Выживший

Саня стоял перед гермодверью уже пять минут. Или десять. Или час. Он потерял счёт времени. Рука лежала на холодном металле запорного механизма, но не двигалась. Внутри всё кричало: «Останься. Здесь безопасно. Здесь тихо. Здесь нет тех тварей». Но другая часть — та, что поменьше, но погромче, — шептала: «Если не сейчас, то никогда. Ты сгниёшь здесь. Быстрее, чем снаружи». Он вспомнил первые дни после удара. Как метался по бункеру, как стены давили, как вентиляция гудела колыбельную для его сходящего с ума рассудка. Две недели ожидания. Две недели, когда он разговаривал сам с собой, потому что тишина стала громче любого крика. А теперь — выход. Саня глубоко вдохнул, провернул рычаг и толкнул дверь. Она открылась с протяжным скрипом, будто бункер не хотел его отпускать. Или, наоборот, вышвыривал наружу, как надоевшего гостя. Тут мысли внезапно меняют направление. — Теперь пора. Теперь всё будет правильно. По трупу города снова идёт человек. Но в его сердце больше нет ни боли, ни страха. Прошлое принято до конца и больше не имеет значения. Теперь имеют значение только долги. Он смотрит по сторонам, но ему больше не надо ловить признаки опасности — для этого есть куда более простые и безошибочные способы. Он просто смотрит на свой город. Его город убит. Быстро и грубо. С пренебрежением. В полном сознании. С наглой уверенностью, что отвечать не придётся. Даже не убит... Усыплён. Как ставший ненужным кот. Это напрасно. Отвечать приходится каждому. Рано. Поздно. Но без вариантов. И теперь он идёт. Не потому, что хочет. А потому, что должен. И это «должен» тяжелее любого рюкзака с патронами. Потому что от обещания не спрятаться в бункере. Оно дышит в затылок. Оно шепчет: «Ты ответишь. За всех. За всё». И он отвечает. Каждым шагом. Каждым выстрелом. Каждым утром, которое встречает не в бетонной коробке, а на этой выжженной земле. --- Дверь за спиной захлопнулась с глухим, бетонным стуком. Обратного пути не было. Точнее, он был — гермодверь никто не отменял, — но Саня знал: если он сейчас вернётся, то не выйдет уже никогда. Сядет в углу, обхватит колени и будет слушать вентиляцию, пока не превратится в ту самую тушёнку с кашей. Нет уж. Нахер. Он полез в вентшахту. Узкую, тесную, ржавую. Стены скребли по плечам, резина химкостюма противно шуршала о железо. Лестница дрожала под тяжестью рюкзака. Где-то на середине пути Саня замер — показалось, что шахта дышит. Глупо, конечно. Бетон не дышит. Но нервы были натянуты как струны, и каждая тень казалась живой. Он выбрался на поверхность. Небо встретило его свинцовой тяжестью. Затянутое то ли тучами, то ли дымом, то ли пеплом — Саня не знал и не хотел знать. Солнца не было. Была только серая, мутная муть, которая давила на глаза. Саня оглядел окрестности. Руины. Груды бетона. Арматура, торчащая вверх, будто сломанные кости. От многоэтажек остались лишь жалкие обломки. Город, который он знал, умер. И теперь лежал перед ним, разлагающийся, чужой. Он постоял несколько секунд, привыкая. Ветер — слабый, едва ощутимый — шевелил полы химкостюма. Пахло гарью, озоном и чем-то сладковатым, тошнотворным. Дрожащей рукой он поднёс к глазам дозиметр. Стрелка дёрнулась: 250 микрорентген. Маловато для ядерного удара. Но не ноль. Счётчик Гейгера тикал на грани слышимости, и каждый щелчок отдавался в позвоночнике. — Так... надо проверить, цел ли тот охотничий магазин, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо — противогаз жрал звук. Но сам факт речи помог. Он разговаривает сам с собой. Значит, ещё не свихнулся. Пока. Саня выдвинулся