Шрамы и Блэк

      Пальцы Гермионы сильнее сжали огрызок яблока. Надкушенный край уже золотисто-коричневел во влажном воздухе теплицы. Тишина между ними ощущалась как пауза между взмахами палочки. Элара снова полезла под мантию и извлекла второе яблоко, зеленее первого, с жёлтыми прожилками. Она вонзилась в него зубами с хрустом таким громким, что дремавшая рядом в глиняном горшке мандрагора жалобно всхлипнула во сне. Сок блестел на её нижней губе, пока она не стёрла его тыльной стороной перчатки. Пар от их дыхания смешивался с влажным паром, поднимавшимся от подогреваемой снизу земли. Сквозь запотевшие стёкла теплицы едва угадывались башни Хогвартса, размытые в сумерках. — Твое не вкусное? — спросила Элара, проглотив кусок, и толкнула Гермиону носком сапога о сапог девушки. Гермиона моргнула. — Что? — Яблоки. — Элара указала подбородком на их фрукты. — У тебя красное. У меня зелёное. Сладкое против терпкого. — Она откусила ещё и проговорила с набитым ртом: — Какие тебе больше нравятся?       Это был настолько абсурдно обыденный вопрос после душераздирающих признаний, что Гермиона рассмеялась. Взаправду рассмеялась, плечи затряслись. Лепестки с висящих над головой флаттерби-кустов посыпались вниз светящимися розовыми спиралями и мягко легли на мокрую землю между горшками с пульсирующими луковицами. — Это твоя версия светской беседы после эмоционального разговора? — спросила Гермиона. Элара усмехнулась, снимая с кудрей Гермионы случайный лепесток. — Нет. Это я ерничаю. В ответ на недоумённый взгляд она пояснила: — Я хочу знать, что ты любишь, когда никто не смотрит. Не Золотая Девочка. Не самая выдающаяся ведьма своего поколения. Просто ты. С грязью на мантии и яблоком в руке.        Вокруг них тихо звенели капельки конденсата, скатываясь с высоких стеклянных арок. Пахло перегноем, свежей зеленью и сладковатым соком надкусанных фруктов. — Красные, — тихо решила Гермиона. — Но только если они кисло-сладкие внутри. Такие… — она замялась, но решилась: — Такие, когда думаешь, что человек сплошные острые углы, а там и сладость есть, если хватит терпения найти. Элара замерла. Яблоко застыло на полпути к губам. Потом медленно она опустила его, поворачивая надкушенной стороной к Гермионе с нарочитой осторожностью. — Попробуй моё.       У Гермионы перехватило дыхание. Это уже было не о фруктах. Она подалась вперёд ровно настолько, чтобы дотянуться, и осторожно откусила от того самого места, где только что был укус Элары. Их дыхание смешалось в густом влажном воздухе теплицы. Зелёное яблоко разлилось ярким вкусом на языке. Хрусткое, яркое, с неожиданной цветочной ноткой под кислотой.       Элара следила за тем, как девушка жуёт. В тёмных глазах мелькнуло что-то опасно близкое к нежности. Снаружи, за стёклами, ветер пронёс по мокрой траве шорох, и где-то далеко ухнула сова. А внутри, среди рядов горшков с дырявыми листьями и пульсирующих корней, висела та самая магия, которую не учат на уроках Чар.       Гермиона снова потянулась к яблоку. Маленький смелый жест, желание ещё раз попробовать то, чем Элара поделилась. Когда её рука вытянулась, рукав рубашки задрался, обнажив полоску запястья с бледным шрамом от укуса книги. Теплица слушала их молча, только пар вился между девушек живым серебристым клубком, да мандрагора всхлипывала во сне. У Элары перехватило дыхание.       Там, на нежной коже внутренней стороны предплечья Гермионы, виднелись буквы. Они выделялись бледными, приподнятыми рубцами на фоне бледной кожи руки Гермионы. Словно шрамы, оставшиеся навсегда. Несколько букв проступали в просвете рукава. Слово было несомненным, даже наполовину скрытое. Даже спустя столько времени. Грязнокровка.       Элара знала это проклятие. Она знала кинжал, что начертал эти кривые безобразные буквы. Беллатриса однажды рассказывала Эларе об этом поздно ночью, когда вино развязало ей язык и нечто похожее на сожаление мелькнуло в её безумных глазах. Лезвие режет глубже, чем просто кожу и плоть, летучая мышка. Оно режет душу. Раны иногда открываются снова. И слово никогда, никогда не исчезнет. Только та, кто наложила его, могла его снять. А Беллатриса была мертва.       