Nocte Venimus

Спокойствие длилось два дня — ровно столько, чтобы начать ему верить. Два дня тихих разговоров, заживающих шрамов и непривычного чувства, что за стенами не таится новая беда. Оно разбилось на третье утро. Ремус проснулся от звука, от которого кровь стынет в жилах даже во сне. Не стук, а яростный, отчаянный набат в тяжелые ворота монастыря. Сердце екнуло, успев пропустить один-единственный удар, прежде чем сознание догнало тело. Рассвет за окном был бледным, водянистым, и по каменным коридорам бежали тяжелые шаги, неслись обрывки фраз, резкие команды. Сириус вскочил первым, натягивая штаны на ходу. Его лицо стало жестким, собранным — все прежнее спокойное благодушие слетело с него в одно мгновение. — Что, черт возьми… В главном зале царила напряженная готовность. Аттила распахивал массивные створки ворот, впуская внутрь вихрь холодного воздуха и… человека. Мужчина, молодой, но согнутый ужасом, был покрыт грязью и темными подтеками. Он пах страхом, потом и кровью. — Помогите… — вырвался из его груди хрип. — В деревню ночью пришли… Забрали детей… Фальк, будто вырастая из тени у стены, был уже при оружии. Его вопрос прозвучал резко, как щелчок взведенного курка. — Кто? — Не знаю… — Мужчина закашлялся, его плечи тряслись. — Твари… Выглядят как люди, но… не люди… Взгляд Аттилы встретился со взглядом Фалька. Между ними пробежала целая молчаливая речь, и итог был мрачен. — Стригои, — прорычал Аттила. — Мы не уничтожили всех. Выжившие собрались в новую стаю. — Не может быть. — Мэттью отрицательно качал головой. — Мы прочесали все туннели… — Не все, — раздался спокойный голос Роэля. Он уже стоял над развернутой картой, водя пальцем по старому, выцветшему пергаменту. — Соляные шахты. Они соединяются с катакомбами под старым аббатством. Пятнадцать километров отсюда. Идеальное убежище. — Сколько их? — спросил Ремус, и его собственный голос прозвучал чужим, слишком тихим в этой внезапной тишине. Мужчина задрожал. — Дюжина… Может, больше. Они… они просто пронеслись, как ветер. Мы пытались остановить, но они слишком быстрые… Сириус выругался сквозь стиснутые зубы. — Мы идем. Сейчас же. — Погоди. — Аттила поднял руку, и жест этот был не просьбой, а приказом, заставившим всех замереть. — Если детей взяли живыми, они не просто корм. Они строят гнездо. Либо для еды, — он сделал паузу, — либо для превращения. — Стригои могут создавать себе подобных, — мрачно подтвердил Фальк, не отрывая взгляда от лезвия, которое проверял на остроту. — Если правильно проведут ритуал. Тишина, воцарившаяся после этих слов, была густой, как смола, и давящей, как свинец. В ней слышалось только тяжелое дыхание посланца и тихий скрежет стали. — Сколько у нас времени? — наконец спросил Ремус. — Часов восемь, — ответил Роэль, отходя от карты и хватая свой сверток с цепями. — Может, десять. После этого дети либо умрут от потери крови, либо… станут частью стаи. — Тогда не тратим время. — Чарльз схватил свою секиру. — Выдвигаемся через пять минут. Последующие минуты были вихрем стальной дисциплины. Лязг оружия, шелест перевязочных пакетов, сдержанные команды. Ремус мысленно пробегался по арсеналу заклинаний, чувствуя, как магия отзывается в жилах тревожным, но четким гулом. У самого выхода Аттила остановил его, загораживая ему дорогу. — Это будет тяжелее, чем в шахтах, — произнес он так тихо, что слышно было только им двоим. — Стригои знают, что мы придем. Приготовят засады, ловушки. И дети… если мы не успеем… — Успеем, — твердо заявил Ремус и заглянул ему прямо в глаза. В его голосе не было и тени сомнения. — Мы должны. Аттила кивнул, сжимая его плечо. — Стая не бросает своих. Идем.

