Шрамы и Блэк

      Утро было тусклым и солнечные свет и тепло почти не пробивали холод, сковавший древние камни двора Хогвартса. Элара Малфой стояла чуть поодаль от своей обычной компании слизеринцев, и её напряженная, атлетичная фигура резко контрастировала с их расслабленными позами. Будучи капитаном и ловцом команды, она привыкла к всеобщему вниманию на поле, но сейчас всё чувствовалось иначе. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять: это знакомое покалывание в затылке, обострённое годами привычки быть объектом наблюдения, но обычно совсем по другим причинам.       Она не обернулась. Вместо этого она продолжила разговор с Панси и Блейзом, сохраняя расслабленную позу, но её тёмные глаза под прикрытием оставались острыми, сканируя двор с холодным, просчитанным безразличием. Она заметила мелькнувшую за колонной у входа в библиотеку копну густых каштановых волос. Принцесса Гриффендора - ее величество мисс Гермиона Грейнджер. Челюсть Элары едва заметно сжалась. Она знала этот взгляд. Обычно за ним следовал приглушённый комментарий, презрительно вздёрнутый нос или что-то похуже. Она привыкла быть объектом любопытства: её семья, положение на факультете, брат, что был выбран как начало нового поколения пожирателей смерти, коих более не существовало, слухи о том какая она... Она научилась возводить стены высоко и защиту она эту держала крепко. Прежде чем она успела обдумать причину этого пристального взгляда Грейнджер, в её мысли ворвался знакомый, самодовольный голос. — Эта грязнокровка не может оторвать от тебя глаз, — протянул Драко, подходя к ней с ухмылкой, точь-в-точь как у их отца. — Думает, ты смотришь на неё. Честное слово, идиотка!       Брат ожидал в ответ самодовольной усмешки, минуты единения на почве чистокровного превосходства. Вместо этого его сестра медленно повернулась к нему. Гордый, настороженный взгляд в её глазах не смягчился даже для него. Она была яростно предана, да, но эта преданность заслуживалась, а не требовалась по праву крови и рождения. Её бунтарство было вплетено в саму ткань её существа; ей всю жизнь приходилось сражаться за уважение, и она не имела дела с той дешёвой жестокостью, которую он предлагал.       Взгляд Элары метнулся от торжествующего лица брата обратно к колонне, за которой скрылась Гермиона. Она увидела не просто «грязнокровку», а девушку, которая тоже была изгоем, по-своему... её чествовали за ум, но всё равно насмехались из-за крови. Элара знала, каково это, когда о тебе говорят, когда тебя определяют по тому, что ты не в силах контролировать. Она тихо выдохнула. Звук раздражения, адресованный скорее Драко, чем самой ситуации. — Отстань, Драко, — сказала она тихо и ровно, резко контрастируя с его ухмылкой. — Её взгляд не самое интересное, что происходит сейчас во дворе. Тебе не нужно готовиться к провалу на экзамене по зельям или ты копишь все силы на то, чтобы проиграть следующий матч по квиддичу?       Она отвернулась от него. Однозначный жест, дающий понять, что разговор окончен. Элара оперлась предплечьями на холодную каменную балюстраду. Она больше не смотрела в сторону библиотеки, но теперь остро осознавала, что чей-то взгляд по-прежнему прикован к ней. Целеустремлённая и сосредоточенная, как всегда, она просто приняла эту информацию к сведению. Наблюдатель. Тот, за кем тоже стоит последить. На последнем курсе, когда её цель, стать аврором, была так близка, каждый был либо потенциальной угрозой, либо потенциальным инструментом. Она просто ещё не решила, кем из них станет для неё Гермиона Грейнджер.       Элара не смотрела ему вслед. В этом не было нужды. Удовлетворительное напряжение в его плечах, когда он зашагал обратно к Крэббу и Гойлу, было достаточным подтверждением, что её стрела достигла цели. Маленькая победа, но всё же победа.       