Выживший

.Утро. Склад. Семнадцать человек. Суета. Звон металла. Кто-то проверяет оружие, кто-то чистит. А кто-то стоит и ухмыляется. С виду сильный пацан, а автомат разобрать не может. Ладно пулемет — там доля сложности есть. Но автомат это должен уметь делать каждый. Зачем? Чтобы не заклинил. Или того лучше — не взорвался в руках. Такие случаи редкость, но бывают. Никто не отрицает: твое оружие, которым ты пришел убивать, может убить тебя. — Давайте шевелитесь, дамочки. Вы воевать идете, а не танцевать. Шустрее, я сказал! Санек орет на пацанов, дает ускорительных поджопников. — А ну в одну шеренгу становись! Парни моментально построились. Еще и по росту. На каждом — зеленая труба за спиной. РПО «Шмель» или РПГ-26. Обычный кумулятивный заряд. Неплохо прожигает лобовую броню «Абрамса». Один человек, который умеет этим пользоваться, стоит дороже танка. Потому что Т-72 или Т-64 при наличии нужного оборудования и человека с руками можно из куска стали наделать тысячи. А тут один пехотинец с трубой — и нету танка за несколько миллионов долларов. А если таких пехотинцев несколько — то уже палкали эти «Абрамсы». Обучи крестьянина работать с копьем — он затыкает любого. — Так, парни. Вижу, вы все собрались. Сейчас грузимся и едем в Екб. По плану мы должны отбить несколько опорников, одну базу, или даже воинскую часть. Не бойтесь. У них там уровень распиздяйства такой высокий, они никого из наших и не видели. Ну, может только слышали. Мы тут шороху навели сильного. Так, о чем я? Берем ПТУРы. «Корнет», «Фагот». Снаряды. И еще нам удалось натырить со склада частников три «Джавелина», несколько выстрелов к ним. Давайте быстрее. Быстрее, я сказал. Парни начали грузить амуницию и БК в машины. Санек разжился автопарком: один российский «Тигр-М» со станковым пулеметом «Корд», плюсом НСВ «Утес» на треноге, три «Хамви» с «Браунингами» и «Брэдли». Не свое, но хотя бы что-то, чем ничего. Как только все загрузили — кто-то запрыгнул на броню «Брэдли», кто-то сел в бронемашины. Внушительная колонна пошла по полевой дороге в сторону Екб. Трассы по-любому заминированы, там блокпосты. --- Квартал. Колонна подошла к неразрушенному кварталу. Тихо. Слишком тихо. Даже собаки не лают. Санек хотел сказать: «Всем врубить режим тишины, идем пехом». Не успел. Все произошло быстро. Из окон выстрелило несколько гранатометов. Сразу, залпом. «Брэдли» подорвало. Те, кто шли за ним, размололо сразу. Минус семеро. Осталось восемь. Тут разорвался второй снаряд. Все затихло. И прилетел третий. Прямо в «Тигра». Все, кто был внутри, погибли. Санек опомнился. Земля во рту, звон в ушах, перед глазами красное и черное. Кровь не его — или его? Потрогал голову — работает. Руки работают. — Огонь на подавление! Не голосом — горлом. Голос кончился еще под Казанью. Несколько парней начали херачить по огневой точке неизвестных. Очереди длинными. Те затихли. Не убили — просто залегли. А Санек начал снимать с трупов «Шмели» и РПГ-26. Отстрелял десять труб по их точке. Одну за одной. Огонь, дым, крошево кирпича. — Заходим в здание! Добить. Проверить. Зашли. Коридор, запах пороха и крови. Своей и чужой уже не отличить. Вдруг. Рев мотора. Тяжелый, низкий. Такой звук не спутаешь с грузовиком — это броня, это ствол, это смерть на гусеницах. — Вражеский танк! И сразу — выстрел. То ли «Абрамс», то ли «Леопард». В этом аду уже не разберешь. Троих убило. Осколки, грязь, крик. Санек рванул в сторону. Споткнулся о чью-то ногу. Упал. Прокатился. И провалился в люк подвала. Ступеньки. Бетон. Тьма. Голова ударилась о трубу. --- Подвал. Темно. Холодно. Над головой — гул. Танк еще там. Гусеницы скребут по асфальту. Санек очнулся. Пошевелил пальцами — работают. Ноги? Одна работает, вторая волочится — не чувствует. Голова гудит, но это ерунда. Он приподнялся на локтях. Рядом — чей-то автомат. И два пустых РПГ. Он нашел третий. Последний. Снял с того парня, у которого