Выживший

Разбудил его Ваня. Не тихо, не по-людски — а так, как будят только те, кто сам уже давно не спит и считает, что мир обязан крутиться вокруг их бодрствования. — Эй, харэ спать, маймун хренов. Саня даже глаза открывать не стал. Сквозь ватную тяжесть в голове пробилась только одна мысль — привычная, отточенная годами службы: этот голос бесит. Всегда бесил. И в мирной жизни, когда они пили пиво после полигонов, и сейчас, когда мир превратился в выжженную пустошь. — Ты щас за маймуна получишь по морде, — буркнул он в подушку, даже не шевельнувшись. — Ой, боюсь-не могу, — хмыкнул Ваня и для верности хлопнул его по ноге. По-отечески. По-свойски. Так, что Саня вздрогнул. — Иди ты... — Саня не договорил. Потому что понял: не отстанет. Этот тип упрямый как танк. Если решил поднять — поднимет. Хоть из-под земли достанет. Хоть из-под бетона. Хоть из могилы, если надо. Он сел. Потянулся так, что хрустнуло в позвоночнике — сухо, звонко, будто кто-то сломал сухую ветку. Натянул берцы на босу ногу, даже не заморачиваясь с носками. Потому что Ваня ждать не будет. Этот человек вообще не умеет ждать. Он из тех, кто ломится в закрытые двери, а потом удивляется, почему у него лоб в синяках. В главном зале Ваня уже вовсю хозяйничал. Портативная плитка шипела, разогревая банку с тушёнкой и кашей. По его довольной, чуть обветренной морде было видно — он уже умял свою порцию, пока Саня дрых. И теперь смотрел на друга с той особой наглостью сытого человека, которая способна разбудить даже мертвого. — Ну чё, Сань, будешь есть или как? — спросил он, даже головы не подняв. — Нет. Что-то не хочу. Ты ешь. Я сейчас. Саня махнул рукой и направился в служебную комнату. К воде. За вентилем цистерны скрывалось то, что в старом мире стоило копейки, а теперь — целое состояние. Он открутил вентиль. Вода хлынула — холодная, чистая, с привкусом железа, который уже стал привычным. Подставил ладони, плеснул в лицо. Закряхтел, зафыркал, как старый пёс, который отряхивается после дождя. Потом закрыл вентиль. Лишней капли — ни одной. Этому они научились быстро. Вода — не резиновая. И в этом мире она дороже золота. И тут его накрыло. Не мысль — а целая лавина. Осознание того, как одна бомба перевернула всё. Раньше вода лилась из крана рекой, за неё никто и не думал платить. Открыл кран — и пей, сколько влезет. Мойся. Стирай. Лей на землю, если настроение плохое. А теперь — каждая капля на счету. Каждый глоток — повод для драки. За лишний литр могут убить. И не потому, что люди стали злее. А потому, что без этого литра ты сдохнешь. И тот, у кого есть вода — он не враг. Он просто живой. А ты — пока нет. Саня вздохнул, вытер лицо рукавом заляпанного свитера и вернулся в зал. Ваня сидел на стуле, расслабленный, почти домашний. Ел кашу с ножа — прямо с лезвия, отрезая куски и отправляя в рот с той ленивой грацией человека, который делал это тысячу раз. — С ножа не ешь — злым будешь, — сказал Саня машинально. Старая примета. Из той жизни, где приметы ещё имели значение. — Ой, ты больно много с ножа ел, раз зануда такой, — огрызнулся Ваня, но в голосе не было злости. Была только усталая, почти братская насмешка. — Ел-не ел, успокойся уже. Ты не маленький ребёнок, чтобы постоянно чушь нести. — Ладно-ладно, капитан сама серьёзность собственной персоной. Саня промолчал. Спорить дальше не имело смысла. Да и сил не было. Внутри нарастала тяжесть — не физическая, а та, другая. Которая не уходит ни после сна, ни после