Они все пошли в большой зал. Завтрак никто не отменял. Призрак усмешки тронул губы Элары, когда она наконец поднесла к губам тёплую керамическую кружку, которую всё это время держала в руках. Пока остальной замок, казалось, выживал на приторно-сладком тыквенном соке, Элара давно воспитала в себе иной вкус. Она сделала глоток, и богатый, терпкий аромат чая «Эрл Грей» наполнил всё её естество. Запахи бергамота и уюта, который принадлежали только её. Это был маленький акт бунта, частичка маггловского мира, которую её брат, надо полагать, презирал бы, но ей было всё равно. Это было её. Тепло разливалось по ладоням, пока она медленно пила терпкий, насыщенный напиток — приятный контраст, куда более бодрящий, чем любой сахарный всплеск от тыквенного сока.       Её тёмные глаза, спокойные и изучающие, снова скользнули в сторону стола Гриффендора. Грейнджер была там, она мило болтала с сокурсниками, что-то объясняя им, но её поза изменилась. Она явно чувствовала на себе взгляд юной мисс Малфой.       Элара позволила себе по-настоящему рассмотреть её на этот раз аналитическим взглядом, которым оценивала нового ловца в команде противников. Грейнджер была, прежде всего, девушкой. Драко вновь бросил взгляд на Гермиону и уж было что-то хотел сказать. — Да, что себе позволяет это гряз...       Но не успел договорить, так как ему в бок прилетел локоть сестры. Факт, который её собственный брат и его приспешники, казалось, забывали в своей спешке навешивать ярлыки. Элара знала, каково это, когда тебя сводят к одной-единственной характеристике люди, отказывающиеся видеть всё остальное.       Она опустила кружку, пар от чая вился в холодном воздухе между ней и гриффиндоркой. — Грейнджер прежде всего женщина, братец, — пробормотала она в пустоту, когда брат вновь кинул странный взгляд в сторону Гермионы, бесстрастным голосом. — Где твои манеры? — Она слегка покачала головой, в глазах мелькнула тень искреннего презрения. — Неужели тётя Белла не учила тебя, как обращаться с женщиной? — Она сделала паузу, позволив этой мысли повиснуть в воздухе. Это было опасное имя, даже произнесённое шёпотом. — Мы Малфои, да, но мы также и Блэки.       Наследие этого дома было наследием яростной гордости, тёмной магии и сложной, изменчивой страсти. Дело было не только в чистоте крови; дело было во власти во всех её проявлениях, включая и той власти, что не позволяла тебе быть просто невеждой и игнорировать силу другого, просто по причине того, что она не их благородного дома. Элара сделала ещё один глоток чая, тепло которого резко контрастировало с холодном ее голоса. Она видела, как Гермиона нервничает, заправляет прядь волос за ухо, а потом быстро отводит взгляд, когда думает, что её могут заметить. Лёгкий румянец залил шею другой девушки. Это не был взгляд человека, который строит козни или осуждает. Это было нечто совершенно иное. Нечто, отчего уголок рта Элары дёрнулся, но не в усмешку, а во что-то более мягкое, более задумчивое. У неё была цель, стремление стать аврором. У неё были стены, выстроенные годами самозащиты. Но она также была восемнадцатилетней ведьмой, и прямо сейчас очень красивая, очень умная девушка смотрела на неё с интересом, не имеющим никакого отношения ни к её телу, ни к её кровному статусу. *** Гермиона сидела неподвижно, всё так же продолжая поддерживать разговор с друзьями по факультету, но мысли её неслись вскачь. Она осознавала всё вокруг, но внимание её было приковано только к двум людям за слизеринским столом - брату и сестре Малфой. Её глаза расширились, когда взгляд Элары наконец встретился с её. Она быстро отвела глаза, на щеках выступил лёгкий румянец оттого, что её застали за подглядыванием. Но любопытство было разожжено. Она