полголовы не было. Полез наверх. Локтями. Зубами. Неважно. Выбрался. Танк стоял на перекрестке. Развернул башню в сторону дома, где залегли пацаны. А корму подставил. Как первый раз на войне. Санек привстал на колено. Нога не держит — плевать. Навелся. — Хана тебе, дядя. Нажал на спуск. Кумулятивный заряд ушел. Коротко, свистяще. Прожег броню. Тонкой струйкой металла. Танк словно захрипел. Как живой. Как раненый бык в последний раз перед тем, как рухнуть на колени. Гулко хлопнуло внутри. Башня дернулась, замерла. Тишина. Санек постоял несколько секунд. Не потому что гордый. А потому что ноги не держали. Он просто ждал, когда они схватятся. Они не схватились. Колени подломились. Он упал на спину. Успел подставить локоть, чтобы затылок не разбить. А зачем? Голова уже разбита. И плечи. И все внутри. Над ним — небо. Серое, низкое. Ни облаков, ни дыма. Просто пустота. — Ну вот и все, — сказал он. Или не сказал. Вслух не получилось. Только губы шевельнулись. Бой прошел. Стало тихо. Ни души. Хотя нет. Была душа Санька. И еще кого-то. Но кто он — не понятно. Может быть, еще один американец. Хотя нет, не американец — он бы убил, и я бы сейчас не думал. Хотя мертвые же думают. Но не тут, а там, в своем мире. Нет. Я не хочу в этот мир. Я не хочу умирать. Из деревушки на берегу огромного озера шел парень лет тридцати по имени Фарид. Саня не знал его имени, но ему показалось, что его зовут именно так. Грубое квадратное лицо, большой нос, борода. И за ним девушка — Гульнара. Молодая. Может быть, она его жена, хотя не похоже. А следом еще два парня — Федя и Сеня. Два друга или брата. Они вышли на руины. — Эй, Фарид, смотри! А тут машины! Ой, Фарид, гляди, а тут еще танк, подбитый! О бля, Фарид, ебаный рот, такая мясорубка была! Тридцать человек валяется! — Сеня так и не мог закрыть свой рот. Гульнара чуть ли не заплакала от ужаса. У кого-то отсутствовала половина торса, у кого-то не было головы. Кишки, головы — этим вымазана земля. И на ступеньке подъезда лежит тело. Чье — непонятно. Но Саня понял. Лежа лицом в землю, он понял, что речь зашла о нем. Как так может быть? После этого он начал чувствовать людей как частичку себя. Звучит бредово. Но может быть, это правда. — Эй, Фарид, смотри! А этот вон в черном камуфляже. Смотри, как ногу вывернуло. Ой бля, а у него флаг российский и герб, нашивки вон на куртке. Эй, видать, тут русские военные были. Но их же убили. — Сеня, завали свое ебало, — пробурчал Фарид. Он подошел к телу. Дотронулся. Чуть-чуть покачал. И Саня понял: речь была именно о нем. Он хотел закричать: «Я живой! Помогите!» — но не мог. Он блутал в другом мире, между землей и небом. И у него получилось закричать. Хотя нет — сорвать дикий стон боли. Выпустить воздух из легких и начать хрипло дышать. Гульнара дернулась от увиденного, прикрыла лицо руками, чтобы не видеть мучения бедного человека. — Сеня, Федя, поднимайте парня. Отнесем его к Ахуну Бабаю. Тот его на ноги поставит. Он мертвых с того света достает — и этого достанет. Ахун Бабай жил на отшибе. Одинокий домик. Жил тем, что лечил. Но зачем они решили спасти Саню? Какая в этом выгода? А? — Эй, Ахун Бабай! Мы тут после того побоища выжившего нашли. Подлатай его, — сказал Фарид, забирая тело Сани и кладя его на лавку. — Ой, как тут все. Нога перебита. Голова пробита. Ооох, — старик покачал головой. — Вылечить я его смогу. Вот только не станет ли он инвалидом. Травмы серьезные. — Ты, Ахун, не бойся. Оплатим мы твои труды. Вытащи его. А то мне Гульнара, блять, все мозги выпотрошила. Спаси ты его. Жалко мне его. — Ладно, не кипятись, Фарид. Пылкий ты парень. А она женщина — у нее характер такой. Мягкий. Иди малай, я тут сам справлюсь. Саня блутал по мирам неделю. И тут очнулся. Попытался встать — но руки будто привязаны. Посмотрел — нет, не привязаны. Сил нет. Очень странно. Саня убивал людей пачками, резал, бил — и не уставал. А тут стоило