***

Катакомбы под старым аббатством втянули их в себя, как черная, холодная глотка. Воздух стоял неподвижный, густой от запаха сырости, пыли и чего-то сладковато-гнилостного — старой смерти. Луч фонаря выхватывал из тьмы узкие, сдавленные проходы, груды обвалившихся камней, низкие своды, готовые рухнуть в любой момент. Они двигались двумя группами: Аттила, Фальк и Ремус впереди, остальные — позади, прикрывая спины. Первую засаду они встретили через десять минут. Трое молодых стригоев стремительно выпорхнули из ниши в стене, с шипением разорвав тишину. Фальк среагировал быстрее мысли. Два всплеска серебра мелькнули в полутьме, и две обезглавленные твари рухнули наземь. Третью, уже взмывавшую к потолку, Ремус опутал огненной веревкой, выпустив длинное, тонкое пламя из кончика палочки. Существо издало ужасающий предсмертный крик. Оно рухнуло на камни, забившись в конвульсиях, затем вспыхнуло яростным, неестественным пламенем и сгорело, не оставив ничего, кроме едкого дыма. — Тише! — прошипел Аттила, даже не оборачиваясь. — Не буди остальных. Они продвигались глубже. Запах крови усиливался, и Ремус почувствовал, как желудок свело. Слишком много крови. Слишком свежей. В большой камере они нашли источник. И в центре ее, сброшенные в кучу, как ненужный хлам, лежали они. Взрослые. Мужики из деревни, судя по одежде. Те, кто пытался встать на пути ночных гостей. Их тела были изуродованы, разорваны, почти обескровлены. — Господи, — выдохнул Ремус, отворачиваясь. — Они кормили стаю. — Фальк сжал рукояти мечей так, что костяшки побелели. — Набирались сил. Готовились к трансформации детей. Туннель впереди раздваивался. Аттила замер, приподняв голову, вдыхая воздух полной грудью. Зверь в нем читал то, что было недоступно остальным. — Детей держат слева. Чувствую страх, слезы. Они живы. — А справа? — спросил Ремус. — Стригои. Много. Они ждут нас. Фальк шагнул вперед, вставая между развилкой и Аттилой. — Разделяемся, — решил он. — Аттила, ты и Ремус идете к детям. Я заберу остальных и отвлеку эту свору. — Фальк, нет… — Это единственный способ. — Фальк повернулся к нему. Их взгляды скрестились в полутьме, и между ними пробежала целая молния невысказанного, того, что копилось годами и прорвалось лишь несколько ночей назад. — Ты спасаешь детей. Я держу линию. Как и всегда. Аттила стиснул зубы. Пальцы его непроизвольно сжались в кулаки, а потом разжались. Он резко шагнул вперед, схватил Фалька за затылок и притянул к себе, вдавив лоб в его лоб. — Ты возвращаешься ко мне, — прорычал он. — Понял? Возвращаешься. — Обещаю, — прошептал Фальк. Короткое, отчаянное прикосновение губ стало их клятвой, запечатанной в спешке, прощанием, в которое они не верили. Через мгновение они разорвали поцелуй, и Фальк растворился в правом туннеле, уводя за собой Сириуса, братьев и Роэля.