вперёд. Перебежками. От одной груды обломков к другой. Пригибаясь, хотя сверху никто не стрелял. Армейская привычка. Въелась в подкорку. Фон рос с каждым шагом: 280, 300, 320. В воздухе стояла мёртвая тишина, нарушаемая только хрустом гравия под берцами. А потом он увидел их. Тела. Вернее, то, что от них осталось. Полуобугленные скелеты с обрывками гнилого мяса, сгоревшие и выжженные радиацией. Скрюченные в последней судороге. Пустые глазницы смотрели на Саню так пристально, будто были живыми. Он заставил себя идти дальше, не отрывая взгляда от земли. Только бы не смотреть в эти дыры, где когда-то были глаза. Только бы не споткнуться. Только бы не упасть рядом с ними. И вот, наконец, магазин. Фасад обрушен, витрины выбиты, стены в копоти. Но вывеска уцелела: «Охотник». Сердце пропустило удар. Саня шагнул внутрь. В нос ударил запах гари, гнили и чего-то кислого. У входа — труп. Сергей. Продавец-консультант. Тот самый приветливый парень, что когда-то продал ему сухпайки. — Эх, жаль тебя... — голос Сани дрогнул. Он перешагнул через тело. Другого пути не было. Перевёл взгляд на прилавок с оружием. За решёткой маячили тусклые стволы. Саня уже собрался отдирать решётку, как вдруг услышал рычание. Хрипящее, хлюпающее, с каким-то бормотанием. Будто кто-то разговаривал сам с собой, захлёбываясь собственной кровью. Саня медленно обернулся. На него бросилось Нечто. Когда-то это был человек. Но теперь человеческим в нём остался только скелет. Кости обтягивала обгоревшая, лоснящаяся кожа с кусками гниющего мяса. Глаза — две чёрные дыры. Тварь двигалась рывками, будто её дёргали за невидимые нити. В этот миг Саню накрыло волной животного ужаса. Где-то глубоко внутри пискнул трусливый голосок: «Давай, пока я ухожу...». Несколько секунд Саня смотрел на монстра, не в силах пошевелиться. Тварь взвыла и вцепилась в химкостюм. Пальцы-когти заскрежетали по резине. Удар — и Саня отлетел к стене, ударившись затылком. В глазах вспыхнули звёзды. И тут он понял: бей или беги. Третьего не дано. Саня выхватил нож из ножен и, уже не думая, а только действуя, с хрипом вонзил лезвие в брюхо твари. Раз. Два. Три. Нож вошёл легко — слишком легко. Гнилая плоть не сопротивлялась. Он распарывал её снизу вверх, выпуская наружу чёрные внутренности. Тварь захрипела, забилась. Саня скинул её с себя и уже сверху принялся превращать в фарш. Он бил ножом снова и снова. В грудь. В шею. В лицо. Пока не обессилел и не рухнул на колени в луже чёрной жижи. В этот момент запищали часы на руке — пора менять фильтр. Саня, дрожащими руками, достал новый, скрутил старый. Сделал вдох. Воздух стал чище. Или просто показалось. Он поднялся. Ноги тряслись. Но он встал. — Вставай, Саня. Не время раскисать, — прошептал он. И вернулся к решётке. Выдрал её вместе с креплением, не чувствуя тяжести. Схватил помповое ружьё ТОЗ‑194, приставил к стене. Потом снял винтовку с продольно-скользящим затвором — с оптикой и глушителем. Закинул за спину. Снял «Сайгу» — туда же. Теперь главное — патроны. Саня заметался по магазину. Нашёл коробку с картечью — под прилавком. Зарядил ТОЗ, передёрнув цевьё с хрустом. Потом наткнулся на склад. Коробки с одеждой, с инструментами, с сухпайками. А потом — цинки. Автоматные патроны 5.45. Винтовочный калибр 7,62. Саня чуть не завыл от облегчения. Он набил рюкзак под завязку. Закинул автомат поверх — закрепил скотчем. Прихватил двустволку — для обреза. Обратный путь показался вечностью. Обугленные трупы всё так же пялились пустыми глазницами. Саня морщился, но уже не боялся. Перебежал улицу, оказался