Выживший

.Саня шёл через пустырь уже третьи сутки. Без карты, без компаса, только по солнцу и по запаху. Запах войны был везде — горелая резина, железо, сладковатый привкус того, что когда-то было человеческим телом. Он не ел двое суток, только пил из придорожных канав, рискуя подхватить дизентерию. Но дизентерия казалась ему теперь такой же нестрашной, как насморк. После того, как в него прилетела ракета — не в него, а в соседний дом, — он перестал бояться смерти. Он перестал бояться всего. Осталась только глухая, тупая ненависть, которая грела его изнутри лучше любого костра. Лес начался внезапно. Сначала редкие кусты, потом чахлые берёзки, а потом настоящая чаща, где небо почти не просвечивало. Саня шёл по звериным тропам, низко наклоняя голову, чтобы ветки не хлестали по лицу. Автомат он держал на груди, палец на спуске. Здесь, в лесу, могли быть свои — партизаны, такие же отбитые, как он. А могли быть чужие — зачистные группы, которые прочёсывали леса после каждого удара. Он не знал. Он просто шёл. На исходе третьего дня он вышел к деревне. Настоящей, живой деревне — с дымом из труб, с лающими собаками, с бабкой, которая гнала корову с пастбища. Саня остановился на опушке, не веря своим глазам. Он не видел живых людей почти месяц. Только мёртвых. И тех, кого он убивал сам. Корова замычала. Бабка обернулась, увидела его — грязного, в окровавленном камуфляже, с автоматом наперевес. Она не закричала. Она перекрестилась широким, размашистым крестом и сказала: — Заходи, сынок. Заходи, не бойся. Свои здесь. Свои. Он почти забыл это слово. --- Деревня называлась Заречье. Двадцать домов, покосившийся магазин, сельский клуб с дырявой крышей. И люди. Настоящие люди, которые смотрели на него не как на врага или на мясо, а как на человека. Старики, женщины, дети — мужиков почти не было, всех забрали или убили. Те, кто остался, прятали партизан в погребах, кормили их краюхами чёрного хлеба, поили парным молоком. Саню накормили. Отмыли в бане. Перевязали раны — не все, но те, которые гноились. Староста, дед Прохор, бывший фронтовик, посмотрел на его ногу и покачал головой: — Нога у тебя неправильно срослась, Саша. Ахун Бабай, конечно, молодец, но ему бы оборудование. Тебе нужно в город, к нормальному врачу. — Некогда, — сказал Саня. — Воевать всегда успеешь, — ответил дед Прохор. — А ногу потеряешь — будешь ползком воевать. Долго ли? Саня не ответил. Он знал, что прав. Но он также знал, что каждая неделя, каждый день бездействия стоит жизни кому-то там, в соседнем районе, в соседнем городе. Пока он лечит ногу, убивают его народ. Его людей. Тех, кто не может держать автомат. --- Через неделю он уже ходил без палки. Нога болела, но терпимо. Дед Прохор дал ему лошадь, сказал: «В соседнем лесу наши, партизаны. Иди к ним. Может, пригодишься». Саня усмехнулся: пригодишься. Ему два года не говорили «пригодишься». Ему говорили «делай» или «умри». Лес был глухой, осиновый, с болотами. Лошадь чавкала копытами, фыркала, упиралась. Саня слез, привязал её к берёзе, пошёл пешком. И почти сразу наткнулся на часового. Парень лет восемнадцати, с ржавым карабином, трясущимися руками и белыми от страха глазами. — Стой! Кто идёт? — Свой, — сказал Саня. — Меня дед Прохор послал. Парень выдохнул. Провёл его через лагерь — шалаши, землянки, коптильня из старой бочки. Командир — мужик лет сорока, в немецкой куртке и валенках. Представился: «Подполковник Медведев. Можно просто дядя Вова». Саня не стал рассказывать всё сразу. Сказал, что из Казани, что воевал, что есть опыт. Дядя Вова кивнул: «Опыт нам нужен. Опытных