еды. Которая сидит где-то в груди, как заноза, и ноет. Напоминает: ты жив. Пока да. Но за это «пока» надо платить. — Нам сегодня придётся выйти на поверхность, — сказал он, глядя в стену. Ваня перестал жевать. Нож замер в руке. — И зачем же? Хочешь почикать ножечком очередную тварь? А потом заморозить — и полуфабрикат готов? — Нет. — А что тогда? — Нам надо добраться до военки. Осмотреть всё. Может, что-то осталось. Ваня прищурился. Вопросом донимал не потому, что не понимал. А потому, что хотел услышать ответ из уст самого Сани. Такой у него был метод — заставлять проговаривать вслух то, что другие держат в голове. Чтобы не было потом: «А я не говорил». — И зачем нам это надо? — А затем, что там есть оружие. И провиант. — Саня помолчал, собираясь с мыслями. Говорить приходилось через силу, слова вязли в горле, как сухая каша. — Тем более... у меня догадки есть. Ядерный удар по России просто так не заканчивается. Обычно после такого фонит месяцами. А тут за пару недель радиация почти распалась. Слишком быстро. Слишком чисто. А это значит... Он запнулся. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что знал слишком хорошо. — Это значит, что те, кто это сделал, знали, куда бить. И знали, когда можно заходить. Скоро здесь будут. С запада. С востока. Со всех сторон. И они не придут с миром. Ваня молчал. Долго. Так долго, что Саня уже подумал — не расслышал. Но потом Ваня отложил нож, вытер рот тыльной стороной ладони и сказал тихо, почти спокойно: — Интересная версия. И что ты предлагаешь? — Сидеть сложа руки и ждать, пока нас найдут и пристрелят как кроликов — не вариант. — А как ты собрался противостоять армии? У нас два автомата и пачка оптимизма. — Вот поэтому мы идём на военку. Ваня кивнул. Спорить не стал. Потому что спорить было не о чем. — Ладно, — выдохнул он. — Будем собираться. --- Саня ушёл в склад, начал готовить снаряжение. Проговаривал вслух, чтобы не забыть — не столько для Вани, сколько для себя. В пустоте бункера голос звучал глухо, но это было лучше, чем тишина. — Там, в ящике, «калаши» лежат. Себе возьми один. Два магазина заряди, третий в подсумок. И мне так же. Ваня молча делал. Только лязг железа и шорох патронов нарушали тишину. — Двустволку отпили. Приклад и часть ствола — сделай обрез. Проверь винтовку, патронов набери. И мне положи. — А тот карабин, который на «стопятый» похож? — спросил Ваня из глубины склада. — Не бери. Он под травматику. Бесполезная железяка. — Понял. — Ещё хлопушки военные. Ну ты знаешь — те, у которых бабах такой, что с гранатой схож. Их тоже мне засунь пару штук. И себе возьми. Ваня кивнул, не оборачиваясь. Потом вдруг замер: — Слышь, Сань... а тут в нижнем ящике — два «ПМ» лежат. И патроны к ним. Их брать? — Да. Сунь себе и мне по две обоймы. Саня сел на стул, затянул шнурки на берцах. Пальцы дрожали — не от страха, а от напряжения, которое копилось часами, днями, неделями. Он чувствовал эту дрожь в руках, в ногах, в позвоночнике. Будто внутри завели мотор на холостых оборотах и забыли выключить. Потом он натянул камуфляж. Противогаз. Химзащиту — на всякий случай, хотя радиация уже почти не фонила. Но привычка есть привычка. «Странная ирония: мы копили мегатонны оружия, чтобы никто не посмел напасть первым. А в день, когда кнопка всё же нажата, любой пистолет становится бесполезным, как прошлогодний календарь. Потому что война — это не про оружие. Война — это про то, кто готов умереть за свою правду. А когда правды