Вкус яблока во рту вдруг стала металлическим и противным. Девушка нервно проглотила остатки фрукта. Тёплый влажный воздух теплицы вдруг показался удушающим. Светящаяся розовая пыльца плыла вниз от кустов флаттерби. Она казалась непристойной, слишком нежной, слишком красивой, слишком живой перед лицом того, что символизировал этот шрам. Где-то слева тихо потрескивали стручки огненного гороха, выпуская искры в сырой воздух.       Гермиона мгновенно почувствовала перемену. Она увидела, куда упал взгляд Элары. Её рука замерла на полпути, а затем она начала стягивать рукав вниз. Не пряча, если честно, а защищая. Защищая их обеих от тяжести того, что означала эта метка.       Но рука Элары метнулась вперёд, не хватая и не удерживая. Её пальцы в перчатке мягко обхватили запястье Гермионы, останавливая движение. Она не тянула. Не толкала. Просто держала, легко, как упавший лепесток, и ждала. Сквозь тонкую ткань рукава Гермиона чувствовала влажное тепло от ладони Элары. Пар вокруг них сгустился, словно живой занавес. Прикосновение жгло сквозь рукав огнём. — Прости, — прошептала Элара.       Слова упали между ними, как камни в стоячую воду. Её тёмные глаза были прикованы к шраму, к бледным буквам, едва различимым из-под края ткани. Она не отводила взгляда. Она не могла отвести взгляда. Не от ужаса, хотя ужас был глубокий и холодный, в животе. Не от жалости, хотя жалость тоже шевелилась там, незваная, но присутствующая. Нет, она смотрела, потому что знала. Потому что эта кровь была и на её совести. Это было и её наследие жестокости её семьи, навеки запечатлённая на коже этой девушки. Потому что Беллатриса сделала это. Её Белла. Женщина, которая любила её, когда никто другой не хотел. Женщина, которая вырезала ненависть на плоти и называла это преданностью. — Мне так жаль, — снова сказала Элара, и её голос дрогнул на грани. — Гермиона, я… Она не могла закончить. Что тут скажешь? Прости, что моя тётя пытала тебя? Прости, что ты будешь носить это слово вечно? Прости, что я любила ту, кто могла такое сделать?       Теплица мягко поскрипывала вокруг них. Деревянные рамы расширялись от жары. Мандрагоры всхлипывали во сне в своих горшках, и один из них качнулся, выпустив тонкий корешок наружу. Ядовитая Тентакула беспокойно ворочалась в большом глиняном горшке в углу, словно чувствуя внезапное напряжение. Капли конденсата стекали по стеклянным панелям медленными серебряными слезами. Пар сгущался, размывая границы мира, пока не остался только этот миг, только эта девушка, этот шрам, эта непосильная тяжесть между ними.       Большой палец Элары двигался бессознательно по запястью Гермионы. Крошечный успокаивающий жест, которого она сама не замечала. Её перчатка теперь стала влажной от пота, от конденсата, от невыносимого жара теплицы и всего, что она в себе заключала. Сквозь запотевшие стёкла едва угадывались огни замка — тёплые, далёкие, принадлежащие другому миру. — Белла рассказывала мне об этом проклятии, — наконец выговорила Элара. Голос был едва ли громче шёпота. — Она говорила… — Она сглотнула. Пауза. — Она говорила, что раны иногда открываются снова. Что слово никогда не исчезнет. Что только та, кто наложила его, может… — Она не закончила. Может снять. Может исцелить. Может отменить то, что было сделано. А Беллатриса была мертва. Убита в последней битве, падая сквозь ту разрушенную комнату, смех всё ещё на губах, даже когда зелёный свет забрал её. Элара почувствовала это, когда это случилось. Разрыв где-то глубоко внутри, словно нить, связывавшая её с единственным человеком, который когда-либо понимал, была навсегда оборвана. Теперь эта нить запуталась вокруг руки Гермионы. Острая, болезненная, вечная. — Мне жаль, — прошептала Элара в третий раз, и теперь её голос окончательно сломался. — Я знаю, это не моя вина. Я знаю, я этого не делала. Но она была моей. Она была моей семьёй. Она была той, кто… — Она остановилась, челюсть сжалась. — Она была той, кто заставила меня поверить, что я могу быть кем-то. И она сделала это с тобой. В тишине, повисшей между ними, только мандрагора всхлипнула во сне, а где-то под потолком теплицы лениво щёлкнула ловушка мухоловки. Капля конденсата сорвалась с арки и упала на плечо Элары, но она не заметила. Её взгляд был прикован к полускрытому слову, к бледным буквам, которые никогда не исчезнут. — Элара, - тихо произнесла Гермиона, накрывая своей ладонью ладонь Блэк на своем предплечье, но брюнетка не дала ей договорить. — Я не жду прощения, — тихо сказала Элара. — Не для неё. Не для моей семьи. Не для всего этого.       