ужасом понимаю, что мы уже давным-давно проехали красную маршрутку. Я больше никогда её не увижу?              Я плачу, но мама не обращает внимания и продолжает вести коляску, а над тканевым шатром всё проносятся и проносятся чёрные изломанные ветви, навсегда сковавшие облака строительной пыли и синее дождливое небо.              16:10              Мы останавливаемся. Тканевый шатёр больше не нависает надо мной. Я вижу небесные разводы и устремлённые к ним длиннющие капли, вобравшие в свои водяные опухоли разжиженный свет. Половину неба закрывает огромная стена, накренившаяся и ждущая момента, чтобы окончательно рухнуть на нас.              Мамины руки подхватывают меня. Теперь холодно и ярко. Я вижу столбы тоскливого солнечного света, держащие крышу рыбной лавки; зубья подожжённой ржавчины и кляксы рыбьего жира пожирают волнистый настил. Мужчина в серой куртке ступает в этот ослепительный столб, и вместе с ним исчезает и зловоние палённой кожи, и холодное дыхание пойманных рыб.              Из оранжевой стены за рыбными лавками растут огромные белые слова. Слово DNS самое большое и злое из них. Мамины руки укрывают меня от ветра, бросающего строительную пыль, от ломающегося шума и от исполинских железных слов. Её одежда пахнет чужой и взрослой горечью, но это привычнее, чем запахи тоскливого оранжевого мира за её руками.              16:14              Я раскапываю пальцами её джинсовую кофту. Под ней майка — жёлтая, но не как равнодушное солнце, а как живой и кислый лимон. На нас наплывают чёрные волны чужого взрослого смеха. Я хочу под кофту. Я царапаю голубую ткань, но пальцы стекают по ней. Это очень тихая и хитрая ткань, она остро скрипит и убегает от касаний. Щекочет ухо — мама что-то бормочет за толщей хладеющего оранжевого воздуха, и утопляет мои руки в своих огромных ладонях. Я тру носом её ладонь, мама приоткрывает ломкие голубые стены джинсовой кофты, и я перетекаю туда и прячусь. Жарко и душно, но пахнет кожей. Ветер, и смех, и облака чужого запаха теперь искрятся снаружи, за кофтой и за её большими ладонями.              Прямой прямоугольный луч режет тёплую темноту. Я срастаюсь ладонями с жёлтой тканью, но уже поздно: снова ветер течёт по венам и разбивает волны дикого смеха. Мама не спокойна. Что-то не так. Я заглядываю в её лицо, но вижу лишь привычную взрослую радость, дающуюся им не так, как мне; у их радости чёрные подтёки с обратной стороны, их радость тоньше и может легко потрескаться.              Люди бегут к нам, раскинув руки. Они пахнут не так, как пахнет мама. Они чужие. Почему мама говорит с ними? Она хочет пахнуть также, как они? Губы, губы, губы… Они везде, на моём лбу, на щеках, за шеей… Меня отдирают от жёлтой маминой майки, я цепляюсь за тонкие руки — женские, но не мамины. Я лечу и тянусь руками к оранжевой стене, дядя в серой куртке выходит из солнечного столба. Эти люди моложе и злее него, они смогут его обидеть? Я падаю, а там, внизу, остывают такие же белые, как слово интерком, мамины слова «топология», «сессия», «академ».              Я падаю в чужие руки.              16:36              Мама где-то позади, за живыми стенами из чёрных тел и постоянно ускользает. Я в чужих руках. Тепло этих рук обжигает. Мамино тепло бледное, слабое и тощее, но оно мягкое. Тепло же этих рук огромное и дикое, но оно режет и впивается в рёбра. Над ухом взрываются крики. Дым, которым мама пахнет всё чаще, перетекает по воздуху и закручивается в пепельный глаз. Его зрачок расслаивается рыжими и белыми полосами и шипит. В их огромных красных ртах трубки, из этих трубок и рождается дым. Когда мама держит во рту такие же, она становится чужой и спокойной.              Рыжие облака обгоняют нас. Мы не двигаемся. Я смотрю на грудь. Пальцы втекают под толстую белую ткань и под слоем липкого пота находят кожу. Эта плоть гладкая и поэтому равнодушная. А у мамы кожа рыхлая, её постоянно раскапывают клопы, комары и тощая зелёная болезнь нашего дома, пахнущая рыбой и тревогой. Снова волна чёрного смеха настигает меня под убегающими облаками. Мне хочется плакать. Почему у этой женщины не рыхлая кожа?       16:51              Мама с каким-то дядей. Он мой папа? Нет. Папа пах стройкой и клеем и давно потерялся. У этого дяди вьются из огромной бутылки, из пещеры рта, из-под складок куртки, где в тенях поселились продольные кляксы бензина, вьются и медленно опадают на асфальт ломкие и хрустящие квадраты красного запаха. На бутылке растёт самое дикое белое слово «BLAZER». Дядя вырастает над нами. Стальные наросты-антенны на оранжевых стенах впиваются в его лысую голову, утихший загустевший свет обтекают его куртку и лениво поджигает бензиновые лужи на куртке. Дядя вкладывают между моими рёбрами и рукой коробку. Его улыбка окрашивается остывшей плесневелой усталостью, нависшей над нашим домом, нависшей над папой, когда он потерялся за обшарпанной дверью.              