полежать неделю — и все. И я больше не ком закаленной стали, который раскидывал все вокруг словно снаряд от танка. Теперь я слабак. Но если я слабак — почему я жив? Слабаку в этом мире не место. — Нет, ты не прав, — вдруг прохрипел старик. Саня даже не заметил, что он был рядом. — Вот я старый и дряхлый. Слабак. Но я же жив. В молодости я был таким же, как ты. Полон стального интереса ко всему. Но быстро понял: таким быть — идти прямой дорогой в могилу. Саня хотел ответить. Сказать что-то резкое, как он умел. Что старик ничего не понимает. Что война не прощает слабость. Что если ты не ком закаленной стали — ты просто мясо. Но вместо этого он снова провалился. Не в темноту. В другое место. Он искал что-то. Расталкивал мир руками, отшвыривал с дороги, словно мусор. Ненависть делала его неуязвимым. Он рыскал по мирам, скрежеща зубами, не замечая, как под его ногами лопается и рвется та ниточка, что еще держала его здесь. Он встречал чужие лица. Какие-то тени. Мертвых пацанов. Тех, кто остался под Казанью. Тех, кто сгорел в «Тигре». Они смотрели на него, но он не останавливался. Он искал. Сам не знал что. Он чувствовал — перебитая нога волочится за ним, каждое движение — боль, но он не чувствовал. Не здесь. Не в этом мире. В одно мгновение ему показалось, что нет никакой войны. Что он пацан, и они с отцом на рыбалке где-то под Казанью. Но в голове тотчас вспухла туча воспоминаний. Кровавая, на километры в высоту. Саня вспомнил всё. И едва не откусил язык, сдерживая рычание. Примерно час он лежал, глядя в потолок. Потом внутри стало пусто. Но за окном кружился снег. Он решил выйти посмотреть. Скинуть ноги с лежанки удалось минут за десять. Перебитая нога волочилась, отзывалась тупой болью. Он дошел до дверей. Навалился всем телом — и замер. — Рановато, — прохрипел он. Вернулся. Лег. Долго восстанавливал дыхание. Перед глазами роились искорки и круги. И в какой-то момент он понял, что может все-таки выйти. Оставить здесь это разбитое тело. Дождался подходящего круга. Нырнул. И оказался нос к носу со снегом. Снег пах. Сладковато. Саня сперва удивился — снег же не пахнет. Или пахнет? Это недоумение словно прорубило дыру в его голове. И кто-то снаружи влил в него детские воспоминания. О снеге. О рыбалке. Об отце. О доме, которого больше нет. Он испугался. Затряс головой. Вернулся в тело. И стал рассматривать эти воспоминания одно за другим. Боясь, что скоро всё кончится. Очнулся он от того, что кто-то тер ему лицо мокрой тряпкой. — Хватит блудить, малай, — сказал Ахун Бабай. — Вернись. Там нечего искать. Саня открыл глаза. Потолок. Лавка. Запах трав. — Как ты узнал? — прошептал он. — Я старый. Я тоже так умел. Потом перестал. Потому что понял: искать там — это убегать от себя. — Я не убегал. Я искал... — Что? Саня замолчал. Он правда не знал. — Выход, — наконец сказал он. — Выхода нет. Есть только дверь. Она здесь. — Ахун Бабай постучал пальцем по своей груди. — Откроешь — выйдешь. Не откроешь — так и будешь шляться, пока кто-нибудь не забьет тебя палкой. Потому что без тела ты не воин. Ты просто призрак. А призраков здесь много. И все они думают, что еще воюют. Саня прикрыл глаза. Не потому что согласен. Просто сил не было спорить. — Что мне делать? — Жрать. Пить. Лежать. Через две недели встанешь. Через месяц пойдешь. А через два — снова начнешь убивать. Если не передумаешь. — Я не передумаю. — Знаю, — Ахун Бабай усмехнулся. — Потому что ты глупый. Как я в молодости. Он встал, поправил тряпицу на ране. — Сейчас Гульнара принесет бульон. Будешь жрать через силу. Если вырвет — снова жрать. Понял? — Понял. — Хорошо. А теперь спи. И не шастай больше туда. Там ничего нет. Пустота и мертвецы. Ты живой — оставайся здесь. Ахун Бабай вышел. Саня остался один. Смотрел в потолок. Думал. Спустя несколько дней Саня начал видеть сны. Или не сны. Он сам не понял. Ему казалось, что он все еще там. На перекрестке. Только