Наконец, медленно, она подняла взгляд от шрама к лицу Гермионы. И то, что Гермиона увидела там, было обнажённым, открытым, испуганным так, как Элара Малфой, вероятно, никогда не позволяла себя видеть. Сквозь запотевшие стёкла теплицы пробивался холодный лунный свет, смешиваясь с тёплым золотом светящейся пыльцы. — Но мне нужно было, чтобы ты знала: я это вижу. Я знаю, что она сделала с тобой. И я ненавижу, что кто-то, кого я любила, причинило тебе столько боли. Её хватка чуть усилилась. Всё ещё мягко, всё ещё осторожно, но присутствуя. Заземляя. — Если раны откроются снова, — сказала она, — если будет больно… я хочу, чтобы ты сказала мне. Я не могу это исправить. Я не могу заставить это исчезнуть. Её голос упал ещё ниже, почти потерявшись в звуках теплицы. Рядом что-то капнуло с листа. Влажный пар клубился вокруг горшков с дырявыми листьями. — Но я могу быть рядом. Если ты захочешь. Пар вился вокруг них, словно живые существа. Где-то рядом цветок распустился с мягким хлопком, выпуская в и без того густой воздух ещё больше светящейся пыльцы. Иней цеплялся за стёкла снаружи. Холодный мир давил на это тёплое, тайное пространство извне. Слышно было, как где-то далеко ухнула сова, и ветер пронёс сухие листья по каменным ступеням замка. И посреди всего этого две девушки сидели на земляном полу. Одна несла на себе шрам, которому не суждено было зажить. Другая несла вину за любовь, которая его вырезала. Ни одна не шелохнулась. Ни одна не отвела взгляда. Мгновение тянулось, как ириска. Тягучее, медленное, мучительно хрупкое. А затем, медленно и осторожно, давая Гермионе любой шанс отстраниться, Элара подняла другую руку и нежно, так нежно, коснулась края рукава Гермионы там, где он задрался. Не оттягивая его обратно. Не обнажая шрам дальше. Просто признавая его. Касаясь ткани, которая прикрывала его, словно обещания. — Я здесь, — прошептала она. — Если я тебе нужна. Я здесь.       Куст флаттерби выпустил ещё одно облако пыльцы, розовой и золотой, мягко светящейся во влажном воздухе. Она осела вокруг них, словно благословение, словно милость, словно сама вселенная затаила дыхание, ожидая, что будет дальше.

***

Это стало традицией.       Не той, о которой они говорили. Не той, которую признавали чем-то формальным, как слова. Но традицией тем не менее. Гермиона заканчивала свои обходы старост, или Элара ускользала из гостиной Слизерина после отбоя, и они встречались.       Сначала библиотека. Они забивались в тенистую нишу возле Запретной секции, куда мадам Пинс никогда не приходило в голову заглядывать. Там пахло старым пергаментом, пылью веков и сладковатым воском от оплывших свечей. Элара разваливалась в кресле, слишком маленьком для её спортивной фигуры, и наблюдала, как Гермиона корпит над древними текстами с интенсивностью, от которой факелы горели ярче. Иногда Гермиона читала вслух. Исторические хроники, магические теории. Однажды очень старую и очень скандальную книгу волшебной поэзии, от которой Элара поперхнулась чаем, расплескав горячую жидкость на мантию.       Потом теплицы. Там было теплее и укромнее. Спали мандрагоры, тихонько посапывая в горшках, и кусты флаттерби выпускали свою светящуюся пыльцу, словно замедленный фейерверк. Элара выучила, какая скамья не скрипит. Какой уголок остаётся скрытым от проходящих профессоров. Как зачаровать дверь, чтобы она запиралась за ними без единого звука, только с мягким щелчком, тонущим в шелесте листьев.       А иногда, в самые ясные ночи, они поднимались на Астрономическую башню. Это было любимым местом Гермионы. Элара чувствовала это по тому, как расслаблялись плечи Гермионы, когда они поднимались по последним виткам лестницы. По тому, как у неё перехватывало дыхание от простора звёзд над головой. По тому, как она прижималась к каменным перилам, покрытым холодным мхом, словно наконец-то, наконец-то была дома. Элара стояла в нескольких футах. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от мантии Гермионы. Достаточно далеко, чтобы наблюдать, не вторгаясь в пространство. Она много наблюдала. Она наблюдала, как меняется выражение лица Гермионы, когда та изучает звёздные карты. Наблюдала, как она убирает выбившиеся локоны за уши. Наблюдала, как она кусает губу, сосредоточившись, оставляя маленькие впадинки на мягкой плоти. Наблюдала, как свет от свечей играет на её чертах: золото и тень, словно сама девушка вмещала в себя и то, и другое. Где-то внизу хлопнула дверь, и чей-то смех эхом прокатился по каменным коридорам замка. Они больше не говорили о Беллатрисе. Не говорили о тёте Белле, как Элара всегда её называла. Они не говорили о шраме на руке Гермионы, о слове, вырезанном на плоти, которому не суждено было исчезнуть. Но иногда, когда они сидели вместе в комфортной тишине, рука Элары находила предплечье Гермионы. Ладонь Блэк просто скользила по предплечью тепло и нежно. И шрам, который всё ещё иногда чесался, иногда горел, ныл фантомной болью, когда портилась погода или когда мысли Гермионы закручивались слишком мрачно, затихал. Магия в нём успокаивалась, убаюканная всего лишь ладонью на коже, теплом против старой раны. Где-то над головой тихо завывал ветер, обтекая башни Хогвартса, и этот звук сливался с мерным дыханием спящих мандрагор в соседней теплице. Элара никогда не упоминала об этом. Гермиона тоже. Но Гермиона начала носить кофты и свитера рукава, которых было легче закатывать.

***

Сегодня была суббота. Замок гудел той особой энергией, которая бывает в уикенд Хогсмида: ученики потоком валили через главные ворота, группами, смеясь и толкаясь, в карманах звенели сикли и галлеоны. Перспектива сливочного пива, шоколада из «Ханидьюкс» и проделок из «Зонко» тянула их, как течение. Где-то на первом этаже Полтергейст Пивз заливисто хохотал, роняя на головы отстающих связки пергамента. Элара и Гермиона остались в замке. Ни одна не предложила этого. Ни одна не стала спрашивать. Они просто наблюдали за исходом народа из Главного зала, встретились взглядами и повернули в противоположную сторону, к территории замка, к озеру, к древнему дубу, раскинувшемуся у кромки воды, словно спящий великан. Из труб замка лениво поднимался дымок, смешиваясь с влажным осенним воздухом. Чёрное озеро. Элара заметила это название в самый первый день в Хогвартсе, много лет назад, и оно поразило её даже тогда. Чёрное. Как семья её матери. Как кровь в её жилах, которую она присваивала себе куда яростнее, чем фамилию Малфой. Она не знала, была ли тут какая-то связь, обнаружил ли это озеро какой-нибудь Блэк в давние времена, назвал ли, объявил ли своим. Вероятно, нет. Вероятно, совпадение. Но ей нравилось воображать иначе. — Чёрное озеро, — пробормотала она однажды, в первый раз, когда они сидели здесь вместе. — Даже озёра здесь носит имя - Блэк. Элара просто пожала плечами и улыбнулась. — Может, я русалка, — пошутила она в другой раз, скидывая ботинки и позволяя босым ногам болтаться в воде. — Объясняет эту всю историю с тем, что я не вписываюсь. Наполовину человек, наполовину рыба, всех сбиваю с толку.       Гермиона тогда окатила её водой, и Элара рассмеялась, по-настоящему рассмеялась, тем смехом, что шёл откуда-то из глубины и удивлял даже её саму, и мгновение это осело в их коллекции особых, тайных мгновений. Над озером плеснул хвост гигантского кальмара, словно тоже разделяя их веселье.       Сегодня озеро было неподвижным, гладким, как тёмное стекло, отражающим осеннее небо. Дуб раскинулся над ними. Листья только начинали желтеть: края золота и янтаря ползли от прожилок внутрь. Жёлуди усыпали траву вокруг корней: раздавленные, целые, ждущие белок, магии или просто времени. Где-то на дальнем берегу паслись фестралы, их скелетоподобные силуэты едва угадывались в сумерках. Элара начала видеть их полгода назад. Гермиона раньше.       Элара сидела, прислонившись спиной к стволу, одно колено согнуто, другая нога вытянута вдоль корней. Её форма для игры в квиддич была мягкой от носки, разношенной за бесчисленные тренировки и матчи. Мантию она оставила в замке: слишком тепло, слишком официально, слишком много заявлений, которые она сегодня делать не хотела. Под курткой простая чёрная кофта, выцветшая от стирок, что она не хотела исправлять с помощью магии; рукава закатаны до локтей. С озера тянуло сыростью и тиной, знакомыми запахами с детства.       