Эта коробка не кормит. На коробке застыл мальчик; за ним утопают в темноте фиолетовые челюсти и злобный красный глаз. Я касаюсь их, но челюсти не кусают мой палец. Они навсегда застряли в пластике? Коробка пахнет динамиком колонки, пылью и водой в раненных открывшихся трубах. Дядя ломает коробку и даёт мне острый круг. По нему плывёт большое и неопасное слово: «Neon Genesis Evangelion». Я поворачиваю круг обратной стороной. Здесь нет мальчика, но есть цветные полосы, втекающие с остывшего неба и раздавленные на сером железе. Они устремляются далеко вперёд, обгоняя машины, обгоняя маму, обгоняя меня…              20:13              Я в коляске. Мама и дядя двигают её. Шатёр открыт. Грозное синее небо обещает упасть, но проходит сквозь чёрные ветви, разбивается о них в капли и не успевает доползти до коляски. В ледяное облако впивается земной столб. Я знаю этот столб. Маршрутка где-то рядом. Я сажусь.              Красное пережёванное железо утоплено в фанерных квадратах и в склонённых к земле шумных и слоистых листьевых плитах. Фанера мягкая и грустная в темноте. На ней — потухший аэрозольный окрас из цифр «09» и страшного чёрного слова: «МЕТАЛЛОЛОМ». В разбитых окнах покачиваются голубые полосы:              --/--              --                     Далёкое мамино лицо закрывает небо. Лицо дяди появляется сбоку и отступает во тьму. Они не понимают, почему я плачу?              21:31              Дом скрипит и сжимается. Что-то упало и разлетелось на острые части. Дом хочет выгнать дядю. Раньше на двери висела только мамина одежда. Теперь, поверх маминой, ещё и одежда дяди. Я хочу спать. Но мама с дядей шумят за дверью.              Заоконный небесный свет не достаёт до углов. Я ползу в центр, где на полу ещё не снуются злобные тени занавесок и скорбящих ветвей. До того, как мама исчезла за дверью, она вставила в прибор острый диск с мальчиком, запертым в нём. Мама хотела, чтобы я повторил за ней и назвал этот прибор ноутбуком.              Я подползаю к прибору. Он такой же равнодушный, как и интерком. Но над рядами квадратных кнопок, под слоем застывшей пыли я вижу, как по экрану плывут и вгрызаются друг в друга красные и чёрные полосы. За дверью скрипит кровать. Мама там. Синее облако замирает на небесном пожаре. Снова ржавый рёв пил. Я плачу. Мамы нет. Я касаюсь носом клавиш. Бледный и тощий пыльный запах. Мама здесь.              Я закрываю глаза. Прежде, чем всё проваливается в черноту, за стенами раздаются рванные приглушенные слова: «Реа… ма… ционные… ме… ры… пре… кра… щены».              

2.

      3 мая, 2010.              10:23              За чёрным экраном блуждает нечто многоцветное. Отскочив от угла, оно разрастается воздушными змеями — красными, жёлтыми, синими. Мама называет это скринсейвером. Это слово скользкое и пахнет солнечным лучом, пойманным зеркалом и смотрящим на меня из её кожаной сумки. Луч осел на зеркале двумя острыми осадочными следами. Верхний след всегда обгоняет нижний. Верхний след быстрее и злее нижнего. Я хочу к ним, в зазеркалье, укрыться под косыми лучами, уходящими к далёкому горизонту.              10:41       Дядя Лёша за обшарпанной дверью. Я ползу к колонке, но чем ближе подползаю, тем грустнее она склоняет к полу пластиковый лоб. Её большой пыльный рот уютно и глубоко сидит в пластиковом теле и равнодушно глядит на дверь. Когда дядя Лёша здесь, колонка кричит. Острые железные рёбра наползают друг на друга и бьются с зелёным звоном. Иногда из пластикового рта рвутся наружу раскаты жёлтых строек и чёрных гроз. Дядя Лёша называет эти звуки словом:              «Rock».              10:57              Папа открывает обшарпанную дверь и выходит. На его желтеющем лице лавируют озёра горячей крови. Трещины разрастаются на пластмассовых ободках вокруг его глаз. В его тонкую руку уже въелись бурые впадины. Он стоит надо мной и закрывает меня от злого красного запаха дядя Лёши. Я не понимаю, почему он плачет. Я трусь носом о его ломкие пальцы. Он кричит от боли. Он слабее Лёши. Дядя Лёша моложе, злее и сильнее его. Папа жёлтый и тонкий, его тело опутано склизким рыбным запахом и оплетено плесневелой болезнью нашего дома.              Жёлтый цвет добрее красного. Но красный цвет сильнее и злее жёлтого. Красный цвет прямой и несгибаемый. Жёлтый цвет сдастся и уйдёт. Красный останется.              Я стискиваю клочок остывшего воздуха, где только что были поломанные папины руки. Между пальцев течёт жёлтое заоконное гало, смазанным диском отскакивающее от подоконника и разбитых зеркал.              11:14              Мама целует окровавленные кулаки дяди Лёши. Между мамой и Лёшей белая коробка с красным крестом. Мама обматывает его кулаки тканью, и кровь мгновенно вгрызается в ткань изнутри. Папа далеко за стенами бредёт по бензиновым лужам, и с его лица в нагретые солнечным вихрем низины капает кипящая кровь.              