танк не горел, а стоял целый. И из него вылезали те, кого он убил. Они не нападали. Просто стояли и смотрели. — Чего вам? — хотел спросить Саня, но язык не двигался. Они молчали. У одного не хватало полголовы. У другого руки не было. Третий просто сидел на корточках и курил. Саня узнал его — тот парень, с которого он снял последний РПГ. — Ты бы не выжил без него, — сказал парень. — А он без тебя. Теперь вы оба здесь. Саня хотел сказать, что это бред. Что он лежит у старика в деревне. Что нога болит, но он живой. Вместо этого он проснулся. Ахун Бабай сидел рядом, что-то помешивал в кружке. — Кричал во сне, — сказал старик. — Опять туда ходил? — Не знаю, — прохрипел Саня. — Я не ходил. Они сами пришли. — Бывает. Пройдет. — Когда? — Когда перестанешь их бояться. Или когда убьешь всех. Что раньше случится. Саня закрыл глаза. Он не хотел видеть старика, который говорит такие вещи спокойно, как будто это не война, а зубная боль. Ахун Бабай не уходил. Сидел, помешивал свое пойло, дымил самокруткой. — Ты злишься, — сказал старик не вопросом, а утверждением. — Не злюсь. — Врешь. Злишься, потому что я прав. А правда в твоем положении — это больно. Как нога. Ты ее чувствуешь? Саня промолчал. Чувствовал. Тупо, ноюще, от бедра до самой пятки. — Чувствуешь, — кивнул Ахун Бабай. — Значит, живой. Мертвые ног не чувствуют. И не злятся. — Откуда ты знаешь? — Я старый. Я видел мертвых больше, чем ты живых. Они не злятся. Им все равно. А тебе не все равно. Ты злишься, что лежишь. Что пацаны твои там, а ты здесь. Что не успел. Саня дернулся. Хотел сесть — не смог. Нога прострелила так, что потемнело в глазах. — Не дергайся, — спокойно сказал старик. — Раны рвать — дольше заживает. Лежи. — Откуда ты знаешь про пацанов? — Ты во сне говорил. Сначала неразборчиво, потом по имени звал. Колян, там, Серега. Еще каких-то. Саня сжал челюсти. Не хотел, чтобы старик видел, как это его задевает. Но старик и так все видел. — Их всех убили, — сказал Саня. Глухо, в потолок. — Знаю. Фарид рассказывал. Там на перекрестке двадцать трупов насчитали. И один живой. Ты. — Я не просил. — А кто просит? — Ахун Бабай усмехнулся. — Война не спрашивает. Она берет. Кого-то целиком, кого-то по частям. Тебе повезло — взяла по частям. Саня повернул голову. Посмотрел на старика в упор. — Повезло? Я неделю в подвале провалялся. Среди трупов. Своих трупов. — И выжил, — старик не отвел взгляда. — Значит, повезло. Или ты не нужен был тем. Или нужен был нам. Не нам, конечно. Войне. Она таких, как ты, бережет для чего-то грязного. — Для чего? — Увидишь. Если встанешь. Ахун Бабай поднялся. Поставил кружку рядом с лавкой. — Пей. Там бульон и травы. Горько, но полезно. Я утром приду. Он вышел. Саня остался один. Смотреть в потолок. Слушать, как скрипит половица под чужими шагами. Чувствовать, как ноет нога. И думать. О том, что старый, больной, дряхлый мужик в какой-то забытой деревне говорит ему правду. Такую, от которой хочется убивать. Или плакать. Саня не умел плакать. Оставалось только убивать. Но сначала — встать. — Вот скажи мне, пожалуйста, Саша. Зачем и почему началась эта война? — Ради выгоды. Санек сказал это будто готов был к вопросу. Хотел подумать, что Ахун просто полощет ему мозги, но не успел. Ахун задал новый. — Всем понятно, что ради выгоды. Но выгода в чем? В деньгах, в ресурсах, в людях? — Те, кто начал эту войну, начали её из-за денег. — Ты не совсем прав. Эти люди опьянели. Не от алкоголя — от власти. Хотя власть — это тоже алкоголь. Хотя нет. Наркотик. От алкоголя эффект другой. А это самые что ни на есть наркоманы. У них есть власть, и они увидели — мы ослабели. Потеряли бдительность. Сначала вся эта импортная вещь. Потом страну открыли для врагов народа. Дальше союз распался. А дальше ещё страшнее стало. Ты, наверное, слышал — тогда ещё до войны, до оккупации, называй как хочешь. В Белгороде мэр был. С черным цветом