у нас — раз-два и обчёлся. Остальные — зелёные. Пацаны, которым вчера было семнадцать. Им бы в школе за партой сидеть, а они гранаты учатся метать». Саня не спрашивал, откуда оружие. В партизанской войне это считается дурным тоном. Он просто принял команду, оружие, место в шалаше. И начал воевать снова. --- Первая операция была через три дня. Ударить по колонне, которая везла топливо на базу. Информатор в городе передал маршрут, время, количество машин. Простая засада: подорвать головную машину, отсечь хвост, уничтожить. Но просто на бумаге. В жизни всё всегда сложнее. Саня лежал в кювете, глядя на просёлочную дорогу. Рядом — два пацана, Серёга и Колян. У Серёги руки тряслись так, что автомат стучал о каску. Колян, наоборот, замер, как каменный. Глаза закрыты, губы шевелятся — молится. Сане не хотелось думать, что они могут не вернуться. Он знал: почти все они не вернутся. Колонна пришла вовремя. Три «Хамви», «Брэдли», ещё пара «Хамви» с пулемётами. Саня дождался, когда «Брэдли» поравняется с фугасом, и нажал кнопку. Взрыв — и «Брэдли» встал, завалился на бок. «Хамви» затормозили, солдаты начали выскакивать из машин, падая под пули. Саня стрелял короткими очередями, целясь в тех, кто пытался занять оборону. Пацаны рядом палили как могли, но он слышал, как щёлкают пустые затворы. — Экономьте патроны! — заорал он, но было поздно. Колян уже вставил последний магазин. Серёга бросил автомат и схватил гранату. — Не бросай сюда! — крикнул Саня, но Серёга не услышал. Граната улетела в поле, в никуда. Осколки никого не задели, но шум привлёк внимание. Солдаты прижали их к земле, начали забрасывать минами из подствольников. Саня оглянулся — второй группы, которая должна была их прикрывать, не было. Подполковник Медведев лежал в сотне метров, с перебитой ногой, и отстреливался из пистолета. — Отходим! — заорал Саня. — К лесу! Они побежали. Серёга споткнулся, упал, поднялся. Колян отстреливался на ходу, стреляя куда-то за спину. Саня тащил дядю Вову, который проклинал всех, включая Ленина и Сталина. Колонна догоняла. «Брэдли» горел, но пехота шла. У них были автоматы, подствольники и злость. Лес принял их. Густой, еловый, тёмный. Солдаты не пошли в глубь — побоялись мин. Они постреляли по верхам, покричали что-то и ушли дожигать технику. Саня упал на землю, обхватив голову руками. Дядя Вова стонал рядом. Пацаны молчали. Восемь человек заходили на операцию. Вернулось четверо. --- Лагерь встретил их тишиной. Женщины плакали, но тихо, чтобы не привлекать внимание. Мужчины молча копали могилу для тех, кого не привезли. Их тела остались там, на дороге. Враги не позволят их забрать — скорее всего, сожгут или закопают в общем рву. Саня сидел у костра, глядя в огонь. Рядом сел дядя Вова — хромой, злой, с перемотанной ногой. — Провалилась операция, — сказал он. — Не сработали. То ли информатор слил, то ли сами дураки. Но вывод один: воевать так нельзя. Людей нет. Оружия нет. А они есть. — И что ты предлагаешь? — спросил Саня. — Сдаться? — Я предлагаю уходить. Дальше в лес. В болота. Там нас не найдут. Переждём. — Переждём? — Саня усмехнулся. — Войну не пережидают. Войну либо выигрывают, либо проигрывают. — А мы уже проиграли, Саша. В тот самый день, когда первые танки вошли в наши города. Мы проиграли не на поле боя. Мы проиграли в головах. Народ не поднялся. Народ принял. Кто-то испугался, кто-то обрадовался, кто-то просто не захотел лезть. И пока народ не захочет, мы будем просто шумом. Бесполезным, опасным шумом, который рано или поздно заглушат. Саня не ответил. Он знал, что дядя Вова прав. Но