12:10              Дядя Лёша оставляет на столе белый диск и исчезает за дверью. Мама говорит, что теперь он будет папой. Диск белый и пахнет мороженым и снегом. За холодным пластиком застыла чёрная машина. Машина швыряет дорожную грязь, грязь прирастает к диску с той стороны. Машина едет к далёким серым крышам и слову: «Need for Speed», повисшему в горьких белых облаках. Над её колесом врождённые опухоли, пожирающие блестящий чёрный металл — слово «EA», застрявшее в жёлтом размазанном обруче, чёрная цифра и знак — «3+». Мама берёт диск, он режет злой белой кромкой её рыхлую кожу. Ноутбук высовывает длинную и плоскую пластиковую челюсть и проглатывает диск. Диск оттуда не выберется.       12:13              Снова углы экрана пожирает разноцветный, раскрывающийся мёртвым разноцветным цветком скринсейвер.              12:14              За программами стоит много людей. Некоторые ярлыки откусывают лица и дерут руки под чёрными рукавами. Эти застывшие в вечной улыбке люди маминого возраста. Мама касается пальцем середины экрана. Я вижу её лицо, не изъеденное пикселями и ярлыками, её жёлтую майку под голубой джинсовой тканью. Она опускает палец. Я вижу себя. Я трогаю себя. Я трогаю пыльный пластик. Мама говорит:              «Это мы с тобой».              Она касается других лиц.              «А это мои одногруппники и подруги. Помнишь, как они целовали тебя? Ты им понравился. Гордись, мелкий».              Я смотрю на длинную синюю полосу внизу экрана. В неё вросли ярлыки. Сбоку наползают на новое время белые цифры:              «12:15       03.05.2010».              12:17              Люди на экране исчезают за большими чёрными квадратами. На квадратах всюду снуются, растут и спадают к началу объёмные оранжевые полосы и ползунки. Я касаюсь слова «AIMP» на серой кромке квадрата. Снова из глухого овального рта колонки рвутся раскаты жёлтых строек. Это доброе приложение. Оно пахнет стройкой и папой. Но папу сломали. Он скрывается за обшарпанной дверью и больше не появляется. Мама гладит экран. Она гладит то, что осталось от настоящего папы.              Она говорит:              «Это Бон Джови».              Под оранжевыми полосами, в чёрной консоли я вижу нагромождение тихих, пахнущих пылью цифр и слов:              194. Whitesnake – Is This Love       195. Mariya Takeuchi – Plastic Love       196. Bon Jovi – Livin’ On a Prayer              Она говорит:              «Бон Джови поёт про нас с Лёшей».              12:21       Колесо закручивается, трётся о темноту, брызгает в стороны оранжевыми искрами, опаляет пыльный пластик с изнанки. Колесо останавливается. Из утробы его железного диска кровью проступает наружу слово: «EA». Теперь оно красное. Мама называет это заставкой и хочет, чтобы я повторил. Нельзя повторять за красным словом. Нельзя повторять за кровавым словом.              12:29       За экраном хилое голубое небо с грустными пыльными облаками. Мы пролетаем мимо зелёных шаров. Они угрожающе висят в воздухе. Машины несутся по трассам под взглядом их равнодушных пиксельных глаз. За ними зеленеют исполинские дома с жёлтыми лицами и глухими чёрными словами. Эти дома пахнут комиксами. У этих домов нет окон. Эти дома очень неживые и очень равнодушные. В них не укрыться от зелёных шаров, разбросанных по небу.              В тенях зелёных домов и громадных стальных мостов стоят размытые люди в красных одеждах. Они улыбаются. Они боятся зелёных шаров. Мы пролетаем и их, и небо схватывает асфальтовая плита, раскрашенная в меловые слова и знаки. Посреди трещин и отпечатков прорастает чужое здешнему кислому лету снежное слово:              NEED for SPEED       PROSTREET              12:32       Из ущелий тишины наползает тихое облако маминого голоса: «На какой машине хочешь прокатиться?»              Тихая синяя? Холодная белая? Слабая жёлтая? Глухая чёрная? Бешеная красная?              Моя ладонь укрывает жёлтую машину от зелёных шаров в небе и перетекает к синей машине. Раскат железных звуков рвётся из рта колонки. Мама почти кричит:              «Хорошо. Жми на эту кнопку, мелкий, и ты поедешь!»       12:33       Когда машины движутся, дорога катится назад и размывается в густые длинные полосы. В этом мире всё остро и прохладно-свежо блестит. В этом мире много холодного зеркального железа, много камня, утопающего толстыми ногами в тощем нагретом песке; много дорожных поворотов; они поросли колючими древесными рамами и встречают машины солнечным гало в полнеба. Это чистый металлический мир. Он очень свежий и далёкий, но и в нём под ударами гнётся нержавеющее железо и вьются на их останках чёрные дымные столбы.              Я жму на кнопку. Синяя машина трогается и лениво ползёт к равнодушным горам. Зелёные шары висят в небе злыми умершими солнцами. Раскалённая пыль оседает на других машинах. Синяя машина царапает асфальт и оставляет на нём заживающие следы-полосы. Я оставляю палец на кнопке, и синяя машина движется за остальными.              Белая машина обгоняет чёрную и устремляется к горизонту. Жёлтая машина идёт вровень с красной. Жёлтую машину бьёт красная. «Мелкий, ты разобьёшься!» — кричит мама. Синяя машина бьёт красную. Красная устремляется к горизонту, блестит злым равнодушным железом и моргает хмурыми фарами. Зелёные шары висят в небе и не вмешиваются. Жёлтая машина грустно моргает фарами и проваливается в скалистое ущелье. Я жму на кнопку, но синяя машина переворачивается; колесо отскакивает от дороги и катится в то же ущелье.              «Мелкий, ну кто так играет? Смотри, как нужно!»              Всё начинается сначала. Мама жмёт на кнопку, но теперь едет не синяя, а красная машина. Красная машина обгоняет жёлтую машину, на пыльном повороте оставляет позади белую и чёрную. Красная машина устремляется к синей. Мама высовывает из маленького рта бледный язык, её длинные белые пальцы стискивают моё плечо. Я сбрасываю её пальцы и начинаю плакать. Мама убирает палец с кнопки и смотрит на меня. Я не вижу её лица. Я вижу кнопку.              Пыльные облака за экраном замирают на тоскливом небе. Я вдавливаю чёрную кнопку в холодный пластик. Красная машина обгоняет облака, сковавшие небо; рваными концами они устремляются к скалам. Я жму на другую кнопку, и красная машина сворачивает с пыльной дороги на широкое море тощего и ровного песка.              Я плачу и жму на кнопку. Красная машина оставляет позади одно долгое облако за другим. Между следующими песчаными холмами, накренившимся к небу, и красной машиной лежат низкие километры свежей и широкой свободы. Я еду, еду вперёд, к опасным скалам за холмами, оставив асфальтную дорогу и машины. Здесь не бросают на песок вездесущие взгляды зелёные шары. Здесь только гладкий песок, свод неба и движение, глубоко осевшее на дне широких километров.              Я плачу и жму на кнопку. Чёрные квадраты пожирают экран, пластик ноутбука раскаляется, но скалы всё также далеко. Мама касается моих рук, но я всё жму и жму на кнопку. Чёрные квадраты злее зелёных шаров. Они такие же равнодушные и неживые, как слово скринсейвер. Что-то хрипло стонет внутри ноутбука. Но я всё жму и жму на кнопку, всё веду красную машину к чёрным квадратам…              За экраном вновь неподвижно стоят люди, навечно спрятавшись от ярлыков и жёлтых папок. Белый квадрат закрывает меня и маму. На квадрате длинная паутина слов:              

Причина смерти: The program can't start because speedexedit.exe is missing from your computer. Try reinstalling the game to fix this problem.

3.

      3 мая, 2017.              Марк бежит за мной. Я навожу на него камеру. Он продирается сквозь кусты, попадая подошвами в шприцы и прошлогодние жухлые листья. Что-то не так — что-то не так с его лицом, он почему-то надрывно кричит и выставляет руки вперёд, ударяется ими о красные стены гаражей. Тошнота поднимается к горлу, я отвожу камеру и бегу к кирпичному сооружению. Над ним висит в небе вместо солнца большая белая лампа. Ветер с нагретых дорожных низин, поросших окурками и пухом, приносит холодные обрывки шелестящих слов: «…причина смерти — отёк головного мозга…» Я тру глаза. Вместо утробно гудящей лампы в небе светит жёлтое майское солнце 2017 года. Марк вопит. Я навожу камеру на ящики, с помощью которых взберусь к окошку в теплопункте. Я спрячусь там, и никто там меня не найдёт.              

4.

      Ноябрь 2020.       Ариша снимает медицинскую маску и стучит в облезлую дверь. Ободранные костяшки выстукивают рваную пульсацию. Последний стук раздаётся с опозданием: умирающий стук.       Ариша не смотрит на седую девушку у койки. А она, Катя, почему-то глядит на неё широко распахнутыми глазами. Девочка кладёт апельсины, упакованные в прозрачный целлофан, на прикроватную тумбочку. «Сейчас мы снова будем сидеть и молчать, — думает Ариша. — Я буду говорить ему ерунду, а она будет сидеть и молчать».       Она забито садится в угол, прячется в тени аппарата ИВЛ и глядит на койку. Там, за пропахшей кислым потом пижамой лоскутами желтеет детская кожа. Врачи говорят «желтуха», острая печёнончная недостаточность. А если протащить взгляд по вмятинам байкового одеяла, до самой его головы, память подсказывает ещё один диагноз: черепно-мозговая травма.       Под респираторной маской лицо спокойное, ничего не выражающее. Оно не изменилось, всё такое же острое, с расползающимися от носа линиями сомкнутых глаз. Выше, на лбу — бинты, из-под них в первые дни жадно просачивалась кровь. Ариша старается туда не смотреть.       Она подёргивает плечом, смахивает приставший к плечу сноп проводов и подползает к койке. С другой стороны стоит кардиомонитор, на его чёрном экране голубые зигзаги и числовые значения пульса. Она берёт его маленькую и холодную ладонь в свою, шершавую, лихорадочно горячую. У Ариши дрожат пальцы — тремор.       Ариша опять рассказывает, хоть все интересные истории и кончились пару лет назад. Остаётся монотонно читать сводку локальных новостей о мире: локдаун запер людей в бетонных муравейниках, запретили въезд туда-то, запретили рейсы там-то. Она вдруг говорит не в тему: — А мы гулять перестали, — и монотонно рассказывает старую-глупую историю: как сжигали на летних каникулах школьные тетради, и языки дымного пламени прогрызли по мусору тропу к одуванчиковому полю за стадионом. Воняло пластиком и чем-то кисло-сладким. Ариша знает, он не слышит, но ему бы понравилась эта история.       