нет ни у кого — остаётся только стрелять первым. На всякий случай. Чтобы тебя не убили первым. Вот и вся стратегия. Вот и вся тактика. Два дурака с автоматами в бетонной коробке, которые боятся темноты. И это — элита человечества. Остальные — уже трупы.» Одевались молча. Сосредоточенно. Как перед боем. Как перед выходом в открытый космос — только вместо вакуума за дверью была выжженная земля и мёртвый город. Саня повесил на пояс дозиметр — для порядка, хотя тот давно показывал норму. Автомат сложил прикладом и через плечо. На рюкзак пристегнул снайперку коротким ремешком на клёпке. — Готов, — сказал он. — Готов, — ответил Ваня. Они подошли к гермодвери. — Давай я первый, — сказал Саня. И открыл замок. --- Вентшахта встретила их привычным холодом и запахом ржавчины. Саня лез первым, цепляясь за скользкие перекладины, чувствуя, как Ваня дышит ему в затылок. Лестница дрожала под тяжестью двоих, но держала. Пока держала. Он вылез на поверхность и замер. Воздух — сухой, холодный, с привкусом гари и пепла — ударил в лицо через фильтр противогаза. Небо было чистым. Впервые за много дней. Ни туч, ни дыма, ни пепла. Просто серое, бесконечное небо, которое не помнило, что внизу — ад. Саня стянул противогаз. Вдохнул полной грудью. Никакого привкуса металла, никакой горечи. Чистый воздух. Мёртвый, холодный, но чистый. — Можно без них, — сказал он, кинув противогаз в рюкзак. — Химзащиту тоже снимай. Всё уже выветрилось. Ваня молча последовал его примеру. Он стоял рядом, смотрел по сторонам, и его молчание говорило громче любых слов. Вокруг — всё то же. Обломки многоэтажек. Арматура торчит из бетона, как рёбра дохлого зверя. Пыль, которая висела в воздухе неделями, почти осела, но земля под ногами хрустела — пеплом, стеклом, чем-то ещё, что лучше было не рассматривать. Тишина стояла такая, что звон в ушах начинался. Неестественная. Мёртвая. Давящая. Эта тишина была хуже любой канонады. Потому что канонада — это жизнь. Кто-то стреляет — значит, кто-то есть. А тишина — это когда никого. Совсем. А потом тишина сломалась. Сзади раздалось рычание. Хриплое, хлюпающее, с каким-то бормотанием. Будто кто-то пытался говорить, но горло было полно осколков, и вместо слов выходил только этот звук — низкий, гулкий, идущий не из груди, а из самого нутра. Саня обернулся. Их было пятеро. Или шестеро. Или больше — он не считал. Они вылезали из-за обломков, из подвалов, из щелей, будто земля рожала их заново. Сгоревшие заживо, обугленные, с обрывками гниющей плоти на костях. Пустые глазницы, которые смотрели прямо в душу. И та же самая ненависть — ко всему, что ещё дышит. Саня даже не переглядывался с Ваней. Просто вскинул автомат. Короткие очереди. Две. Три. Вспышки выстрелов выхватили из темноты оскаленные черепа, разлетающиеся фонтаны чёрной крови, дёргающиеся тела, которые отказывались падать даже после того, как в них вошло по полмагазина. Они стреляли молча. Без криков. Без команд. Только металлический лязг затворов и хлопки выстрелов нарушали мёртвую тишину города. Когда последняя тварь рухнула на землю, Саня перезарядился, подошёл к ближайшему телу, вытащил нож и добил то, что ещё дёргалось. — Пора бы дать им название, — сказал он хрипло. Ваня не ответил. Он стоял, опустив автомат, и смотрел на серое небо. Думал о чём-то своём. О том, что уже никогда не вернётся. — Ладно, — сказал Саня, вытирая нож о штанину. — Выдвинулись к военке. --- Дорога оказалась недолгой, но тяжёлой. Шли молча, перебежками