не могла удержаться и продолжала украдкой бросать взгляды в сторону Элары, прослеживая взглядом линии её спортивной фигуры. Утреннее солнце осветило острый профиль Элары, когда та повернулась — ровно настолько, чтобы Гермиона заметила тихую уверенность в её позе, то, как она держалась, словно привыкла повелевать, а не проявлять жестокость. А затем, невозможным образом, эти тёмные глаза снова встретились с её глазами. У Гермионы перехватило дыхание. Пальцы сильнее сжали лямку сумки с книгами. Надо бы отвести глаза, она знала, что надо, но что-то удерживало её там, словно заклинание без слов. А потом это случилось. Элара не усмехнулась. Она не оскалилась. Девушка чуть приподняла одну тёмную бровь, совсем чуть-чуть, и едва заметно качнула головой в сторону выхода из зала, вставая из-за стола и двинулась в сторону больших дубовых дверей. Приглашение? Вызов? Сердце Гермионы колотилось под мантией. Её логический ум кричал об осторожности: Слизерин! Малфой! Опасность! Но другая часть та, что засиживалась допоздна за древними заклинаниями и чувствовала азарт на дуэльном клубе, шептала нечто более смелое. Прежде чем она успела всё обдумать... — Идёшь? — донёсся через плечо низкий, спокойный... и с ноткой веселья голос Элары И вот так... Гермиона Грейнджер вышла из зала... и последовала за ней. ***       Элара шла медленно, нарочито не спеша, её шаги тихо отдавались эхом от древнего камня, когда они проходили через коридоры замка. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Грейнджер следует за ней. Она чувствовала это. Вес этих любопытных карих глаз на своих плечах. Это забавляло её больше, чем следовало признавать.       Элара усмехнулась тому, как они должно быть выглядят со стороны. Гордая слизеринка и еле поспевающая за ней принцесса Гриффиндора. Правда заключалась в том, что Эларе нравилось злить брата. Драко был маменькиным сынком до мозга костей. Блондин, как и все Малфои, с тем же острым подбородком и вечным чувством собственного превосходства. Трусом он не был, за это она могла уважать брата. Но при первых признаках настоящей беды, первом шёпоте о последствиях, он бежал к родителям, как первокурсник с ободранной коленкой. Любимый сын. Гордость дома. Наследник. А Элара? Элара не была ни сыном, ни дочерью. Не в полной мере. Не так, чтобы быть аккуратно вписанной в семейное древо. Они не знали, что с ней делать, с её не женской силой и тихой интенсивностью, с её манерой смотреть на мир так, будто она просчитывает все его слабости. Её кудрявые чёрные волосы обрамляли лицо дикими спиралями. черта, не имевшая ничего общего с гладкой блондинистостью Малфоев и кричало о безумии и огне Блэков. Волосы тёти Беллы. Огонь тёти Беллы. Мысль о тёте вызвала в животе спазм. Беллатриса была единственной, кто действительно видел её такой какая она есть. Единственной, кто не отшатывался от её силы и не пытался вылепить из неё то, чем она не была. Во время тех редких, опасных визитов Белла смотрела на неё своими тёмными, сверкающими глазами и улыбалась. Той настоящей улыбкой, не той холодной усмешкой, что доставалась всем остальным. — В тебе огонь Блэков, летучая мышка, — бывало, шептала она, взъерошивая её кудрявые волосы. — Не дай им приручить его.       Элара хотела стать аврором из-за неё. Потому что Белла однажды призналась, в редкий момент трезвости ума и мягкости, что тоже мечтала об этом, прежде чем мир сделал её жёсткой, а Тёмный Лорд — почти проклятой. Элара хотела бы исполнения этой мечты для них обеих. Она будет охотником, а не добычей. У неё будет власть, но на её собственных условиях. Вот почему, в уединении собственного разума, она называла себя Блэк. Не Малфой. Малфои были политиками и позёрами. Блэки были воинами, безумными женщинами и бунтарями. Она знала, какая кровь течёт в её жилах сильнее.       