Она клянётся, она видит, как он слегка хмурит брови на старой истории про Марка. Она сжимает его ладонь и говорит хрипло:       — Ты притворяешься. Ты слышишь и молчишь.       Руки трясутся. Ариша отпускает его ладонь и понимает: нужна доза.       — Я ненадолго уйду, — говорит она и встаёт. Пол плывёт под ногами. Ариша морщится и идёт вдоль стены. Подходит к двери.       «Куда?» — Голос тихий, выцветший.       Она оборачивается. Катя сидит в темноте, виден лишь съёжившийся её силуэт.       — Я?.. Я в туалет, — отвечает Ариша и скрывается за дверью.       В туалете темно, лампы горят через одну. Ариша стоит у раковины и закатывает рукав. В руке — маленький шприц. Полосы отражений переливаются и пожирают друг друга на стекле. Ариша выдыхает и подносит иглу к запястью.       Шприц падает на пол. Чья-то рука тащит её за капюшон. Ариша мычит и пытается вырваться, но ноги беспомощно волокутся по полу. Вторая рука появляется откуда-то сбоку, из слепого пятна, и включает кран. Нескончаемый плеск взбесившейся воды. Девочка мычит и хрипит. Она захлёбывается в ледяной, пахнущей железом, воде. Она пытается укусить большую ладонь, но стоит ей открыть рот, как вода проникает внутрь. Ариша пытается считать секунды, но сбивается на третьей, на пятой, на восьмой...       Кран закрывают. Ариша сползает по стене и пытается вдохнуть. Руки поднимают её за грудки. Ариша виснет на них. Сил стоять нет.       — Посмотри на меня, — слышит она тихий голос.       Ариша пытается поднять голову, но роняет её себе на плечо. Ледяная вода течёт под олимпийку. Знаки пожарной безопасности срастаются в красно-зелёное месиво на соседней стене.       — Посмотри на меня, — снова слышит она тихий голос. Ариша морщится, хрипит, но поднимает голову, фокусирует взгляд, смотрит.       — Ты больше не придёшь сюда в таком состоянии. К моему сыну — никогда. Она молчит и пытается спрятать глаза. Но руки хватают её за подбородок и заставляют смотреть глаза в глаза. Ариша скребёт искусанными ногтями стену позади себя. — Ты видишь, что это? — Свет экрана бьёт в глаза. Ариша шипит и видит цифры. Цифры складываются в номер. В номер матери.       — Вижу, — выдыхает Ариша.       Её, наконец, отпускают. Ариша сползает по стене, кладёт голову на колени и начинает покачиваться. — Я не буду тащить тебя в клинику силой, — слышит она тихий голос. — Но знай: если ты не пойдёшь сама, я позвоню матери. Ты поняла?       Ариша молчит.       — Ты никогда не придёшь к моему сыну в таком состоянии. Никогда больше. Ты пойдёшь лечиться. Если нет — я позвоню матери, и она сама будет с тобой разбираться.       Тишина.       — Ты пойдёшь лечиться? — спрашивает Катя.       Ариша смотрит на свои запястья. Их оплетают следы инъекций, на бледной коже нет нетронутого клочка. Ариша не знает, что не выдержит ломку и сбежит из диспансера через неделю. Ариша не знает, что найдёт дозу. Ариша не знает, что умрёт в подворотне или под мостом через год-другой.       Она смотрит на седую девушку, скрестившую руки на груди, переводит взгляд в тускло освещённый коридор, ведущий в палату, и еле заметно кивает.

5.

      12 июня, 2017:       Марк принёс мне эту записную книжку и сказал, что дневниковая терапия пойдёт мне на пользу. Марк славный, но ещё глупый мальчишка. Он думает, что это поможет, что это вернёт в сознание того, кто лежит в палате. Марк молод и не знает, что такое горе. Но я пообещала ему, что буду исправно вести записи. Никакой дневник не должен начинаться такими словами, потому я не покажу его ни Марку, ни кому-либо другому: ни сейчас, ни на этой неделе, никогда.       3 июля, 2017:       Марку прооперировали глаз. Потом приехал его отец, небритый, лохматый и нетрезвый, накричал на персонал и ушёл. Кажется, он всё также не беспокоится о Марке. Марк, ты помнишь, когда вы с моим сыном ещё не доставали мне до плеча, помнишь, как я приехала к тебе в квартиру? Ты сидел на какой-то вшивой картонке (откуда ты её притащил?), среди разбитых бутылок и разглядывал литионный аккумулятор. Мы в детстве клали такие под выброшенные на берег тетраподы и взрывали. А ты сидел, один, грязный и дикий, как маугли, пока твой отец крушил квартиру. Помнишь, как я обещала, что заберу тебя оттуда? Я правда хотела этого.       Но всё, что я могу, это менять тебе повязку. Я купила, в аптеке, с уточкой, ты будешь смеяться, когда её увидишь.       4 августа, 2017:       Я пропустила вчерашнюю дату. Вчера минуло три месяца, как он упал. Марк приходит всё реже, и я всё чаще остаюсь с сыном наедине.       Третьего мая мне позвонили на работу: звонила классная руководительница, сказала, что он упал и что мне нужно быть в больнице для подписи согласий на медицинское вмешательство. Я помню первую половину того дня. Он ушёл в школу, как всегда, не попрощавшись, вот закрылась дверь, я еду в душной маршрутке на работу в колл-центр МТС, по пути на нужный этаж плачу за интернет. Потом — работа. Клиенты в трубке сменяли друг друга, я даже не сразу поняла, про какого мальчика говорила та учительница.       