кожи. Ужас. Город российский, а правит им чёрная обезьяна. А теперь пойми. Это просто разрушило нас изнутри. И они поняли: пора. Пора вершить власть. Те, кто это знал, боролись. Но что им сделать против мудака на посту президента? Сам продался. И страну продал. А теперь что? Что с этого стало, Саня? Скажи мне. — Ничего не стало, Ахун. Стала война. И демократии тут нет, как они говорили. — А этой демократии и не будет. Они нас обманули. И всё. Человек опьянеет от денег и власти. Мы все пьяны. Мы потеряли силу, власть. И это уже не вернуть. — А это ты зря, Ахун. Ещё как вернем. Казань я отбил. — Казань ты отбил. А теперь что? Войска твоего нет. Ты еле ноги передвигаешь. Может, они просто отправили туда новый материал. Людей. И продажных наших. Хотя они теперь не наши. Эх, Ахун. Мудрый человек. Саня сказал это так, будто хотел добавить: «Я устал от этой пустой болтовни». И ничего уже не вернуть. Он и без мнения Ахуна это неплохо знал. --- — Че!? Рашит? Ты не охренел случаем? Я тебе тут за свои пристрастия, когда пришёл — полгорода отбил. А ты тут мне закручиваешь, что я должен? Саня вышел из халупы Рашита. Пошёл работать на него. Не устраивало его это. С самого начала. Его люди — мерзкие твари. Распиздяи. Крысы. Саня захотел их всех порешать. Просто так. Взял бы нож и пошёл по халупам. Но зачем? Он так и не понял. — Чёрт. Надо спросить у Ахуна. Что с меня сняли и где это всё. Отлежусь пару недель — и уйду. Ахун сидел на крыльце, курил. — Ахун, доброй ночи. Меня когда к тебе притащили, что из моих вещей осталось? — И вот опять ты пришёл. Когда что-то тебе понадобилось, — усмехнулся Ахун. — Осталось, улым. Всё в погребе. Лезь сам. Саня залез. Бронежилет. АКС с подствольником. Пять рожков. Три гранаты для подствольника. Пять ручных: две РГД-5, две «лимонки», одна РГО. На тридцать минут боя хватит. Вылез, спрятал под койку. — Ахун, я отлежусь пару недель и уйду. Искать себя. — Себя ищут девки в романах. А ты ищи тех, кто ногу тебе перебил. — Рашит меня боится. Я уйду, чтобы никому не навредить. — Себе не навредить. Остальным плевать. Саня лёг. АКС под рукой. — Спасибо, что вещи сохранил. — Не за что. Война без вещей — не война. Просто смерть без очереди. — Мудрый ты, старый. — Старый. Потому и живой пока. Снег за окном таял. Весна приближалась. Саня шел по ночной темноте. Буквально нырял в нее и выныривал — как пловец, как дельфин. Он ушел ночью, чтобы у людей сложилось ощущение: сбежал. Или пропал. Или вообще не существовал. Тишину, которая держалась с самого забора, нарушал металлический звон. Точнее, то, что на него походило. Автомат на ремне через плечо. Бьется о ребра, о что там еще осталось. Вынырнув в очередной раз, Саня увидел — он уже дошел до города. Точнее, до того, что от него осталось. А осталось много. Вон уцелевшие витрины магазина. Видимо, мясной — об этом говорила выцветшая табличка: «Сегодня на распродаже отбивная». Дальше буквы то ли не дописаны, то ли выцвели полностью. Саня находился в совсем незнакомом месте. Но он знал, что ему делать. Внутри все еще горел огонь. Ненависть ко всему, что имело хоть что-то общее с оккупантами. Хотел рвать их на куски. Но их тут не было. Точнее, были. Но где — непонятно. Вот здесь, наверное, была больница. Или что-то на это похожее. Пережду ночь здесь. Поднялся по лестнице на верхний этаж. И тут Саня почувствовал то, чего никогда не чувствовал. Он почувствовал смерть. Но не в виде скелета в плаще и с косой. А как девушку, которая пришла к тебе в гости на чай, а потом сказала: «Ты же знаешь, кто я? И что мне нужно?» Из одной из палат повеяло смертью. Или просто замерзшим трупом. Хотя сейчас середина марта, погоде ничего не мешает быть холодной. Ей, в принципе, никто и не мешал. Саня настороженно вскинул автомат, приоткрыл дверь. Кроме тела в углу, ничего не увидел. Стоп. Тело? Прокрутил в мыслях. Да, это был действительно замерзший труп. Точнее, его