***

Левый туннель привел к маленькой, сырой камере, где пятеро детей — от шести до двенадцати лет — были прикованы серебряными цепями к стене. Все они были покрыты грязью, в порванной одежде, но в их широко раскрытых глазах еще теплилась жизнь. Их заплаканные лица выражали дикий, животный ужас. Два стригоя бдительно охраняли их, шипя и клацая зубами. Аттила не стал церемониться. Его тело обросло шерстью, когти выросли в смертоносные клинки. Огромный человек-волк, которым он стал, ринулся вперед, и первый стригой был разорван пополам еще до того, как понял, что происходит. Второй взмыл к потолку с шипением, но Ремус был начеку: — Инсендио! Огненный шар настиг тварь в воздухе, оставив после себя лишь горсть пепла и вонь горелой плоти. Дети завизжали от страха. Девочка постарше, лет одиннадцати, смотрела на Аттилу, застывшего в своей волчьей мощи, залитого чужой кровью, с немым ужасом. — Он… он монстр… — лепетала она. Ремус быстро опустился на колени перед ними. — Нет, — мягко успокоил он, высвобождая их из цепей легким заклинанием. — Он не монстр. Он спас вас. Мы оба здесь, чтобы забрать вас домой. Аттила отступил, позволяя трансформации отступить, а зверю внутри — утихнуть. Человеческое лицо, хоть и покрытое свежей кровью, было все же менее пугающим. — Можете идти? — хрипло спросил он. Дети, дрожа, закивали. — Хорошо. Держитесь вместе и следуйте за нами. Не отставайте. Их путь к выходу был мучительно медленным. Ремус взял на руки самого маленького, мальчонку лет шести, который просто не мог идти. Остальных подгонял, стараясь, чтобы страх не парализовал их окончательно. Именно тогда они услышали звуки сражения. Глухой, сдавленный грохот обваливающихся камней, прокатившийся по каменным стенам. Потом еще один. Рев зверя и пронзительный, нечеловеческий визг. Битва в правом крыле началась. Ремус остановился, прислушиваясь к доносящемуся справа нарастающему гулу. — Им нужна помощь. Взгляд Аттилы метнулся к тоннелю, откуда доносился звук, а затем к дрожащим детям. — Дети… — Я поведу детей наружу. Ты иди к ним. — Ремус посмотрел на Аттилу. — Фальку нужен ты. Иди. Аттила колебался секунду, затем резко кивнул. — Выход прямо, не сворачивай. Мэттью встретит вас. Он исчез в правом туннеле, а Ремус повел детей вперед. И почти у самого выхода, там, где уже виднелся блеклый дневной свет из отверстия в своде, их путь преградил он. Огромный, старый, с шрамами и сломанным крылом. Он заблокировал выход, и его пасть растянулась в подобии ухмылки. Последний. Огромный, покрытый шрамами старый стригой со сломанным, волочащимся по земле крылом. Он стоял, перекрывая проход, и его пасть растянулась в беззвучной, мерзкой ухмылке. Ремус спрятал мальчика за спину, выставляя вперед палочку. — Бегите, — приказал он детям. — Как только я скажу — бегите мимо него к свету. Не оглядывайтесь. — Но вы… — испуганно проговорила девочка. — БЕГИТЕ! Стригой сорвался с места как пушечное ядро из тьмы — низко, стремительно, почти неотличимо от мелькания теней. Сноп пламени ударил в грудь твари, осветив на миг обугленную кожу, оскаленные зубы. Стригой взвыл, но его движение лишь искривилось, как пуля, рикошетящая от брони. Он не остановился. — Конфринго! Взрывной заряд рванул у него под ногами, осыпая осколками камня. Тварь отшатнулась, пошатнулась и снова ринулась вперед. Заклинания Ремуса для нее были как дождь по скале: шумно, болезненно, но не смертельно. Ярость, питавшая этого стригоя, была древнее страха, крепче боли. Вдруг он почувствовал движение, которое глаз не успел отследить. Что-то длинное, холодное и невыносимо острое прошло по его груди, разрезая кожу, мышцы и доходя до кости. Воздух вырвался из легких не криком, а хриплым, захлебывающимся стоном. Ноги подкосились. Он рухнул на колени, и мир на миг сузился до белого, оглушающего визга в ушах и всепоглощающего жара в ране. Но в его правой руке, зажатой в судороге, все еще тлела тонкая палочка из кипариса. Он чувствовал ее, как последнюю нить, связывающую его с реальностью. Искалеченный, но недобитый, стригой уже выпрямлялся. Его крыло волочилось по камням, из груди сочился дым, но в красных глазах горела та же, ненасытная ненависть. Он сделал шаг. Еще один. Все. Мысль была пустой и ясной, как лезвие. Не осталось страха, нет даже боли — только холодная, абсолютная определенность. Он не умрет здесь. Не от этой твари. Не оставив детей. И тогда в нем что-то щелкнуло. Нечто древнее, дремавшее под слоями человеческого сознания. То, что всегда было в нем, но чему он никогда не позволял выйти наружу. Первобытная, стихийная ярость самой магии. Не проклятие оборотня. Не заученные заклинания. Чистая сила. Та, что выжигает скверну дотла. Ремус поднял голову. Глаза его остекленели от боли, но рука подняла палочку не дрожа. Он выкрикнул все: и боль, и страх, и ярость, и ту отчаянную, дикую надежду, что горела в нем с тех пор, как он перестал быть один. Воздух перед ним сжался, втянулся в точку абсолютной тишины, а затем вырвался наружу. Но не пламенем, а огненным штормом. Слепящая, бело-золотая спираль, вращающаяся с ревом рассекаемого пространства. Она была живой, мыслящей, голодной. И она видела только одну цель. Шторм поглотил стригоя. На мгновение в центре вихря мелькнул контур, тень, попытка крика — и вот ее не стало. Пламя не оставило пепла, не оставило дыма. Оно стерилизовало сам воздух, оставив после себя лишь дрожащее от жара марево и звон в ушах. Исчезло и пламя. Схлопнулось так же внезапно, как и родилось. Ремус не увидел конца. Силы, державшие его на плаву, этот последний, чудовищный выброс его собственной сути, покинули его в одно мгновение. Чей-то тоненький голос кричал: «Мистер!» — Идите… к свету… — прохрипел он. — Там вас… встретят… Палочка выскользнула из пальцев. Он рухнул лицом в холодный камень, в последнем проблеске сознания слыша только нарастающий топот и дикий, разрывающий душу крик: — РЕМУС!