Я не помню, что было дальше и как я оказалась здесь. Кажется, я всегда сидела у койки и слушала писк кардиомонитора. Врачи говорят вкрадчиво и, как могут, пытаются меня обнадёжить, но я понимаю из их путанных речей, что состояние тяжёлое, и в ближайшее время он не проснётся.              16 октября, 2017:              Решила поискать молитвы. Никогда не верила в Бога, но, может, поможет?              2 декабря, 2017:              Отче наш, иже еси на небесах!       Да святится имя твое, да приидет царствие твое,       Да будет воля твоя, яко на небеси и на земли…              21 декабря, 2017:              МОЛИТВА ОБ ИСЦЕЛЕНИИ БОЛЬНОГО              О Премилосердный Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в Нераздельной Троице поклоняемый и славимый, призри благоутробно на раба Твоего, болезнею одержимаго; отпусти ему вся согрешения его; подай ему исцеление от болезни; возрати ему здравие и силы телесныя; подай ему долгоденственное и благоденственное житие, мирные Твои и примирные блага, чтобы он вместе с нами приносил благодарные мольбы Тебе, Всещедрому Богу и Создателю моему. Пресвятая Богородица, всесильным заступлением Твоим помоги мне умолить Сына Твоего, Бога моего, об исцелении раба Божия. Все святые и ангелы Господни, молите Бога о больном рабе Его. Аминь.              ЕЖЕДНЕВНО УТРОМ И ВЕЧЕРОМ              31 декабря, 2017:       С новым годом.              21 марта, 2018:              Пришёл Марк, молча посмотрел на меня, принёс зеркало и ушёл. Кажется, он боится меня. Некоторые пряди седые. В квартире лежала краска для волос. Нужно не забыть после завтрашней смены зайти домой.              2 апреля, 2018:              МОЛИТВА ЗА ЗДОРОВЬЕ ДЕТЕЙ              Дорогой и всемилостивый Господь! Ты один истинный источник жизни и здоровья, прошу тебя сохрани моим детям здоровье, как души так и тела. Исцели их от всех болезней и инфекций. Укрепи их силой своего святого духа, чтобы они были сильными и счастливыми во славу твою, во имя Иисуса Христа. Аминь.              ЕЖЕДНЕВНО УТРОМ И ВЕЧЕРОМ              13 апреля, 2018:              За окном ярко светит солнце. Я молюсь постоянно. Мне кажется, весна проходит мимо этого крыла больницы, мимо этой палаты, Бог не слышит мои молитвы, но сжигает и старит моё тело. Я виновата, я тысячи раз виновата, что бросила отца и не нашла в себе силы его простить, что не дала сыну того, что было у его сверстников. Я виновата. Но я не хотела такой жизни ни для кого.              3 мая, 2018:              Прошёл год. Врачи говорят одно и тоже: «Екатерина, состояние тяжёлое, мы не можем дать чётких прогнозов». Они думают, я не понимаю, что это значит.              6 июня, 2018:              Приходил Лёша со своим отпрыском. Постарел. Принёс пиво и сигареты. Курили в коридоре, парнишка снял кепку, постоял у койки и спросил меня, почему я такая злая и почему мой сын не просыпается. Он глупый, я не хотела на него кричать. Но я рада, что они ушли и, по всей видимости, больше никогда сюда не вернутся. Пиво вылила в раковину. Не лезет.              1 сентября, 2018.              Сегодня ты должен был пойти в пятый класс. Я в пятом классе прыгала с ребятами по стройкам и безответно влюблялась. Так и родился ты, сын. Я влюбилась в человека, который хотел от меня только физической близости. Ты не знаешь, что это такое, тебе рано знать. Какая глупость.              20 ноября, 2018:              Чудотворец Николай, наш небесный заступник! Молю тебя, будь покровителем моих детей. Огради их от болезней и бед, дай крепкое здоровье и долгую жизнь. Наполни их дни радостью, а сердца — светом и добротой. Отведи от них всякое зло, укрепи их дух и наставь на праведный путь. Даруй мне покой в сердце и уверенность в благополучии. Аминь.               10 марта, 2019:              Врачи говорят, у тебя пошли осложнения на печень и почки. Я спросила, отчего такое может быть. Они ответили, что осложнения возможны от удара головой, но в твоём случае это всё-таки инфекция. Дурак, что ты там делал, внутри стен, пока ехала скорая?              2 апреля, 2019:              Нашла новую молитву. Врачи подключили тебя к антибактериальной терапии. Может, поможет.              3 мая, 2019:              Ещё один год прошёл. Кажется, терапия не помогает. Буду молиться дальше.              13 августа, 2019:              Всё бесполезно! Будь ты проклят, Господь Бог!!! Ненавижу!!!       Будь проклят!!! Ненавижу!!!       НЕНАВИЖУ!!!              Ноябрь, 2019:              Пришла девочка. Представилась Ариной. Тощая и немного дёрганная, угловатая и пахнет нестираной одеждой. Подросток, одним словом. Долго мялась у входа. Я не знала её до этого дня. Но она единственная, кто пришла и кто помнит тебя так долго. Я разрешила ей остаться. Кажется, она меня боится, как и Марк. Буду сидеть тихо. Может, привыкнет. Я рада, что к тебе всё ещё приходят твои друзья. Вы бы хорошо смотрелись с Ариной. Не знаю, слышишь ли ты, что происходит в палате, но она говорит тебе очень добрые вещи. Девушки не говорят такое случайным мальчишкам.              