правда не делала его сильнее. Она делала его слабее. Потому что если всё зря, если все эти трупы, все эти убитые пацаны, вся эта кровь — не имеют смысла, то зачем он жив? Зачем он здесь? --- Через две недели они напали на блокпост. Не потому, что это было нужно. А потому что закончились патроны, консервы и терпение. Блокпост был маленький — восемь человек, пулемёт в мешках, гранатомёт. Саня руководил атакой. Он знал, что это самоубийство. Но он не мог больше сидеть в лесу и ждать, когда их найдут и перестреляют как кур. Атака была жестокой и глупой. Они потеряли троих ещё на подходе. Ещё двоих — когда побежали через поле. Саня добежал до бруствера первым, бросил гранату, прыгнул внутрь. Стрелял в упор, не глядя. Когда закончились патроны, бил прикладом. Когда приклад сломался, бил ножом. Он очнулся, когда всё кончилось. Вокруг были тела. Свои и чужие. Дядя Вова лежал на пулемёте, прикрывая его своим телом. Серёга — тот самый, с трясущимися руками, — сидел у стены, сжимая в руках гранату. Чеку он выдернул, но не бросил. Просто сидел и смотрел перед собой пустыми глазами. — Серёга! — крикнул Саня. — Брось! Серёга не ответил. Глаза его были открыты, но он их не видел. Саня подбежал, выхватил гранату, кинул её в сторону. Взрыв рванул землю, забросал их комьями. Серёга дёрнулся, упал на бок — живой, но всё там же, в какой-то своей пустоте. Саня обыскал блокпост. Нашёл цинк с патронами, ящик тушёнки, аптечку. И рацию. Из рации шипел голос на чистом русском: — ...пост 13, доложите обстановку. Пост 13, приём. У нас прошла информация о нападении. Нужно подтверждение. Пост 13, вы там живы? Саня взял рацию, нажал кнопку. — Живы, — сказал он. — Но не все. — Кто на связи? — спросил голос. — Твоя смерть, сука продажная, — ответил Саня. — Передайте своим: мы ещё не кончились. Он выключил рацию, разбил её прикладом. Поднял Серёгу, поставил на ноги. Тот стоял, шатаясь, но держался. — Пошли, — сказал Саня. — Уходим. Они ушли. Трое из восьми. Остальные остались на блокпосте. И там же остались их враги. И там же осталась часть Санькиной души, которая, возможно, была последней. --- Дальше были дни, недели, месяцы. Саня не считал. Он просто шёл. Иногда воевал. Иногда прятался. Иногда помогал другим — тем, кто ещё не сломался, кто ещё хотел бить. Но с каждым днём их становилось всё меньше. Люди уставали. Люди хотели жить. Люди шли к врагам, чтобы получить паёк, крышу над головой, безопасность. Они не предавали — они выживали. И Саня не мог их за это ненавидеть. Потому что он сам уже не знал, за что воюет. За народ? Народ не хотел воевать. За землю? Земля останется здесь, с ними или без них. За правду? Правда была у каждого своя, и она никого не делала счастливее. Он встречал тех, кто перешёл на сторону врага. Не за деньги — за еду. Не за страх — за возможность не хоронить детей. Они смотрели на него уставшими глазами и говорили: «Прости, брат. Но мне кормить семью. А ты что дашь? Пулю?» Саня не стрелял в них. Он просто проходил мимо. Потому что понял: они не враги. Они — стадо. А стадо не выбирает пастуха. Оно выбирает пастбище. Однажды он наткнулся на деревню, где ещё жили по-старому. Там не было ни оккупантов, ни своих — просто люди, которые хотели одного: чтобы их оставили в покое. Староста, сухой старик с жёсткими глазами, сказал ему: — Уходи, сынок. Ты приносишь беду. Пока тебя нет — нас не трогают. Придёшь ты — придут за тобой. И нас сметут. Мы не хотим умирать. Мы хотим дожить. Саня не обиделся. Он понял. Он ушёл. Потому что понял ещё одну вещь: война кончается не тогда, когда побеждают