часть. Одна половина обглодана до костей — видимо, псы постарались. Рядом с трупом лежали ПМ и рюкзак. На ногах — ботинки. Причем не обычные, а немецкие трекинговые. В хорошем состоянии. Саня упер АК у стены, присел рядом. Попытался снять ботинки — не получилось. — Ну что же ты жадничаешь, — сказал он трупу. — Тебе оно уже не пригодится. Ты мертвец. Я живой. Мне нужнее будет. Продолжал диалог. Точнее — монолог. Труп будет отвечать только психу. Но я же не псих, — сказал себе Саня. Утверждая, что он не псих. — Интересно, ты загнулся весь погрызанный, а у самого ствол был? Он снова дернул ботинок. Тот примерз намертво. Из подсумка блеснула сталь ножа. Ударом отломил сначала первую кость, потом вторую. И уже по кусочкам начал вытаскивать замерзшее мясо и ошметки. — Ладно, извини, друг, за беспокойство. Отдыхай дальше. Саня встал, забрал ботинки и ушел в другую палату. Там наломал кусков древесины, разбил стеллаж. Развел костер. Вытянул руки перед обжигающими языками пламени. Сначала просто грелся. Потом стянул свои берцы, поставил их перед огнем — просушить, обогреть. И самому неплохо бы высохнуть. Он накидал снега в снятые с трупа ботинки. Поставил их рядом с костром. Может, хоть так немного отмоются. Были же теплые деньки, по-любому что-то в них натекло. Пламя лижет сырые дрова, обмусоливает их, как гнилые зубы. Глаза Сани — два мутных шарика под веками, которые запомнили слишком много темноты. — Каша? — хрипит костёр. — Дружок, это не каша. Это твой мозг решил сдаться в аренду пустоте. Ты думал, что прыгаешь через сугробы? Нет. Ты прыгал через собственные трупы. Каждый шаг по колено — это шаг по вчерашнему дню, который ты уже убил. Тень от его руки падает как волчья пасть. Сиди, грейся. Но помни: костёр — это последняя милостыня, которую даёт тебе реальность. Как только он плюнет в последний раз — тьма начнёт раздевать тебя заживо. А она уже облизывается, видишь её слюну на шинели? — Хм, надо бы проверить, что в рюкзаке было у того костика... Ха-ха, «костик». Или полукостик? Он же наполовину костя, а так ещё мясо, замёрзшее. Усмехнулся Саня, понимая, что уже обглоданный замёрзший труп может его развеселить. — Нет, я уже точно крышей еду. Чтобы я смеялся над трупом? Это бред. Бред не бред, но первые звоночки уже прозвенели — скоро придёт ещё что-нибудь. Ладно, что у тебя там было? В рюкзаке оказалось: пара консервов, бутылка замёрзшей воды (отправилась греться ближе к костру), бинт, зелёнка, спирт. — Ого, спирт! Ну ты поляну мне накрыл. Так, что там ещё? Ага, два магазина на ПМ и пачка патронов. --- А где-то в небе уже висел беспилотник. Смотрел в тепловизор, наводил артиллерию. Внизу суетились люди — такие же, как Саня, с оружием. Но этих нашли. Значит, не такие, как Саня. Вон уже американец в камуфляже делает корректировку, и залп ракет с MLRS разносит всё в пух и прах. Где-то через полчаса туда едет пикап, а в нём — двое. — Серёжа, вот я скоро в отставку, и командование перейдёт тебе. Что будешь делать? — Ну, я даже не знаю, сэр. Вероятнее всего, то же, что и вы. — Нет, Серёжа, ты как я не сможешь. Ты — это не я. Ты будешь командовать людьми. — Сэр, я хорошо знаком с вашим личным составом и хорошо с ними лажу. Я думаю, им понравится, если я буду командиром. — А почему это ты, Серёжа, думаешь, что им у меня плохо? — Не могу знать, сэр. — Плохо, что не знаешь, Серёжа... Плохо. Всё, приехали. Пошли. И иди, возьми оружие этих рашинс. — Есть. — Так, Серёжа, иди подложи этим троим и тем двоим... Фу, меня аж в дрожь бросает. Эти рашинс — словно крысы: убивай не убивай, лезут из всех щелей. В небе гоняли воздух лопасти вертолёта. Из облаков появилась вертушка. — Сэр, а что будет, если они будут спрашивать? — А ты молчи. Они никогда не спрашивают. Вертушка села. Из неё вырвались несколько человек: два огромных чернокожих парня с пулемётами, а за ними девушка и парень с камерами. Пресса. Они начали