Тяжёлые дубовые двери замка захлопнулись за ними, приглушив утреннюю суету Хогрвартса. Воздух мгновенно изменился, он стал резче, чище, с оттенком землистого запаха сырой травы. Прохладный ветерок трепал тёмные кудри Элары, когда они ступили на тропинку, ведущую к теплицам. Иней всё ещё цеплялся за траву нежными белыми пятнами, поблёскивая на слабом осеннем солнце. Она услышала, как шаги позади ускорились, а затем тихий звук догоняющей её Гермионы. Элара остановилась. Мгновение она просто стояла, позволяя тишине затянуться. Ветер шептал сквозь голые ветви ивы. Где-то вдалеке резко и настойчиво крикнула птица. Теперь она чувствовала запах Гермионы, достаточно близко, чтобы слабый аромат пергамента и чего-то цветочного... лилий, возможно, всё смешалось с холодным утренним воздухом. Она обернулась.       Гермиона стояла в нескольких футах, слегка запыхавшись, её щёки раскраснелись не только от холода. Её густые волосы выбивались из тщательно уложенной причёски, а глаза... ох эти умные, настороженные глаза искали на лице Элары что-то... Ловушку, возможно. Повод бежать. Выражение лица Элары смягчилось, совсем чуть-чуть. Жёсткие линии вокруг рта разгладились. Она выглядела почти... уставшей. Уставшей от игр, ярлыков, бесконечного притворства. — Привет, — тихо сказала она. Элара неопределённо махнула рукой в сторону замка, движение запястья, вобравшее в себя всё величие, которое они только что покинули. — Прости за взгляды и комментарии моего брата, — сказала она тихо и сухо. — Он не понимает, что говорит. — Пауза. Тень мрачного юмора мелькнула в её глазах. — Он у нас умственно отсталый в семье. Оскорбление было прямым, почти жестоким, но в нём не было настоящей злобы, а только усталая честность человека, который восемнадцать лет наблюдал, как её брат плывёт по жизни на серебряном блюде. Теперь она посмотрела на Гермиону по-настоящему, действительно посмотрела, как оценивала бы достойного противника на поле для квиддича. Но в её взгляде не было соперничества. Только любопытство. И что-то ещё. Что-то уязвимое, что она быстро замаскировала. — Я Элара. — Пауза. — Элара Блэк. По крайней мере, — добавила она, почти про себя, поворачиваясь, чтобы продолжить свою медленную прогулку к теплицам, — так я себя называю, когда никто не слышит. Эларе от чего-то захотелось представиться Гермионе, будто они не встречались у котла на уроках зельеварения или на травалогии и еще на куче дисциплин за последние семь лет. Гермиона сглотнула, дыхание перехватило, пока она следовала за широким шагом Элары к теплицам. Иней хрустел под ногами. Мир внезапно показался слишком тихим: ветер притих, даже отдалённый говор студентов смолк. — Я знаю кто ты... - Гермиона склонила голову на бок, удивляясь тому, что девушка решила представиться, будто ее можно было не знать. - Ты... не любишь, когда тебя называют Малфой? — осторожно спросила она, голос едва ли громче шёпота. Элара ответила не сразу. Она протянула руку и провела перчаткой по замёрзшему плющу, обвивавшему каменную стену — одно прикосновение, и снова убрала. — Малфой — это политика, — сказала она наконец. — Маска. — Сухая усмешка тронула её губы. — Блэк... это что-то более живое.. Настоящие. Гермиона подумала о Беллатрисе Лестрейндж: дикие волосы, смех, похожий на звон разбитого стекла и вздрогнула. Но потом она посмотрела на Элару: на силу в её плечах под толстой мантией, на то, как она занимает пространство, не сжимаясь, и поняла: это не безумие. Это была сила. Не унаследованная... а избранная. — Ты совсем не похожа на него, — пробормотала Гермиона, скорее себе, чем кому-то ещё, но Элара всё равно услышала. Слизеринка замерла и будто затаила дыхание, прежде чем слегка повернуться. Её профиль острый, как кремень, в утреннем свете — глаза сверкнули чем-то нечитаемым, но яростным. — Нет, — тихо последовал ответ. — Не похожа. И вот так... Она протянула Гермионе яблоко из-под мантии — тёмно-красное, как свежие чернила, со словами: — На вкус лучше, чем осуждение к которому мы привыкли.       