Частоты, не настроенные на семью

Была половина второго ночи, когда в треке появилось шипение. Оззи не сразу его заметил — он работал уже четыре часа подряд, и голова слегка плыла от усталости и кофе, который давно остыл в кружке на краю стола. Он сидел в своей привычной позе: глубоко откинувшись в кресле, длинные ноги вытянуты и скрещены в лодыжках, одна рука закинута за голову, пальцы зарыты в тяжёлые тёмные волосы, вторая медленно двигалась по мышке. Наушники лежали на шее — он слушал через мониторы, чтобы слышать комнату. Трек был простым. Заказ от одной маленькой группы — три парня, которые играли в полуподвальном баре на окраине и хотели «атмосферы». Оззи добавил низкий гул, похожий на дыхание старого здания, чуть поднял мид на гитаре, убрал лишнее с верхов. Работа была не особенно интересной, но честной. И вот — шипение. Он прокрутил назад, прослушал ещё раз. Оно было тихим, почти незаметным — где-то между третьей и четвёртой минутой, в паузе между куплетами. Тонкое, чуть влажное, как старая плёнка. Оззи остановил воспроизведение. Сидел и смотрел на волновую форму на экране. Красные и синие индикаторы мерцали в темноте комнаты. За окном шёл дождь — мелкий, настойчивый, октябрьский. Он всегда шёл именно тогда, когда Оззи работал ночью. Или ему так казалось. Шипение было неправильным для этого трека. Он знал, как его убрать — две минуты работы, не больше. Но рука не двигалась к мышке. Потому что это шипение было знакомым. Не этот трек. Другое. Старое.

***

Ему было лет восемь, может девять — он точно не помнил. Помнил только ковёр. Потёртый, бежевый, с вытертым пятном у левой ножки дивана, где он всегда сидел. И колонки — большие, советские ещё, доставшиеся от деда, которые мать так и не выбросила, хотя они занимали половину комнаты. Кассета шипела именно так. Тонко, влажно, как дальняя гроза. И сквозь это шипение — голос. Грубый, почти злой, как будто человек на той стороне не пел, а дрался с чем-то невидимым. Оззи тогда не знал слова «хрипотца» — он просто чувствовал, что этот голос настоящий. Что он не притворяется. Мать стояла у окна с тонкой сигаретой. Дым уходил в щель форточки. Она была в старом свитере, волосы собраны кое-как, и в этом домашнем, немного усталом виде было что-то, чего Оззи почти никогда не видел в ней днём — какая-то лёгкость. Как будто она на минуту вспомнила, что когда-то была другой. — Это «ЧёЗаУродыНаСцене», — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Я их в девяностых на каждом концерте ловила. Почти на каждом. Оззи не ответил. Он слушал голос в шипении и думал, что внутри него тоже есть что-то такое — тяжёлое, низкое, что пока никто не слышит. Потом кассета закончилась. Щелчок, тишина. Мать затушила сигарету и сказала: «Пора спать, Оскар». Он встал с ковра и ушёл к себе.

***

Оззи моргнул. На экране — волновая форма. Шипение между третьей и четвёртой минутой. Он медленно взял мышку и убрал его — аккуратно, точно, как убирают что-то хрупкое. Потом откинулся обратно в кресле, закинул голову, посмотрел в потолок, где трещины шли от угла к центру, как разбегающиеся волновые формы. Дождь за окном шёл ровно. Он закрыл глаза и подумал, что мать до сих пор иногда присылает сообщения — короткие, виноватые. Иногда спрашивает, как он. Никогда не спрашивает про работу. Роберт спрашивал только про деньги. Лу присылала фотографии новых рисунков. Оззи открыл глаза. Нажал воспроизведение — трек пошёл дальше, без шипения, чистый и правильный. Он слушал и думал, что, может быть, зря убрал его. Что иногда шипение — это не дефект. Что оно говорит: здесь была жизнь. Он отмотал назад. Вернул шипение на место. Сохранил.