во дворе, прямо над убежищем. Стянул амуницию. Залез в вентшахту. Спустил рюкзак, винтовку, дробовик. Спустился сам. Открыл гермодверь. Рухнул внутрь. Только когда дверь захлопнулась, он сорвал противогаз и химзащиту. Лицо горело от резины. Волосы слиплись от пота. Он сидел на бетонном полу, прислонившись к стене, и смотрел на оружие. На трясущиеся руки. — Ну вот... — хрипло сказал он. — Так прошла моя первая вылазка наверх. В груди медленно разгоралось странное, почти забытое чувство. Он выжил. Саня закрыл глаза. Вентиляция гудела свою бесконечную песню. Где-то далеко капала вода. Он был готов к новому дню. Или, по крайней мере, ему так казалось. Саня сидел на корточках посреди главного зала и смотрел на добычу. Патроны. Тряпки. Подсумки. Железо, которое теперь стоило дороже человеческой жизни. Он выкладывал всё это на бетонный пол, сортируя, раскладывая, пересчитывая. Пальцы двигались механически — привычка, въевшаяся в подкорку ещё на войне. Но мысли были далеко. Он снова видел ту тварь. Как она вынырнула из темноты. Как пустые глазницы смотрели прямо в душу. Как нож входил в гнилую плоть — легко, как в масло. И чёрная жижа, брызнувшая на лицо, на руки, на химкостюм. Саня тряхнул головой. Нельзя. Если думать об этом слишком долго — можно сойти с ума. «Война никогда не заканчивается. Она просто меняет вывеску. Вчера она называлась «конфликт», сегодня — «катастрофа», завтра — «новая жизнь». Но суть остаётся: кто-то выживает, кто-то нет, и никакой справедливости в этом нет, потому что справедливость — это роскошь, которую могут позволить себе только сытые. Когда у тебя за спиной нет ничего, кроме рюкзака с патронами и бункера с гудящей вентиляцией, ты перестаёшь верить в добро и зло. Остаётся только цель: дожить до завтра. А ради этой цели можно оправдать всё. И убийство. И трусость. И даже надежду, которая в этом мире страшнее любой радиации. Потому что радиация убивает тело. А надежда — душу. Медленно, по миллиметру, чтобы ты успел прочувствовать каждую секунду этого удовольствия.» Он отодрал карабин «Сайга» от рюкзака, разрезав скотч ножом. Покрутил в руках. Дёрнул затворную раму — металлический лязг разлетелся по бункеру. — В принципе, в неплохом… даже, — пробормотал он устало. А потом усмехнулся криво, уголком губ. — Но зачем он мне, если у меня три «семьдесят четвёртых»? Ну ладно… в деревне без нагана не прожить. Он встал со стула, принесённого из санчасти. Направился на склад. Там, в ящике, всё так же лежали автоматы — чёрные, масленые, пахнущие железом. Саня взял один. Присоединил магазин. Дёрнул затвор — патрон вошёл в патронник с коротким, многообещающим щелчком. Автомат был как с конвейера — в масле, ухоженный, готовый к работе. — Вот и ладушки. Вот и хорошо, — прошептал он, словно заклинание. Саня стянул армейскую куртку, оставшись в тонком, вылинявшем свитере. Распаковал пачку с патронами и начал снаряжать магазины. Патрон за патроном. Монотонный, успокаивающий ритм. Тишина заполняла бункер, и в этой тишине он запел. «Тёплое место, но улица ждёт отпечатков наших ног. Звёздная пыль — на сапогах. Мягкое кресло, клетчатый плед, не нажатый вовремя курок… Солнечный день — в ослепительных снах…» Голос звучал глухо и одиноко. Вентиляция вторила ему своим гудением. И вдруг — УДАР. Гулкий, металлический, похожий на колокольный звон по мертвецкой. Саня оборвал песню на полуслове. Стук доносился из комнаты с гермодверью. Оттуда, где начинался путь наверх. Он замер. Без лишнего шороха — плавно, как хищник перед прыжком — Саня примкнул магазин к автомату. Дёрнул