Гермиона сидела, скрестив ноги, рядом, достаточно близко, чтобы их плечи почти соприкасались. Она тоже переоделась из школьной мантии: мягкая кремовая кофта, от которой её кожа словно светилась, джинсы, определённо маггловские и определённо нарушающие дресс-код, шарф небрежно обмотан вокруг шеи от озёрного холодка. Волосы были ещё более дикими, чем обычно, вились во влажном воздухе у воды. Ветер донёс с холмов запах сухих листьев и дыма от костров в Хогсмиде. В руках у неё была книга. Не магический текст. Не обязательное чтение. Не то, что впечатлило бы профессоров или принесло баллы факультету. Маггловская книга.       Элара заметила её недели назад, выглядывающую из сумки Гермионы во время одной из их библиотечных встреч. Обложка была потрёпанной, края мягкими от многократного чтения, и на ней было изображено странное маленькое существо с мохнатыми ногами и остроконечной шляпой, идущее по зелёному пейзажу. — Это что? — спросила тогда Элара. Гермиона взглянула на обложку, потом снова на Элару, и в её глазах мелькнуло что-то неуверенное. — Это... маггловская история. О хоббитах. И волшебниках. И одном походе. Моя любимая. Элара просто кивнула. — Почитаешь мне как-нибудь?       Неуверенность в глазах Гермионы сменилась чем-то другим. Это было удивление, возможно, или изумление, или зарождающееся понимание. Понимание того, что эта слизеринка, эта Малфой, эта девушка, называющая себя Блэк, действительно хочет узнать её. Всю её. Даже маггловские части. Сегодня было «как-нибудь».       Ветерок с озера приносил запах воды, тростника и дальнего леса: сосны, земли и слабого минерального привкуса глубоких холодных мест. Жабросли росли пятнами вдоль берега; их тёмно-зелёные кожистые листья слабо пульсировали остаточной магией, словно дышали в такт озерным волнам. Щупальце гигантского кальмара мелькнуло вдалеке, лениво помахало кому-то и снова исчезло в чёрной глубине. Над замком проплыла сова, держа в клюве письмо, и её тень скользнула по водной глади. Голос Гермионы поднимался и опускался в ритме истории. «…и они сидели на опушке леса и смотрели, как солнце медленно садится за далёкой горой, раскрашивая небо в оттенки золота, розового и глубокого, мечтательного пурпура. Бильбо думал о своей хоббитской норе, о своём кресле у камина, о своём чайнике, поющем на очаге. Но он думал также и о дороге впереди, о приключении, которое ждало, обо всех тех вещах, которых он никогда бы не увидел, если бы повернул назад сейчас».       Элара смотрела на неё. Она смотрела, как её губы произносят слова: мягко, осторожно, придавая каждому вес. Смотрела, как пальцы скользят по строчкам, будто ей нужна была физическая связь с историей. Смотрела, как глаза движутся по странице, ловя свет пасмурного неба, и как тёмные ресницы отбрасывают крошечные тени на щёки. Где-то на территории замка пробили часы, но их бой утонул в шелесте листвы.       Лист упал с дуба над ними. Он падал медленно, кружась, золотистый по краям, и опустился Гермионе в волосы. Она не заметила. Продолжала читать, голос ровный, потерянная в мире хоббитов, гномов и драконов.       Элара улыбнулась. Не той острой усмешкой, что носила в Большом зале. Не тем сдержанным выражением, что использовала с профессорами. Не той настороженной маской, что показывала семье. Просто улыбнулась. Мягко. По-настоящему. Только для себя.       Она не потянулась убрать лист. Не прервала. Не сделала ничего, кроме как сидеть здесь, в осенней прохладе, плечо почти касается плеча, и смотреть, как Гермиона Грейнджер читает свою маггловскую книгу на берегу Чёрного озера. Вдали, на вершине Астрономической башни, мелькнул чей-то силуэт, но быстро скрылся за парапетом.       Вода мягко плескалась о камни. Гигантский кальмар всплыл снова, ближе на этот раз; его огромный глаз медленно моргнул, глядя на них, прежде чем он снова погрузился, оставив на поверхности расходящиеся круги. Где-то на другом берегу озера крикнула птица: резко, дико, свободно. Из замка донеслись обрывки смеха, но быстро затихли. Гермиона читала дальше. «„Дом позади, мир впереди“, — пробормотала она, приближаясь к концу главы. — „И много троп нам предстоит пройти. Сквозь тень к окраине ночи, пока не зажгутся все звёзды“». Она подняла глаза и застала Элару за наблюдением. Лёгкий румянец пополз по её шее, заметный даже в сером свете пополудни. — Что? У меня что-то на лице? Улыбка Элары стала чуть шире. — Лист. В волосах. — Ой! — Рука Гермионы взлетела, хлопая вслепую, пока не нащупала его. Один дубовый лист с золотым краем, нежный. Она зажала его между пальцами, глядя так, будто не знала, что с ним делать.       