***

Очнулся он в своей кровати в монастыре. Тело ныло единой, сплошной болью, но в груди, под тугими бинтами, ощущалась целостность. Он был жив. Сириус сидел рядом, держа его руку в своих. Лицо его посерело от усталости, тени под глазами налились фиолетовым цветом, как синяки. — Ты… идиот, — выдавил он. — Самый большой идиот на свете. Один против этой твари… — Что с детьми? — мгновенно оживился Ремус, пытаясь приподняться. — Живы. Все пятеро. Мэттью уже отвел их в деревню. — Сириус сжал его руку крепче. — Ты спас их, Рем. И чуть не отдал за это свою шкуру. — Остальные?.. — Живы. Ранены, но живы. Мы уничтожили всех стригоев. На этот раз точно всех. Ремус с облегчением выдохнул, закрывая глаза, и уронил голову на подушку. — Луни — Голос Сириуса снова дрогнул. Он наклонился ближе, и Ремус увидел в его глазах не гнев, а тот самый, древний, дикий ужас, который знал и сам. — Когда я увидел тебя там… всего в крови… я подумал… Ремус открыл глаза, глядя на него. В серых глазах блестели слезы. — Я здесь, — перебил он, с трудом поднимая свободную руку, чтобы коснуться щеки любимого. — Я с тобой. Я никуда не денусь. — Обещай мне. — Сириус наклонился ближе, их лбы соприкоснулись. — Обещай, что больше не будешь так рисковать. Я не переживу, если потеряю тебя, Луни. Не переживу. Ремус притянул его в объятия, игнорируя боль. — Обещаю, — прошептал он, и это была самая искренняя клятва из всех возможных. Тепло его губ медленно, осторожно коснулось губ Сириуса. Их поцелуй был медленным, наполненным облегчением и страхом, любовью и отчаянием. Когда они разорвали его, Сириус прилег рядом, аккуратно, чтобы не задеть перевязанную грудь, и обнял Ремуса, прижавшись всем телом. — Я так устал бояться, — признался он, глядя в темноту над их головами. — Бояться потерять тебя. — Я знаю. — Ремус уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Я тоже. Они лежали так, не двигаясь, слушая, как за окном садится солнце и красит стены в багрянец и золото, находя утешение в близости друг друга. Битва была окончена. Дети спасены. Стригои уничтожены. Но что-то между ними сдвинулось. Стало острее, хрупче и драгоценнее. Понимание, что каждый новый день — не данность, а дар. И что этот дар нужно беречь. И этой ночью они держались друг за друга крепче, чем когда-либо.