снимать мёртвых людей с оружием. С самой кровожадной и злой гримасой, покривлявшись перед камерой почти час, они сели на вертолёт и улетели. — Вот это да, сэр. И это так постоянно? — Да, Серёжа, это постоянно. Ты после меня будешь командиром — тебе тоже придётся работать над этим. — Сэр, я всё понимаю, но зачем это всё? Подкладывать им оружие? — Я сам не знаю, Серёжа. Приказ сверху. Для галочки. Чтобы людей пугать, наверное... Кхое — прохрипел мужик. Короткая очередь располосовала ему лицо. Серёжа согнулся — его лицо было в крови и кусочках мозга. Пикап сделал кривую и остановился. К машине подошёл Санек с автоматом. Вытащил оттуда парня, толкнул его и сказал: — Ровно стой. Кто есть? Говорить умеешь? Тот ответил ему, глотая слёзы: — Я... я сер... Сергей... — И что ты, Серёжа, решил на них работать? Ладно, давай раздевайся. Не поняв приказа от неизвестного, тот переспросил: — Ра-раздеваться? — Да, давай, раздевайся. И побыстрее. Парень поспешно стянул с себя камуфляж с американским флагом на плече. Стоял, покачиваясь, совершенно никакой. Блеснула сталь — и Серёжа потерялся. Он ничего не понял. Просто улетел в другой мир. Санек выжал из пикапа всё, что можно выжать. Стрелка спидометра плясала где-то между сотней и ста двадцатью, хотя колёса уже не раз попадали в ямы так, что зубы лязгали. Грунтовка кончилась, начался разбитый асфальт с выбоинами и трещинами, похожими на шрамы. Городок приближался — сначала одинокие дома с зияющими дырами вместо окон, потом хрущёвки с осыпавшейся штукатуркой, а потом и многоэтажки. Серые, панельные, одинаковые, как солдаты в строю. Некоторые стояли целыми, некоторые развалились пополам, а один дом вообще накренился и держался только на арматуре, как пьяный на перилах. Санек не сбавлял скорость. Он знал — за ним могут следить. Не визуально — по сигналу. Пикап военный, может, жучок в бардачке, может, маячок в генераторе. А может, в небе уже кружит птичка. Он не знал точно, но нюх не подводил его ни разу за эти два года. Нюх подсказывал: бросай тачку. Беги. Прячься там, где не ищут. Он свернул во двор, залетел между двух пятиэтажек, резко затормозил. Двор был завален обломками кирпича и ржавыми бочками. В углу чернел провал подвала — туда лучше не соваться, там крысы да сырость. А вот вторая пятиэтажка — та, что стояла ближе к пустырю, — выглядела почти жилой. Стены целые, окна выбиты только на третьем этаже, а в подъезде даже дверь уцелела. На половину. Санек выскочил из пикапа, на ходу выдернул ключи из замка зажигания. Ключи бросил в лужу — пусть ищут. М4 забросил за спину, глок сунул за пояс. Вторую винтовку, ту, что с оптикой, — в руку. Тяжело, чёрт возьми, руки дрожат, но это не от страха. Это от адреналина, который уже вторые сутки не даёт сердцу биться ровно. Забежал в подъезд. Поднялся на второй этаж — ноги сами вынесли. Заскочил в квартиру с открытой дверью. Двушка. Следы обыска. Книги на полу, выдвинутые ящики, упавший стул. Но есть диван. И окна выходят на двор — видно и пикап, и ту многоэтажку, что напротив. Санек привалился спиной к стене возле окна. Вытер лицо рукавом. Пальцы были в чужой крови, и он вытер их о штаны, как вытирают сопли. Посмотрел в окно — машина там, на месте. Сиротливо так стоит, будто ждёт хозяина. Жди, родная. Не дождёшься. Он просидел так минуту, может, две. Потом достал из подсумка флягу — нашёл в пикапе, офицерскую, с каким-то пойлом. Открутил крышку, понюхал. Виски. Дешёвый, вонючий, но алкоголь. Сделал большой глоток. В горле обожгло, глаза защипало. — «Ай, хорошо, — прошептал он. — Хорошо, что ты мёртвый, дружище. Потому что я бы тебе не заплатил». Он хотел рассмеяться своей шутке, но в горле пересохло. Смех превратился в кашель, кашель — в хрип. Он замер. В груди кололо. Плечо ныло. Голова раскалывалась там, где он ударился о дверь пикапа. Маленькая такая шишка, а болит — будто копытом лошадь лягнула. — «Идиот, — сказал