Тропинка к теплицам мягко изгибалась, обрамленная кустами в инее, которые искрились, будто их припорошили алмазной пылью. Сапоги Элары ритмично хрустели по гравию — неторопливо, словно у нее было в запасе бесконечное время. Яблоко лежало в ладони Гермионы. Теплое от того, что было спрятано под мантией Элары, удивительно теплое, их маленький бунт, укутанный в красную кожуру. Гермиона вертела его в пальцах, всё еще переваривая случившееся. Имя Блэк. Та манера, с которой Элара двигалась по миру, словно он принадлежал ей, но ей было лень это демонстрировать. — Я знаю, как вы его называете, — вдруг обронила Элара, и в уголках ее губ мелькнула усмешка. Она покосилась на Гермиону, темные глаза поблескивали весельем. — Хорькомордый. Хорек. Последние пару лет, во всяком случае. Щеки Гермионы вспыхнули. Она открыла рот, чтобы запротестовать, все отрицать, но низкий смех Элары оборвал ее, теплый и неожиданный. — Да ладно, — продолжила Элара, срывая тронутый морозцем лист с проплывающего мимо куста и роняя его. — Довольно точное описание, вообще-то. Весьма меткое. Она остановилась в конце тропинки перед теплицами, где впереди уже маячили стеклянные конструкции: запотевшие окна, затуманенные дыханием магических растений, сквозь стекло угадывалось бледное свечение Клыкастых гераней. Воздух здесь был густой, пропитанный землей и зеленью, разительный контраст с холодной стерильностью замка. — Ты ведь хотела меня о чем-то спросить, да? — Элара повернулась к Гермионе полностью, руки расслабленно висели вдоль тела, голова слегка наклонена. Та тихая уверенность исходила от нее, как жар от пламени. — Ну, ты выглядела заинтересованной за завтраком. Поэтому я и предложила отойти. Она неопределенно махнула рукой в сторону замка, виднеющегося сквозь голые деревья — величественного, древнего, полного глаз. — Знаешь, Гриффиндор и Слизерин, — сказала она, и на губах появилось почти дразнящее выражение, — как Монтекки и Капулетти. Брови Гермионы взлетели вверх. — Ромео и Джульетта? Усмешка Элары стала чуть шире. — Что? Слизеринкам нельзя читать маггловскую литературу? — Она плотнее запахнула мантию от внезапного порыва ветра, но взгляд от лица Гермионы не отвела. — Я много читаю. Лучше, чем слушать, как братец ноет о своих оценках по зельеварению.       Это признание повисло между ними, такое маленькое, человеческое и неожиданное признание. Гермиона всегда считала, что слизеринцы, особенно Малфои, существуют в каком-то пузыре чистокровных, изолированном от маггловской культуры. А тут Элара разбрасывается шекспировскими отсылками, словно это разменная монета. — Я не хотела, чтобы в тебя попало какое-нибудь случайное проклятие, — продолжила Элара, голос стал чуть тише, потерял дразнящие нотки. — Но пока ты рядом со мной, этого не случится. Она сделала паузу, позволяя словам осесть. — Меня боятся. Она произнесла это просто, без гордости или жалости к себе. Просто факт. Так же, как сказала бы «небо серое» или «озеро холодное». Ее темные глаза встретились с глазами Гермионы, ища... что? Понимание? Неверие? Принятие? Ветер усилился, донес отдаленный звук плеска озера о берег. Несколько сухих листьев пронеслось по дорожке между ними. Гермиона уже чувствовала запах теплицы: влажная земля, перезревшие плоды стручков Снагралуфа, резкий запах удобрения из драконьего навоза. Но под всем этим, ближе, она уловила что-то еще. Что-то теплое и неуловимое... корицу, может быть? Чайные специи. «Эрл Грей». Это запах въелся в