от укрытия к укрытию. Периодически отбивались от монстров — они лезли из каждой щели, будто чуяли живое. Будто их притягивали запах пота, адреналина, страха. Саня смотрел по сторонам и видел осколки прошлого. Витрины магазинов, которые когда-то светились огнями. Автомобили, сгоревшие дотла. Детские коляски, перевёрнутые вверх дном. Если бы он умел летать, он бы увидел, что его родной город теперь похож на разбитое стекло. А стекло, хоть и можно склеить, но трещины останутся навсегда. И каждый раз, глядя на свет, ты будешь видеть эти трещины. И помнить, как они появились. Военная часть стояла на отшибе, и когда они вышли к ней, Саня не поверил своим глазам. Она была цела. Почти нетронутая. Забор — местами повален, но сама территория — без воронок, без разрушений. Будто удар обошёл это место стороной. Будто кто-то сверху решил: «Эту — оставим. Пригодится». — Да ну нахер, — выдохнул Ваня. Они вошли внутрь. --- В комнате хранения оружия замок на решётке слетел после первого же выстрела из пистолета. Саня даже не прицеливался — просто вскинул руку и нажал. Пуля вошла точно в скважину, будто кто-то направлял её. Решётка распахнулась. И у обоих перехватило дыхание. Автоматы Калашникова — рядами, на стеллажах. Ручные пулемёты ПКП «Печенег» — тяжёлые, чёрные, пахнущие маслом и смертью. «АС ВАЛ». «ВСС» — бесшумные, длинные, с интегрированными глушителями. Несколько десятков одноразовых гранатомётов РПГ-26. Три РПГ-7 с двумя ящиками выстрелов. Саня медленно обошёл помещение. Потрогал стволы. Проверил смазку. Всё было в идеальном состоянии. Будто солдаты просто вышли покурить и забыли вернуться. — Вань, — сказал он, не оборачиваясь. — Смотри в окно. — Я уже вижу. За окном, на плацу, стоял «Тигр-М». Бронеавтомобиль. На ходу. С целыми шинами, с неразбитыми стёклами. Будто его законсервировали специально для них. — Слушай сюда, — Саня повернулся к другу. — Ты подгоняешь его ко входу. Мы грузим всё. И вывозим к себе. Как идея? — Отличная, — кивнул Ваня и направился к машине. --- Грузили несколько часов. Саня спускал ящики с патронами — по одному, по два, пока руки не начали отваливаться. Автоматы — по три штуки в каждой руке, как дрова. Пулемёты тащили вдвоём — тяжёлые, неуклюжие, но чёртовски нужные. Одноразовые гранатомёты РПГ-26 упаковывали в мешки. РПО «Шмель» — отдельно, осторожно, чтобы не задеть спусковые механизмы. Потом РПГ-7 с выстрелами. Подствольные гранатомёты ГП-25 — целую коробку. Ручные гранаты — Ф-1, РГД-5 — в ящиках, обёрнутые в бумагу, как конфеты. А потом в дальнем углу Саня увидел то, от чего сердце пропустило удар. Станковый пулемёт «Корд». 12,7 миллиметров. На колёсиках, с коробкой для лент. И ПТРК «Фагот» — три трубы, плюс два ящика с выстрелами. Саня загрузил и это. «Корд» установили на крышу «Тигра» — пришлось повозиться, но справились. Всё остальное запихали внутрь. Машина осела на рессорах, но держала. Саня вылез, посмотрел на результат, выдохнул: — Ебать мы молодцы. Всю военку обчистили. Хлопнул Ваню по плечу, залез внутрь. «Тигр» рыкнул двигателем и поехал. --- Дорога назад заняла недолго. Через полчаса они уже были у своей базы. Смеркалось — небо стало тёмно-серым, почти чёрным, и звёзд не было. Только бесконечная, давящая пустота. — Надо всё разгружать, — сказал Саня. — Ты подавай, я буду спускать. Ваня молча кивнул. Саня залез в вентшахту. Ящики, автоматы, пулемёты, гранатомёты — всё пошло вниз. Руки отваливались к концу, но он не останавливался. Потому