Частоты, не настроенные на семью

Высокие частоты режут. Это первое, что Оззи понял про звук — ещё до того, как узнал слово «эквалайзер», до того, как впервые взял в руки чужой диктофон и нажал запись. Высокие частоты режут, если их слишком много. Они царапают по нервам, как плохо отстроенный инструмент, как звук металла о металл в тихой комнате. Голос отца был высоким. Не громким — Роберт Верт почти никогда не кричал. Просто высоким. Металлическим. Тем, который слышишь даже когда уходишь в другую комнату и закрываешь дверь.

***

Оззи было одиннадцать, когда он принёс домой первую запись. Не музыку — просто звук. Он взял старый диктофон, который нашёл на антресолях, и записал дождь за окном. Двадцать минут дождя, ровного и тяжёлого, с редкими машинами на улице внизу. Потом записал гул холодильника. Потом своё собственное дыхание — слишком близко к микрофону, с шипением и влажным призвуком. Он поставил это на старый магнитофон в гостиной, потому что у него не было колонок. Роберт вошёл через три минуты. Остановился в дверях, послушал несколько секунд. — Что это? — Дождь, пап. — сказал Оззи. — Я записал. Отец посмотрел на него с тем выражением — не злым, просто непонимающим, как смотрят на что-то, что не укладывается в привычную схему. — Зачем? Оззи не нашёл ответа. Не потому что не знал — просто слова были не те, которые отец мог бы услышать. — Выключи, — сказал Роберт. — это просто шум. Он вышел. Оззи выключил магнитофон. Сидел в тишине и думал, что дождь — это не шум. Что шум — это когда нет структуры, нет смысла. А дождь — это ритм. Это низкий, тяжёлый бас и тонкие высокие капли поверх. Это целый ландшафт. Но он не сказал этого вслух.

***

В четырнадцать лет у него уже был собственный плейлист — длинный, многослойный, собранный из множества жанров, с меланхолией The Cure в самом начале, классикой Led Zeppelin, старыми записями «ЧёЗаУродов» где-то в середине (не без стараний дорогой Вивиен), треками Björk, конечно же Black Sabbath, Metallica и многое другое. Он слушал в наушниках, потому что без наушников в этом доме его звук не существовал. Роберт иногда заходил в комнату. Видел наушники, плакаты на стенах, стол, заваленный какими-то проводами и распечатками волновых форм, которые Оззи начал рисовать маркером прямо на листах бумаги. — Оскар, — говорил он каждый раз примерно одинаково, только с небольшими вариациями. — Нужно что-то полезное. То, что деньги приносит. Музыка — это хорошо для хобби. Но хобби не кормит. Оззи кивал. Не потому что соглашался. Просто потому что кивок — это самый короткий ответ, после которого отец уходил быстрее всего. Иногда в глазах Роберта мелькало что-то ещё — лёгкое, почти незаметное, но Оззи научился его чувствовать кожей раньше, чем понял умом. Сомнение. Не про музыку. Про него самого. Слишком тихий, слишком погружённый, слишком непохожий на отца — на этого крупного, практичного, понятного мужчину с высоким металлическим голосом. Оззи никогда не спрашивал об этом вслух. Некоторые частоты лучше не трогать.

***

Ему было семнадцать, когда мать зашла к нему в комнату поздно вечером. Он работал — уже не на диктофоне, а на нормальном интерфейсе, купленном с денег, которые копил полгода на случайных мелких заработках. Трек был простым: дождь, гул города, тонкий слой гитары поверх. Ничего особенного. Просто он учился слышать, как слои взаимодействуют. Вивиен постучала и вошла, не дожидаясь ответа — так она всегда делала. Встала у него за плечом, посмотрела на экран. Он не снял наушники сразу, просто убрал один. — Можно? — кивнула она на колонки. Он переключил вывод. Нажал воспроизведение. Комната наполнилась дождём и низким гулом. Виви стояла и слушала. Оззи смотрел не на экран — на неё. Видел, как что-то в её лице меняется — едва заметно, как меняется свет, когда туча сдвигается. Что-то теплело. Что-то узнавало. Трек шёл две с половиной минуты. Она не сказала ничего до самого конца. Потом тихо: — Красиво, Оскар. Ты правда хорошо слышишь. Он почувствовал что-то в груди — короткое, острое. Почти как радость. Почти. — Но ты подумал, — сказала она, и голос стал чуть тише, чуть осторожнее, — как это будет работать? Я имею в виду — как зарабатывать. Это же очень нестабильно. Люди годами пробиваются, и не все... Она не договорила. Просто смотрела на него с той виноватой мягкостью, которая была хуже прямого запрета. Оззи кивнул. — Я понимаю, мам. — сказал он ровно. Она ещё немного постояла. Потом ушла, тихо прикрыв дверь. Он переключил вывод обратно на наушники. Запустил трек сначала. Слушал дождь и думал, что она права — это нестабильно. Что она слышит его. Что она боится именно потому, что слышит. Это не помогало. Но он понимал.

***

Оззи открыл глаза. Трек на экране всё ещё шёл — тот, с шипением, который он только что вернул на место. Дождь за окном не прекращался. Кофе в кружке был холодным уже давно. Он потянулся к кружке, отпил холодный кофе, поморщился. Поставил обратно. Высокие частоты режут, если их слишком много. Это он знал давно. Но иногда режет именно тишина. Именно тот момент, когда человек, который почти услышал тебя, останавливается на полуслове. Оззи убрал пальцы с мышки. Откинулся в кресле, закинул голову, посмотрел в потолок. Трещины шли от угла к центру. Дождь стучал ровно. Он закрыл глаза и подумал, что мать, наверное, до сих пор иногда ставит ту кассету. Когда Роберт задерживается. Когда Лу уже спит. Просто так. Просто чтобы вспомнить, что когда-то она тоже слышала иначе.