мантию Элары, в ее кожу, такая маленькая бытовая деталь, которая вдруг сделала ее реальной, а не какой-то неприкасаемой слизеринской принцессой. Пальцы Гермионы сжались на яблоке. Оно чувствовалось талисманом. Доказательством, что это всё происходит на самом деле. — Ты меня тоже немножко боишься, — тихо заметила Элара. Не обвинение. Просто наблюдение. — Это разумно. Страх помогает выжить. — Она повернулась, чтобы продолжить путь к теплицам, но теперь медленнее, подстраиваясь под шаг более низкой девушки. — Но ты всё равно пошла за мной. Это... интересно. Она толкнула дверь Теплицы номер Три и придержала её для Гермионы. Наружу хлынул теплый, влажный, густой от запаха экзотических цветов и плодородной земли, воздух. Мандрагоры в углу шевелились в своих горшках, беспокойные даже в зимней спячке. — Спроси меня, — просто сказала Элара, стоя на пороге, освещенная сзади туманным светом теплицы. — О чем ты думала за завтраком. Спроси сейчас. Никто не подслушивает, кроме Ядовитой Тентакулы, а она слишком занята планированием убийства, чтобы сплетничать. Пауза. Затем мягче: — Я бы предпочла, чтобы ты узнала правду от меня, а не слухи от них.       Ее темные, настороженные, гордые, но глубоко внутри... полные надежды глаза встретились с глазами Гермионы. Той же надежды, что живет в любом, кого всю жизнь не понимали и кто ждет кого-то достаточно смелого, чтобы задать правильные вопросы. За стеклом теплицы иней искрился на каждом листе и ветке. Внутри воздух был густым, теплым и зеленым, полным растущих вещей. А между ними лежало яблоко — темно-красное, как свежие чернила, — ждущее, чтобы его надкусили. Тишина в теплице была живой, влажной, густой, наполненной тихим шелестом листьев и далеким, приглушенным стеклом, бормотанием замка. Пар вился вокруг них, оседая капельками на волосах и мантиях. Гермиона сделала шаг внутрь, и дверь за ней мягко закрылась. Она все еще сжимала яблоко в руке и смотрела на девушку перед собой. Элару Блэк. Ту, кто назвала себя огнем. Ту, кого боялись. Ту, кто только что призналась, что читает Шекспира и предпочла бы правду, а не слухи. Вопрос крутился на языке, тяжелый и острый, как то самое яблоко. Она чувствовала его вес, его форму, его опасность. Но глядя в эти темные глаза — такие же темные, как у Беллатрисы, но с чем-то совершенно иным внутри, — Гермиона поняла, что действительно хочет знать. — Ты назвала себя Блэк, — тихо начала она, голос прозвучал громче, чем ожидалось, в этой влажной, дышащей тишине. — Но ты не отказываешься от своего имени просто так... Чтобы быть ею? Беллатрисой? Имя упало между ними, как разбитое стекло. По лицу Элары пробежала тень. Не гнев. Не отрицание. Узнавание. Словно кто-то наконец-то заглянул за пределы фамилии и увидел то, что было под ней: не гордость чистокровной или слизеринскую хитрость... а наследие огня, безумия и любви, искореженной войной. Элара медленно выдохнула через нос — тихий вздох, чуть затуманившийся во влажном воздухе, — и подняла руку, чтобы убрать выбившийся локон за ухо, пальцы в перчатке. — Меня никто раньше об этом не спрашивал, — призналась она, голос теперь низкий, почти благоговейный, словно говорить громче значило разбудить что-то спящее в этих стеклянных стенах. — Они думают, что я хочу силы, как Белла... или боятся, что я превращаюсь во что-то чудовищное. Она сделала шаг ближе не угрожающе, но достаточно близко, чтобы Гермиона могла разглядеть золотые крапинки в глубине этих темных глаз, когда свет от висящих над ними магических, беспламенных фонарей скользнул по лицу Элары. — Но никто никогда не спрашивает, почему кто-то выбирает такую тьму... — Её губы тронула горько-сладкая усмешка. — Потому что иногда... тьма замечает тебя, когда никто другой не видит. Где-то рядом шевельнулась мандрагора, её всхлип прозвучал тихо, как ветер в камышах. Звук, который сейчас, в период зимней спячки, могли различить только те, кто обучен, те, кто помнил, что позже сегодня, согласно расписанию профессора Спраут, видневшемуся на доске у выхода, предстоит пересадка. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы свежий холодный воздух мог свободно проникать внутрь, смешивая климаты здесь, в Хогвартсе, где магия постоянно размывала границы между мирами, существующими бок о бок каждое мгновение жизни в стенах замка, защищённых с средневековых времён от внешних угроз и маггловских, и магических... Но ни одна из девушек этого уже не замечала — правда, не замечала. Потому что это маленькое замкнутое пространство, полное растущей жизни, вдруг стало священным — словно время остановилось нарочно, чтобы они могли произнести вслух истины, никогда прежде не звучавшие. — Меня не должно было существовать, — тихо продолжила Элара. — Не по-настоящему, во всяком случае. Её голос не дрогнул, просто стал ещё тише, словно она делилась секретами, которые лучше слышать вблизи, а не выкрикивать на поле боя, полном хаоса, шума, разрушений, потерь, горя, смерти, страданий, боли, сожалений, вины, стыда, обвинений, обиды, мести, жестокости, варварства, дикости, злобы, враждебности, яда, кислоты, коррозии, гнили, разложения, краха, растворения.... Стоп. Нет. Это было совсем не об этом. Речь шла о том, чтобы быть увиденной. Всегда только об этом. И именно сейчас? В Теплице номер Три, среди спящих мандрагор и Ядовитой Тентакулы, бесшумно наблюдающей своими усиками, туго свернутыми в ожидании весеннего пробуждения, среди Флаттерби-кустов, мягко жужжащих, их пыльца медленно плыла вниз, слабо светясь розоватыми дорожками, паря мечтательно под высокими стропилами у них над головами... В это самое мгновение? Возможно, впервые в жизни? Кто-то посмотрел на Элару Малфой — рождённую и выросшую с именем, которого она никогда не хотела, и в теле, которое заставляло людей шептаться, пялиться, строить догадки, врать, рассказывать истории, неправдивые, но ощущаемые более реальными, чем сама действительность, — — и увидел кого-то, достойного вопросов, а не готовых суждений. Поэтому она ответила честно: — Она любила меня. Пауза. — Не потому, что я аккуратно вписывалась в какие-то рамки. Ещё одна пауза. — А потому что я горела иначе. И наконец: — И может быть... я продолжаю называть себя «Блэк», а не «Малфой»... — Она скосила взгляд на Гермиону, затаившую дыхание, сжимающую яблоко так крепко, что костяшки побелели от бессознательного напряжения в ответ на эмоциональный накал, сгущающийся, осязаемо плотный, сотканный слово за словом, натянутый как струна до предела, почти готовая лопнуть, но всё ещё целая... — Потому что, — прошептала она, — если Белла верила в меня...то, может быть... я тоже должна. Слова повисли в густом, тёплом воздухе между ними "Если Беллатриса верила в меня, то, может быть, я тоже должна." Сердце Гермионы болезненно сжалось. Она думала о Беллатрисе Лестрейндж такой, какой знала её: безумный взгляд и хохот, палочка, поднятая в Отделе Тайн, в Малфой-мэноре, против неё, вырезающая это ужасное слово на её руке лезвием жестокости. Воспоминание заставило кожу под рукавом покрыться мурашками. Но Элара не была Беллатрисой. Она была чем-то совершенно иным. Кем-то, пойманным между тьмой и светом, между двумя домами, между именами, которые не подходили по-настоящему. — Я знаю, — вдруг сказала Элара, нарушая тишину. Её голос изменился, стал легче, почти разговорным, словно она решила, что с тяжёлыми истинами на сегодня покончено. Она согнула колени и скользнула вниз, опускаясь на земляной пол теплицы с лёгкой грацией спортсменки, прислонившись спиной к деревянному ящику, где спала своей зимней