Держись за это. Тебе есть, за чем возвращаться.              31 декабря, 2020:              С Новым Годом.              3 мая, 2020:              Новости сходят с ума, но время здесь как будто застыло. Прошло три года со дня, как ты упал. Арина принесла твой телефон. Экран разбит, батарея сдохла. Она сказала, что он уже как три года не работает.              21 июля, 2020:              Видела Арину с каким-то мальчиком на улице. Она его куда-то тащила за рукав. Марк плёлся позади них, как пришибленный. Сюда не зашли. Арина плохо выглядит. Нужно узнать у классной номер её родителей.              22 июля, 2020:              Звонила учительнице. Она не сразу вспомнила, кто я. Дала номер Арининой матери. Я записала в заметках на телефоне, на всякий случай запишу и здесь:              +7**********              Со слов учительницы крайне злая женщина со связями в прокуратуре. ЗВОНИТЬ В КРАЙНЕМ СЛУЧАЕ!              Август, 2020:              На работе коллеги странно на меня смотрели. Видела во дворе детей с родителями. Они все такие счастливые. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Чем я хуже? Эти мамаши и года бы не выдержали и попросили бы эвтаназию для ребёнка.              1 сентября, 2020:              Сегодня ты должен был пойти в седьмой класс. Это уже серьёзный возраст. Если бы твоё тело функционировало и росло в коме, ты бы превратился в угловатого и некрасивого подростка. Ты бы был как Марк сейчас.              Ты бы не узнал его, если бы проснулся.              14 сентября, 2020:              Сегодня был солнечный день. Снова приходила Арина. В палате было светло, так что я хорошенько её разглядела. Она выглядит, как зомби. У неё дрожат руки. Она выронила гостинцы, пока несла их к тумбе. Кажется, это уже не просто подростковые измемения.              28 сентября, 2020:              На форумах пишут, что это признаки наркотической зависимости. Я сама об этом думала. Дура.               11 ноября, 2020:              Застукала Арину со шприцом в туалете. Топила её в раковине. Она ослабла, как котёнок, так бы, наверное, разбила меня в клочья. Отправила её в наркологический диспансер. Что я скажу сыну, если он очнётся?              Она внутри хорошая девочка, мы бы поладили, будь мы одного возраста. Но она сдалась. Она думает, это красиво и романтично, сидеть на игле? Дрянь. Я была о ней другого мнения.              20 ноября, 2020:              Она сбежала из диспансера. Теперь её ищут по всему городу. Нужно было сразу позвонить её матери. Кажется, этого ребёнка тоже уже не спасти.              Всех, кого я касаюсь, забирает смерть. Зачем я её сюда впустила? Зачем я его родила? Зачем мне и им такая жизнь?              31 декабря, 2020:              С Новым годом.              2 марта, 2021:              Ночью снился сын. Во сне ему было пять, он сидел у меня на коленях и не топорщился, когда я его гладила. Мы смотрели глупое аниме про роботов, которое они с Марком так любят. Я тоже раньше его любила. Потом он повернулся ко мне и сказал, что я пьяница, пахнущая другими мужчинами, и что он хочет себе другую маму. Я проснулась и до утра смотрела на него, вспоминая, как он говорил мне это. Тогда ему тоже было пять, и позже он божился, что не помнит этих слов. Врунишка.              Под утро попыталась прикоснуться к его волосам, торчащим из-под бинтов. В последний момент одёрнула руку. Я думала, что после всего этого смогу к нему прикоснуться. Но, видимо, есть вещи, которые не изгладит даже такое горе.              3 апреля, 2021:              Арина, когда я была твоего возраста, мальчики предлагали мне сигареты, алкоголь и наркотики. У меня не было человека, который мог бы меня остановить, но позже мне хватило мозгов понять, что есть вещи, переступив которые, мы теряем себя и переходим черту, где заканчивается человеческое достоинство. Из-за этого я потеряла доверие отца и родила мальчика, которого ты так полюбила. Он родился по пьяни, когда мне было девятнадцать лет, от человека, который меня не любил. Из-за этого я лишилась карьеры, семьи и права на достойную жизнь. Но у тебя был человек, который мог тебя остановить. Это была я. Я не справилась. Прости Прости Прости              3 мая, 2021:              Сегодня минуло четыре года, как ты упал. Твоё состояние становится всё хуже. Вчера с тобой случился кардиогенный шок. Твоё сердце не справляется. Я уже не верю, что ты проснёшься. Вчера я подумала, что было бы лучше, чтобы ты умер. Не потому, что я не люблю тебя, а потому, что это когда-нибудь всё равно случится. Я не знаю, почему я об этом подумала. Это очень страшная мысль. Но я устала каждый день гадать, проснёшься ли ты, умрёшь или всё будет идти тем же чередом. Даже если ты проснёшься, ничего уже не будет, как было раньше. Может, ты даже не узнаешь меня или Марка.              Хотел бы ты, чтобы персонал отключил аппарат жизнеобеспечения? Я не знаю. Может, так было бы лучше.              Нашла книжку про Windows. Помнишь её? Я буду читать и следить за показаниями кардиомонитора. Держись.       