Элара мягко забрала лист из её пальцев. Повертела в своих. Затем, с нарочитой медлительностью, она вложила его между страниц книги, отмечая место, где Гермиона остановилась. Книга тихонько вздохнула, словно благодарная за закладку. — Читай дальше, — тихо сказала Элара. — Я хочу знать, что там с хоббитом.       Гермиона смотрела на неё долгое мгновение. На лист, отмечающий место в книге. На слизеринку, которая собирала маггловские истории как сокровища. На тепло в тёмных глазах, когда-то таких настороженных. Рядом на земле, у корней дуба, зашевелился крошечный садовый гном, но тут же замер, притворяясь камнем. А потом Гермиона тоже улыбнулась. Настоящей, мягкой, только для них двоих. И перевернула страницу. — «Мглистые горы холодны», — начала она снова, — «подземелья глубоки и пещеры стары…» Озеро слушало. Дуб слушал. Осенний ветер уносил их голоса над водой, вплетая их в ткань Хогвартса, в историю этого места, где Малфой и Грейнджер сидели вместе под деревом, делясь историей о хоббите, который отправился в приключение и нашёл себя в пути. Из Чёрного озера высунулась голова русалки; она посмотрела на них изумрудными глазами, потом фыркнула и скрылась под водой, оставив после себя лишь легкую рябь. Рука Элары покоилась на предплечье Гермионы: легко, тепло, просто присутствуя.       Взгляд Гермионы встретился с глазами Элары, а затем тут же скользнул в сторону. Это было быстрое, едва заметное движение, но Элара уловила его. Теперь она улавливала всё, что касалось Гермионы. То, как у неё перехватывало дыхание. Как пальцы сжимали корешок книги. Как она внезапно начинала проявлять живейший интерес к клочку травы слева от себя, будто тот хранил секреты мироздания. Над озером пролетела стайка маленьких птиц, их тени скользнули по воде. Бровь Элары поползла вверх. — Что случилось, Миуна? Она и сама не заметила, когда это началось. Может, неделю назад, может, раньше. Где-то между библиотечными нишами, тепличными скамьями и усаженными звёздами разговорами на Астрономической башне Гермиона превратилась в Миуну. Теперь это выскальзывало само собой, мягко и нежно, имя, принадлежащее только ей. Но теперь это имя повисло в воздухе между ними, а Гермиона всё ещё не встречалась с ней взглядом. В груди Элары всё сжалось. Холодный страх, незнакомый и незваный, просочился сквозь рёбра. Она переступила границу? Неправильно всё поняла? Подошла слишком близко, слишком быстро? В замке вдалеке хлопнула тяжёлая дверь, и эхо покатилось по каменным коридорам. — Я сделала что-то не так? — спросила она, и голос прозвучал тише, чем ей хотелось. Более уязвимо. Она ненавидела это, но не могла взять свои слова обратно. Гермиона резко вскинула голову, глаза расширились. — Нет! Нет, всё не так. — Она инстинктивно протянула руку, находя ладонь Элары там, где та лежала на траве между ними. Тёплая ладонь против прохладных пальцев. Заземляя. По-настоящему. — Нет, Элара. Ты ничего не сделала не так. Просто… Она замялась. Озеро мягко плескалось о берег. Ветерок шелестел листвой дуба над ними, срывая ещё несколько листьев, которые спиралью опускались вокруг. Где-то в камышах заквакала лягушка, и ей ответила другая. — Твой брат. Сердце Элары остановилось. Всего на мгновение, один-единственный замерший удар, в который мир стал тихим и холодным. А потом оно снова ворвалось в ритм, быстрее и сильнее, адреналин заливал вены огнём. Из воды высунулась голова русалки, глянула на них с любопытством и снова скрылась.       