спячкой мандрагора. Дерево мягко скрипнуло под её весом. Тёмная земля просыпалась под сапоги. — Я знаю Беллу, — продолжила она, глядя на Гермиону сквозь эти тёмные ресницы. — Она выбрала не ту сторону. Она провела большую часть жизни в Азкабане. Она пытала тебя. — Её взгляд не дрогнул, встретившись с глазами Гермионы, признавая это, принимая это, не пытаясь стереть. — И я не разделяю её взглядов. Совсем нет. Она протянула руку и зачерпнула горсть рыхлой земли, позволяя ей медленно просочиться сквозь пальцы в перчатке, такой тёмной, богатой и живой, полной измельчённых листьев и слабого блеска удобрения из драконьего навоза. Землистый запах поднялся между ними. — В этом смысле, — тихо сказала Элара, наблюдая за падающей землёй, — я больше похожа на тётю Энди. Андромеду Тонкс. Она посмотрела на Гермиону и улыбнулась. Улыбка смягчила острые линии её лица, заставила её вдруг выглядеть моложе. Восемнадцать. Всего восемнадцать. Девушка, которая тоже теряла близких. Элара похлопала по пространству рядом с собой на утрамбованном земляном полу — жест, ясно обозначавший приглашение. — Посиди со мной. Мгновение Гермиона колебалась. Пол теплицы был в земле. Её мантия была чистой. Это было неприлично, недостойно, то, чего старосты и гриффиндорские старосты точно так не поступали. Но Элара сидела там, прислонившись к горшку с мандрагорой, словно это было самым естественным в мире, её сильная фигура расслаблена, тёмные кудри ловили тёплый свет висящих над головой зачарованных фонарей. Пар вился вокруг них обеих. Где-то рядом Флаттерби-куст выпустил облако светящейся розовой пыльцы, которая лениво плыла вверх, словно крошечные парящие звёзды. Гермиона села. Земля под ней была прохладной и мягкой, мгновенно просочившись сквозь мантию. На юбке, наверное, будет полно грязи. Ей было всё равно. — Мы пережили войну, — тихо сказала Элара, устремив взгляд куда-то вдаль, наблюдая за парящей пыльцой, за завитками пара, за чем-то, что было не совсем здесь. — Белла мертва. Твои друзья решили не заканчивать школу. — Она взглянула на Гермиону. — А мой брат вернулся за мной, потому что он не знает, кто он без меня. Короткий, лишённый веселья смех вырвался у неё. — Жалко, правда? Драко Малфой, наследник древнего рода, таскается за своей сестрой как потерянный щенок, потому что у него нет собственной идентичности. Она зачерпнула ещё одну горсть земли, снова позволяя ей просочиться сквозь пальцы. Этот ритуал, казалось, возвращал её в реальность. — А я? — Её голос стал ещё тише, ещё сокровеннее. — Я скучаю по своей сумасшедшей, жестокой тётке. — Она наконец повернулась и посмотрела прямо на Гермиону — эти тёмные глаза с золотыми крапинками, ищущие, уязвимые, беззащитные так, как она, вероятно, никогда не позволяла себе быть в замке. — Это делает меня плохим человеком? Она не стала ждать ответа сразу. Вместо этого она потянулась и мягко коснулась яблока в руке Гермионы. — Я не знаю, — тихо повторила она. — Я правда не знаю. Теплица гудела вокруг них тихой жизнью: шелест спящих мандрагор, редкие капли конденсата с остеклённой крыши, отдалённый скрип Ядовитой Тентакулы, ворочающейся в своём горшке. Холод снаружи давил на стёкла, но внутри, окутанные тёплым, влажным воздухом, густым от запаха роста, земли и зелени, они чувствовали себя в своём собственном, маленьком мире. Плечо Элары было тёплым рядом с плечом Гермионы, там, где они сидели близко в узком пространстве. Она не отодвинулась. И Гермиона тоже. — Я тоже не знаю, — наконец прошептала Гермиона, так тихо, что не была уверена, услышит ли её Элара. Но Элара услышала. И снова улыбнулась — той самой редкой, настоящей улыбкой, — прежде чем отвернуться к запотевшему стеклу и миру за ним. — Хорошо, — мягко сказала она. — Значит, будем разбираться вместе.