5.1

      4 июня, 2021.       Он открывает дверь, впускает болотно-подъездный свет в квартиру и щурится. Ариша с Марком отпихивают его острыми локтями и проходят на порог прямо так, в кроссовках. Он закрывает за ними дверь и проворачивает замок на два оборота.       В гостиной вспыхивают счастливые вскрики, — Аришины, Марк ведь почти никогда не кричит, разве что говорит сухим виноватым шёпотом. Ариша прошла курс реабилитации, врачи сказали, ей нужна семья, настоящая семья, и, кажется, здесь она её нашла. Они с Катей обсуждают по вечерам какие-то свои вещи, куда вход заказан не только ему, но и Марку. Мама заваривает свежий чай в их сколотые кружки; себе — в свою, большую и «ушастую», с хлопьями жёлтого акрила на керамике; когда-то давно она пыталась нарисовать на своей кружке Пикачу.       Ариша в такие вечера пьёт из его старой кружки. В последний день он стащил из больницы жестяную, с чёрным ободком и терракотовыми разводами на исцарапанном дне, походящими на хищных амёб. Старая кружка красного цвета, и оконный свет на кислотно-красной керамике преломляется в агрессивные, смотрящие в разные стороны геометрические отражения. На жестяной же кружке отражения не могут собраться во что-то злое, оставшееся там, в коматозном бреду. Он отдал Арише свою красную кружку с лёгким страхом за неё и с облегчением за себя.       Он заходит в гостиную и глядит на кухню из-за дивана. Видеть её седой всё ещё непривычно и, честно говоря, страшно. Она стоит, склонив голову над противнем и глядит на сгоревшее печенье. Чёрное, как нефть, тесто рассыпается по металлу, разрисованному серыми звёздами — антипригарному покрытию. Катя морщит нос и говорит всем им: «Ну, я старалась». Он сжимает спинку дивана, разжимает пальцы, на ткани вспыхивают и исчезают белые следы-царапины. Он узнаёт старую беззаботную интонацию в тихом голосе. Он бы хотел, чтобы она говорила так всегда. Чтобы разбрасывала носки. Чтобы зависала на анимешных форумах, лёжа в кровати до обеда, и под вечер включала старую попсу на проигрывателе. Это — знакомая мама, взбалмошная и предсказуемая.       Они едят. Ариша жуёт и хочет скривить лицо, но под жадным и выжидательным взглядом Кати смирительно и громко проглатывает печенье. Катя неторопливо вращает кружку, размешивая в чае два кубика рафинированного сахара, и спрашивает: — Ну как? Девочка тянется к красной кружке с недопитым со вчерашнего вечера чаем. Запивает и, судорожно кивая, тараторит: — Вкусно! Очень! Катя щурит на неё глаза и медленно переводит взгляд на Марка.       — Ну? — спрашивает она, и на её губах появляется тень хитрой улыбки. Марк вздрагивает, кашляет, давится печеньем. Катя медленно отпивает чай, громко цедит его сквозь зубы и продолжает на него смотреть. Марк откашливается, зажмуривается и мямлит:       — Тёть Кать, честно?       — Честно.       — Честно, ужасно!       Она медленно встаёт со стула, треплет Марка по голове и заходит в гостиную. Перешагивает через удлинители и клубки проводов, ставит кружку на дубовую полку, рядом с давно сдохшим, пожелтевшим и ненужным интеркомом. Наступает на фигурки из Монополии с лишними рёбрами-полигонами грубого серого пластика. Шипит. Отряхивает ногу, и большой мужской носок, — старый, Лёшин, — слетает с её ступни вместе с пластиковыми фигурками. Она хватает подушку с дивана, где они когда-то лежали втроём и обсуждали меха-аниме. Осторожно, на цыпочках перешагивает игровую доску и уходит на кухню, пряча подушку за спиной. Он выходит из-за дивана, медленно идёт за ней и останавливается на пороге.       Он видит, как подушка обрушивается на голову Марка, и его шея выгибается под углом. Видит, как Ариша вскакивает из-за стола и пытается закрыться от атаки. Видит, как на миг стекленеет её взгляд в момент удара. Видит, как Марк быстро натягивает сползшую повязку, открывшую на миг чёрный провал на месте его глаза. Жжёный жёлтый воздух застывает, он слышит лязганье ключей в подъезде, лязг соседней двери, далёкий автомобильный рокот...       И смех.       Смех Марка. Смех Ариши. Смех матери.       Он тихо закрывает дверь и возвращается в гостиную. Садится на диван. Смотрит на пожелтевший корпус интеркома, переводит взгляд на старые колонки в синей акустической ткани и останавливается на выключенном плазменном телевизоре. С пыльного чёрного экрана на него смотрит бледный, худой тринадцатилетний мальчик, месяц назад очнувшийся от комы.       Он водит ладонью по грубой обивке дивана и нащупывает в провале крошки чипсов. «Странное дело, — думает он, переводя взгляд на старое пятно от газировки под подлокотником. — Я больше не чувствую себя одиноким».       Он находит пульт и включает телевизор. Идёт документальная передача. Женщина в костюме говорит на русском языке, но её речь не получается разобрать. Люди в белых куртках и шапках вывозят носилки из маршрутки скорой помощи. Он подползает к экрану. На носилках скукоженный желтокожий мальчик лежит без движения с распахнутыми глазами. Другой мальчик, бледный, с чёрными волосами, стоит спиной к экрану. Лица и данные медицинской сводки почти что обретают чёткость, но перекрываются полосами помех. Как-то незаметно стихает смех в гостиной, и на смену ему приходит звон разбитого стекла...       Он осторожно шагает из гостиной на кухню и останавливается в дверном проёме. За окнами непроницаемая стена дождя. Стены кухни разрисованы страшными словами. Пол усеян осколками битой посуды. Почти что некуда наступить. Он перешагивает через первую волну осколков. Куда-то пропали Марк с Аришей. Он переводит взгляд на стол. На столе пустые упаковки таблеток парацетамола и какого-то неизвестного бензодиазепина. Он смотрит на маму. Она сидит на стуле, уронив голову на руки и смотря куда-то на стол. Он смотрит вслед её взгляду и видит раскрытую книгу Windows. На пожелтевшем обороте детские каракули. Он уже и забыл о них.

12.07.2026