сильнейшие. А когда устают все. И усталость эта — хуже голода, хуже холода, хуже смерти. Это такая усталость, когда хочется лечь и не вставать. Не потому что больно. А потому что бессмысленно. --- Последний бой случился в городе. В том самом, где всё начиналось. Саня шёл по знакомым улицам, мимо разбитых витрин, мимо сгоревших машин, мимо домов, где когда-то жили люди. Теперь в них жили другие. Или никто не жил. Он шёл не за победой. Он уже знал, что победы не будет. Он шёл за тем, чтобы закончить. Поставить точку. Потому что точка — это хоть какой-то смысл. Отсутствие точки — это бесконечность, которая жрёт тебя изнутри. Он зашёл в подъезд, поднялся на третий этаж. Хотел посмотреть в окно, оценить обстановку. И тогда увидел их. Трое. С автоматами. В такой же форме, в какой он когда-то ходил. Со своими нашивками, своими флагами, своей верой в то, что они правы. — Эй, стой! — крикнул один. — Руки! Саня не поднял руки. Он поднял автомат. И начал стрелять. Он стрелял, пока не кончились патроны. Потом бросил автомат, выхватил пистолет. Стрелял, пока не кончились и они. А когда кончились патроны, он выхватил нож. Он убил двоих. Третий — совсем молодой, лет восемнадцати — стоял в углу, трясясь как осиновый лист. Его автомат был направлен на Саню, но парень не стрелял. Он смотрел на Саню широко раскрытыми глазами и не стрелял. — Стреляй, — сказал Саня. — Чего ждёшь? — Я... я не могу... — прошептал парень. — Можешь. Ты уже научился. Ты уже убивал. Я вижу по глазам. — Это был не я... это приказ... мне сказали... — А ты кто? — спросил Саня. — Ты человек или исполняющий обязанности? Парень не ответил. Он плакал. Плакал и целился. — Прости, дядя, — наконец выдавил он. — Прости. Я не хочу. Но мне приказали. Саня хотел сказать что-то важное. Что-то, что остановило бы этого мальчика. Что война не кончается победой. Что враги — это не те, кто с другой стороны. Что каждый выстрел остаётся в тебе навсегда. Что он, Саня, — такой же, как этот парень. Просто родился по другую сторону. Но он не успел. Выстрел был громким. Коротким. И очень далёким. Саня упал. Упал на спину, как тогда, на перекрёстке. Успел подставить локоть, чтобы не разбить затылок. Успел увидеть небо. Серое, низкое, без единого облака. — Ну вот и всё, — прошептал он. — На этот раз точно всё. --- Его похоронили там же, во дворе. Без почестей, без салюта, без молитвы. Просто закопали в мёрзлую землю, бросили сверху три автоматных гильзы и ушли. Парень, который его убил, стоял в стороне и курил. Руки у него всё ещё тряслись. — Кто он был? — спросил кто-то. — Террорист, — ответил командир. — Противник. Враг. — А мне он показался просто человеком, — тихо сказал парень. Командир посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Не думай об этом. Просто делай свою работу. Со временем перестанешь замечать. Парень не ответил. Он докурил сигарету, затушил её о гильзу и пошёл прочь. Он шёл по разбитому городу, мимо разбитых судеб и разбитых надежд. И ему казалось, что он слышит чей-то голос. Далекий, хриплый, усталый. Но он не знал — это голос совести или голос того, кого он убил. А в небе уже кружил беспилотник. Смотрел в тепловизор, наводил артиллерию. Через полчаса в этот двор прилетела ракета — стёрла в пыль и могилу, и тела, и гильзы. Чтобы не осталось ничего. Ни доказательств, ни памяти. --- Где-то в далёкой деревне, на берегу огромного озера, сидел на крыльце Ахун Бабай. Курил самокрутку, смотрел на закат. — Прощай, Саша, — сказал он. — Иди с миром. Ты сделал всё, что мог. А остальное — не твоя печаль. Он докурил, затушил окурок о