Её брови сошлись вместе. Что-то тёмное и опасное мелькнуло в глазах. Что-то, что на одно мгновение выглядело очень, очень похожим на Беллатрису. Как тот самый огонь Блэков, который тётя разглядела в ней. Как яростная защита того, кто наконец нашёл что-то, достойное защиты. — Что он сделал? Слова прозвучали тихо, сдержанно, опасно. Клинок, обёрнутый в бархат. Её челюсть сжалась, мышцы под кожей дрогнули. Она уже перебирала варианты, где будет Драко, какие заклинания будут наиболее эффективны, как сделать так, чтобы это выглядело несчастным случаем. Половина ее сущности, что принадлежала Блэкам шептала о насилии. Малфоев о тактичном отрицании. Но тут она увидела лицо Гермионы. Она увидела мелькнувшее там что-то. Не страх перед Драко, а страх перед ней. Мимолётное узнавание, быстро скрытое, чего-то дикого и яростного в глазах Элары. Чего-то, что напоминало Гермионе крики в гостиной, нож, вырезающий ненависть на коже, смех безумной женщины, эхом звучащий в кошмарах. Рядом, у корней дуба, замер крошечный садовый гном, словно чувствуя напряжение. Элара увидела это. И вот так огонь умер. Не погас. Никогда не погас бы. Но был притушен. Взят под контроль. Задавлен туда, где не мог напугать эту девушку, ставшую вдруг центром её мира. — Я не она, — прошептала Элара.       Слова повисли между ними. Простые, тяжёлые, правдивые. Она не была Беллатрисой. Она никогда не будет Беллатрисой. Ярость была её, да, но то, что она с ней делала, всегда было её выбором. Всегда. Она сделала вдох. Медленно выдохнула. Когда заговорила снова, голос был спокоен, нарочито и осторожно спокоен. — Что сделал мой безмозглый брат?       Гермиона моргнула. Мимолётный страх исчез из глаз, сменившись чем-то другим. Облегчением, может быть. Или благодарностью. Или просто осознанием того, что Элара, её Элара, та, что смотрела, как она читает, держала её за руку со шрамом и называла Миуной, всё ещё здесь. Всё ещё была собой. — Ох. — Губы Гермионы дёрнулись, почти улыбаясь, несмотря ни на что. — Он попытался проклясть меня. Загнал в угол в коридоре возле класса зельеварения. — она едва замялась и продолжила — Думаю, ему придётся навестить мадам Помфри. Элара уставилась на неё. Она пыталась прочесть выражение её лица: лёгкий вздёрнутый подбородок, искорки в глазах, то, как она явно пыталась не рассмеяться. Сквозь листву дуба пробился луч солнца, осветив траву вокруг них золотыми пятнами. А потом Элара рассмеялась. По-настоящему рассмеялась, запрокинув голову, трясясь плечами, звук яркий, удивлённый, абсолютно искренний. Эхо разнеслось над озером, вспугнув стаю птиц из камышей. Щупальце гигантского кальмара мелькнуло на поверхности, словно проверяя, что за переполох, и снова исчезло в глубине. — Мерлин, — выдохнула Элара, вытирая глаза. — Я уже собиралась устроить вендетту в лучших традициях Блэков. Планировала проклятия. Алиби. Всё по полной. — Она покачала головой, всё ещё посмеиваясь. — А ты уже сама разобралась. Улыбка Гермионы стала шире, довольная и чуточку гордая. — У меня была практика с задирами. Твой брат… не так умён, как ему кажется. — Нет, — согласилась Элара, смех утих, сменившись чем-то более мягким. — Он совсем не умён. Он дурак. — Она протянула руку, убирая выбившийся локон с лица Гермионы, не задумываясь. — Он заслужил всё, что ты ему сделала. Её рука задержалась у щеки Гермионы на мгновение дольше положенного. Потом она отдёрнула её, прочищая горло. Над замком проплыла сова, держа в клюве письмо, и её тень скользнула по воде. — Дело в том, — сказала она, глядя на озеро, — что он не умеет правильно чувствовать. В моей семье этому не учат. Привязанности. Заботе. Любви. — Слово тяжело повисло в воздухе. — Мы так не делаем. Мы интригуем, манипулируем, защищаем своих, но мы не… мы не просто чувствуем. Она подняла маленький камешек рядом с собой, повертела в пальцах. Серый, гладкий, отшлифованный водой и временем. Из Чёрного озера донёсся тихий всплеск, и снова воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом листвы. — Я могу читать его, — тихо призналась она. — Легилименция не мой сильнейший навык, женщины Блэк лучше в этом, всегда были. Но его? Моего близнеца? Я знаю его разум. Я знаю его сердце. — Она взглянула на Гермиону, тёмные глаза искали ответ. — И я боюсь… Она замолчала, камень замер в ладони. — Я боюсь, что этот идиот влюбился в тебя. Слова упали, как камни в тихую воду. Расходящиеся круги коснулись всего. Где-то на территории замка пробили часы, медленно и протяжно, и бой утонул в осеннем воздухе. У Гермионы перехватило дыхание. Щёки вспыхнули тем особенным оттенком