что остановиться — значит, бросить. А бросить оружие сейчас — смерть. Не только для него — для них обоих. Когда всё спустили, Саня вылез наверх. В лицо ударил холодный ветер — единственный звук, который издавал этот мёртвый город. — Машину надо спрятать, — сказал он. — Вон в том углу разрухи. Туда загоним — и не видно будет. Ваня сел за руль и загнал «Тигр» в укрытие. Среди обломков домов и покорёженного металла бронеавтомобиль казался инородным — слишком новым, слишком живым для этого кладбища. Потом они оба спустились вниз. --- В главном зале бункера к вечеру стояло больше десятка автоматов. На полу — семь ПКП «Печенег» на сошках, развёрнутые в сторону входа, как на параде. Рядом — несколько «ВСС» и «АС ВАЛ» с интегрированными глушителями и оптикой. Два десятка одноразовых РПГ-26. Десять «Шмелей» с кумулятивным зарядом. Три ПТРК «Фагот». Саня сел на стул, стянул камуфляж, остался в свитере. Лицо горело от ветра, волосы слиплись от пота, но он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Той самой, которая приходит после большой работы. Когда адреналин схлынул, и осталась только усталость — до костей, до позвоночника, до последней клетки. — Вань, — сказал он хрипло. — Разогрей мне поесть, а? Пожалуйста. Ваня кивнул и взялся за консервы. Саня закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла картина — военка, оружие, пустые глазницы монстров на поверхности. И тишина. Та самая, которая хуже любого крика. «Война не заканчивается, когда замолкают пушки. Война заканчивается, когда последний живой перестаёт бояться темноты. А до этого — всё просто продолжение. И каждый день — новый бой. Не с монстрами на поверхности. С собой. Со своей совестью. Со своим страхом. И самое страшное оружие в этой войне — не «Корд» на крыше «Тигра» и не ПТРК в углу склада. Самое страшное оружие — это надежда. Потому что она заставляет тебя вставать по утрам. А вставать по утрам в мёртвом мире — это единственный способ доказать, что ты ещё жив. Даже если ты сам в это уже не веришь.» Когда Ваня подал ему разогретую банку, Саня даже не понял, что прошло время. Открыл — в нос ударил мягкий мясной аромат, перемешанный с чем-то похожим на картошку. Желудок взвыл так, будто эхо разнеслось по всему бункеру. Он начал есть. Горячее. Жирное. Живое. «Как давно я не ел картошку», — подумал он, жуя почти не жуя. И почувствовал, как к глазам подступает что-то. Не от боли. Не от страха. А от того, что эта картошка — последняя ниточка, связывающая его с тем миром, где картошка была просто картошкой, а не роскошью. Где люди спорили о том, с чем её лучше есть, а не о том, как её раздобыть и не сдохнуть при этом. Он доел. Поставил банку. Встал. Зашёл в комнату с койками. Стянул ботинки, залез на кровать, укрылся спальником. Спальник пах пылью, старым потом и страхом — тем самым, который не выветривается. Закрыл глаза. Сначала мысли полезли — тяжёлые, липкие, как смола. Переваривал день. Вспоминал очереди, кровь, оскалы монстров, лица тех, кого уже нет. А потом мысли потихоньку растаяли, и Саня провалился в сон. Крепкий, тяжёлый, без снов. Ваня ещё долго возился в главном зале — сортировал оружие, раскладывал патроны, проверял затворы. Потом выключил свет и лёг на соседнюю койку. Тишина снова заполнила бункер. Только вентиляция гудела — старая, железная, которая работала за всех. Которая не спала. Которая помнила всё. И никому не рассказывала. Завтра будет новый день. И неизвестно, что он принесёт.