перила. Встал, кряхтя, пошёл в дом. Остановился на пороге. Оглянулся на небо. Красное, багровое, как кровь. — Война не кончается, — сказал он. — Она просто затихает на время. А потом начинается снова. Потому что человек — единственное животное, которое убивает себе подобных без голода, без страха, без необходимости. Он убивает просто так. Потому что может. Потому что приказали. Потому что стадо. Он закрыл дверь. Стемнело. И только где-то в лесу, на могиле без креста и надписи, зажглась маленькая свечка. Кто-то поставил. Кто-то помнил. Кто-то не хотел быть стадом. Но таких было мало. Слишком мало. --- Вот так, собственно, и вышло. Неизвестный год. Неизвестная война. Просто одна большая мясорубка на территории, которая когда-то называлась Россией. Техника — исключительно натовская: «Абрамсы», «Леопарды», «Брэдли», «Хамви». Лица — разные. Американцы, поляки, румыны, прибалты, наёмники со всего света. Слуги, марионетки, пешки. А за ними — кукловоды. Те, кто купил министерство обороны, кто купил президента. Президента того времени — назовём его, скажем, Аркадий Николаевич Верещагин. Толстозадый мужик с масляными глазами и золотым «крокодилом» на запястье. Он не был глупым. Он был жадным. А жадность и глупость — родные сёстры, только жадность ещё и слепая. Он продал страну. Не за идею, не за страх — за деньги. За офшоры, за виллы в Альпах, за возможность до конца дней не знать, что такое настоящий холод. Потому что настоящий холод был там, где его народ мёрз в разбомбленных домах и ел вонючую тушёнку из гуманитарных конвоев. Они вошли не с парадом. Они вошли с боем — но бой был недолгим. Армия, которую не кормили, не одевали, не учили, рассыпалась как карточный домик. Кто-то сдался, кто-то перешёл на их сторону, кто-то просто разбежался по домам, унося автоматы и злобу. Некоторые ушли в лес — как Саня. Некоторые остались — как те, кто построил заново свои дома и бизнесы уже под новыми хозяевами. Хозяева не мешали. Хозяевам было всё равно — лишь бы не бунтовали, лишь бы платили налоги, лишь бы не воняло. А Саня… Саня пытался в одиночку. Не совсем в одиночку — с ним были пацаны, такие же отбитые, как он. Но когда их убили, а его приволокли к Ахуну Бабаю полумёртвого, он стал один. Потому что один — это когда ты просыпаешься ночью и не с кем поговорить. Один — когда ты ешь консервы из банки и некому предложить вторую. Один — когда ты идёшь в бой и знаешь, что если упадёшь, никто не поднимет. И он пал. Как и многие до него. Как и многие после. Его убили не враги в прямом смысле — его убила та самая стадность, которую он пытался победить. Потому что последние настоящие партизаны были убиты. Остались только охотники с ружьями — те, кто бьёт зверя, но не врага. А что они скажут против тяжёлой техники? Ничего. Их перестреляют с вертолётов, даже не заметив. Значит, осталось только стадо и пастухи. Пастухи с палками и овчарками. Пастухи с экранами, где пишут, что всё хорошо. Пастухи с красивыми словами про мир, про стабильность, про «так надо». А стадо жуёт, кивает и идёт туда, куда гонят. Потому что так проще. Потому что не больно. Потому что не надо думать. --- Если условия не меняются, человек со временем превращается в скота, плетётся за стадом и постепенно становится частью стада. Смотря как будет проходить процесс становления — может быть быстро, а может и нет. Тогда есть шанс вытащить человека из этого стада. Да вот только некому. Последние настоящие партизаны убиты. Остались только охотники с ружьями. А что они скажут против тяжёлой техники — неизвестно. Значит, осталось только стадо и пастухи.