затвор. Автомат лёг в ладони как продолжение рук. Он подошёл к гермодвери, откинул заслонки и отскочил в сторону, вскинув оружие. Дверь открылась — и в комнату, спотыкаясь, завалилось нечто. Фигура в резиновом плаще, в грязной химзащите, в противогазе, в котором пузырился мутный конденсат. Оно дышало тяжело, сипло, как загнанный зверь. — ЛЕЖАТЬ, СУКА! Руки за голову — пристрелю! — голос Сани прозвенел от напряжения. Но неизвестный вдруг выдохнул — и почти спокойно сказал: — Саня… палить не смей. Это я, Иван. Сослуживец твой. Саня не опустил ствол. Только чуть повёл им в сторону. — И с чего я тебе доверять должен? Дверь закрой. Иван, не оборачиваясь, нащупал заслонки и с грохотом закрыл свинцовую дверь. Потом стянул с себя противогаз. И когда Саня увидел это бледное, заросшее щетиной лицо — его словно отпустило. Впервые за две недели. — Иван… жив, бродяга… — выдохнул Саня. — Ты как сюда добрался? Хотя ладно… снимай свой костюмчик, проходи. Иван молча стянул резиновое безобразие и зашёл в главный зал. Выглядел он измождённо: глаза запали, щёки ввалились, руки тряслись. — Ну что, давай рассказывай. Садись на коврик. Как ты сюда добрался и как меня нашёл? Ваня сел, понурился, смотря в какую-то одну точку на бетонном полу. — Я знал, что ты параноик. Что ты по-любому готовился к войне. Как оказалось… ты был прав. Я тут в округе уже больше шести бомбоубежищ обошёл. — Он поднял глаза. — И тут ты открыл. Саня присел напротив. — Слушай, Вань… а ты случаем не натыкался на прямоходящих чертей? Которые очень любят людей кушать? Иван покачал головой: — Нет. — Ну тогда я первый увидел. — И как оно? — Да никак. Так сказать, я помог ему отправиться на тот свет… или какой там свет у этих упырей. — В каком смысле — отправил? — В прямом. Превратил его в фарш. — В какой фарш? — спросил Ваня с кривой усмешкой, пытаясь разрядить обстановку. — В полуфабрикатный? — Какой нахуй полуфабрикатный, ты че мне паришь?! — взорвался Саня. — Это ты со своими шутками — полуфабрикатный… — Не кипятись, я же знаю, какой ты чайник. — Иди нахуй со своими чайниками! Ты чепушила позорный! Да если бы не я, ты бы щас там, наверху, был и сгорал от волн радиации! — Всё, всё! Молчу, молчу! — Ваня улыбнулся. — Вот и молчи… Шутник хренов, — буркнул Саня, но без злобы. — Есть хочешь? — Ну допустим. — Там в углу сухпаёк лежит. Возьми один, поешь. И слева дверь — кровать себе найдёшь. Я уже спать собираюсь. «Человек — это не биологический вид. Это состояние. Ты можешь быть живым, дышать, двигаться, стрелять — и при этом быть уже мёртвым внутри. Или наоборот: лежать в руинах с перебитым позвоночником и оставаться человеком до последней секунды. Вопрос не в том, бьётся ли твоё сердце. Вопрос в том, бьётся ли оно за что-то. За кого-то. За смысл, который больше тебя самого. Война отнимает всё: дом, семью, будущее. Но если она отнимает ещё и это — способность любить, верить, надеяться — тогда ты проиграл. Даже если ты выжил. Даже если у тебя три автомата и полный бункер патронов. Ты — труп, который ещё не знает об этом. И однажды — может быть, завтра, может быть, через год — он узнает. И ляжет. И не встанет. Не потому, что не сможет. А потому, что не зачем.» Саня встал и направился в комнату с койками. Стянул берцы, лёг, укрылся спальником. Засыпая, он всё слышал, как Ваня возится в соседней комнате: шуршит пакетами, переставляет ящики, иногда кашляет. И думал только об одном: «Сколько их ещё там, снаружи?» Ответа не было. Только темнота. Только гул вентиляции. Только тишина бункера, нарушаемая звуками чужой жизни.