он себе. — Сто раз идиот. Надо было бросить эту чёртову тачку на въезде. Надо было пешком. А ты — герой, блин. Решил прокатиться с ветерком. А теперь сидишь и ждёшь, когда тебе на голову прилетит». Он поднял автомат, поставил его рядом с собой — так, чтоб можно было сразу схватить. И стал ждать. Ждать — это всегда самое страшное. Пуля не страшна, когда она летит. Страшна, когда ты ждёшь, откуда она прилетит. И ещё неизвестно, чья очередь первая. Он сидел и думал. Не о войне. Не об убитых. О том, что будет завтра. Будет ли завтра. Есть ли смысл выбираться из этой дыры, когда вокруг такая же дыра, только больше. Он воевал. Он выживал. Ради чего? Чтобы сидеть в брошенной квартире и ждать, пока беспилотник не высветит труп? А в это время в небе уже кружил «Орлан» или какой-то другой безымянный бес. Невысоко, потому что туман поднимался от земли. Камера шарила по крышам, по пустырям, по разбитым дорогам. И нашла пикап. Тот самый, что стоял во дворе. Белый. С чёрными дверями. Такой не спутаешь. Оператор сделал снимок. Отправил на сверку. Получил подтверждение — машина угнана. Те, кто напали на патруль, скрылись на ней. Пеленг — двор пятиэтажки. Группу зачистки поднимать? Уже подняли. Уже вылетели. Санек не знал этого. Он лежал на пыльном диване, закрыв глаза и слушая тишину. А тишина была громкой — в ушах звенело от напряжения. Ему казалось, что он слышит каждый шорох. Шелест обоев. Шаги соседей — призраков, которых здесь не было. Капли воды из сорванного бачка. Потом он услышал другой звук. Гул. Низкий, тягучий, как дальний гром. Он нарастал, и Санек открыл глаза. Сел. Посмотрел в окно. Небо было чистым, но гул не уходил. Самолёт? Вертолёт? Беспилотник? Или просто кровь стучит в висках? Он подошёл к окну. Выглянул осторожно, одним глазом. И тогда увидел. С той стороны, откуда он приехал, поднималась точка. Маленькая. Чёрная. Она росла, становилась больше, и Санек понял — это не птица. Это ракета. Или что-то похожее на неё. Он отпрянул от окна, бросился на пол. Прижался к пыльному линолеуму, закрыл голову руками. А потом ударило. Свет. Не белый — багровый, чуть ли не розовый, словно кто-то вылил небо в ведро с кровью. Он прорезал облака, ослепил на секунду — даже через закрытые веки. А потом звук. Земля вздрогнула. Штукатурка посыпалась с потолка. Стекла в соседней комнате вылетели — он услышал, как они разбились, хотя вокруг стоял грохот. Грохот был таким, что не было слышно себя. Ни мысли. Ни крика. Только вибрация, которая пробивала до костей, и молитва, которую он никогда не знал, но сейчас прошептал одними губами. Когда он поднял голову, понял — всё. Та многоэтажка, та самая, что стояла напротив, куда он мог зайти, но не зашёл, — её не было. На её месте груда камней, щебня и железной арматуры. Клубы пыли, дыма и того самого розового свечения, которое уже угасало. Санек сидел на полу, обсыпанный белой пылью, и смотрел. Не моргал. Не дышал. Просто смотрел. И потом, очень тихо, прошептал: — «Вот так, значит. Я — в одной. Они — в другой. А нет. Уже нет никого. Ни их. Ни меня, если честно. Потому что я там был. Мыслями. Я выбрал этот подъезд, эту квартиру, этот диван. А мог бы выбрать тот. И тогда б они писали рапорт: тело обнаружено, личность не установлена, похоронить по уставу. А я — жив. Идиот счастливый. Или несчастный?» Он засмеялся. Смех был сухим, безжизненным, как песок. Он смеялся, пока не заболела челюсть. Потом встал. Отряхнулся. Проверил автомат. Взял глок. И пошёл к выходу, шатаясь, как маятник. — «Война — дура, — сказал он, спускаясь по лестнице. — Сначала стреляет по живым, потом по мёртвым. А я — просто тень. С тенью не воюют. И тень не умирает. Я — легенда. Легенда собственного воображения». Он вышел во двор. Обогнул пикап, не глядя на него. И побрёл вдоль стен, в сторону пустыря, где начинались поля и леса. Без карты. Без цели. Просто вперёд. Назад дороги не было. И не будет.