розового, который Элара уже научилась узнавать, которым дорожила, который хотела видеть снова и снова. — Что? Это… нет, это абсурд, он ненавидит меня, он всегда меня ненавидел, он называл меня… — «Грязнокровка», да, я знаю. — Голос Элары был мягким, но твёрдым. — Так Малфои проявляют интерес. Мы нападаем на то, что нас сбивает с толку. Что притягивает. Чего мы не умеем правильно хотеть. — Она опустила камень на землю, разворачиваясь всем корпусом к Гермионе. — Я не оправдываю его. То, что он говорил, что делал, это его ответственность. Но я говорю тебе, что вижу в его голове, когда он думает, что никто не смотрит. Она сделала паузу, давая этому осесть. Ветка дуба качнулась над ними, роняя на землю ещё один золотистый лист. — Ты сбиваешь его с толку, Миуна. Ты гениальная и магглорождённая, и храбрая, и хороша настолько, что он не может понять. Ты всё, что его мир велел ему ненавидеть, а он не может тебя ненавидеть. По-настоящему. — Горькая улыбка тронула её губы. — Поверь, я видела его воспоминания о тебе. То, как он замечает, когда ты входишь в комнату. Как он наблюдает за тобой на уроках. Как он… Она остановилась. Покачала головой. — Это неважно. Он идиот. Он будет вести себя отвратительно, вероятно уже ведёт, а ты будешь продолжать быть великолепно блестящей, а он будет продолжать быть невыносимым. — Она протянула руку, снова находя ладонь Гермионы. — Но мне нужно было, чтобы ты знала. Не чтобы оправдать его. Просто чтобы ты понимала. Иногда люди причиняют боль, потому что не знают другого способа до тебя дотянуться.       Озеро мерцало в послеполуденном свете. Где-то над водой выпрыгнула рыба: серебряная вспышка, мягкий всплеск, и снова исчезла в глубине. Листья дуба шелестели над ними, говоря на языке, более древнем, чем магия. Из прибрежных камышей донёсся хриплый крик лысухи, и ей ответила другая с дальнего берега. Гермиона молчала долгое мгновение. Переваривала. Думала. Элара почти видела, как шестерёнки вращаются за этими карими глазами. Потом, тихо: — Ты тоже так чувствовала? Раньше? Элара замерла. — До того, как узнала, как до меня достучаться? — продолжила Гермиона. — Ты тоже хотела причинить мне боль? Сначала? Вопрос повис в воздухе, не обвиняющий, просто любопытный. Поиск понимания. Где-то на территории замка пробили часы, и бой медленно растаял в осеннем воздухе, смешиваясь с плеском воды. Элара обдумала это. Действительно обдумала, так же, как обдумывала стратегии квиддича, тренировки аврора и сложный клубок собственного сердца. — Нет, — сказала она наконец. — Я хотела защитить тебя. От него. От моей семьи. От той части себя, которая всё ещё… — Она неопределённо, беспомощно взмахнула рукой. — Всё ещё разбирается. Я не хотела причинить тебе боль. Я хотела узнать тебя. В этом есть разница. Она мягко сжала руку Гермионы. — Драко пока не знает этой разницы. Может, научится. Может, нет. — она вздохнула. — В любом случае, я не он. Сделаю это девизом моей семьи "Я - не мои родственники"       Солнце прорвалось сквозь облака как раз в этот миг, всего на мгновение. Золотой свет разлился по озеру, по дубу, по двум девушкам, сидящим так близко, что делили одно дыхание. Он поймал края кудрей Гермионы, превратив их в медно-рыжие нити. Он согрел тени под глазами Элары, смягчил острые линии её лица. Из воды высунулась голова русалки, блеснула изумрудными глазами, глядя на них с любопытством, и снова скрылась под гладью. Гермиона посмотрела на неё, по-настоящему посмотрела, и улыбнулась. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, что ты не он. И этого было достаточно. Солнце опускалось ниже, окрашивая озеро в расплавленное золото, пока Гермиона медленно выдыхала, позволяя тяжести признания Элары осесть между ними, как опавшим дубовым листьям. Её большой палец рисовал праздные круги на костяшках Элары, огрубевшая кожа цеплялась за шрамы от квиддича. Рядом, в траве, тихо потрескивали стручки огненного гороха, выпуская редкие искры в сыреющий вечерний воздух. — Ты понимаешь, — пробормотала Гермиона, — это значит, что он совершенно слетит с катушек, когда узнает о нас. Ухмылка Элары сверкнула остро, как крылья снитча на солнце. — О, я на это и рассчитываю.       Смех пузырьками поднялся в горле Гермионы, яркий и испуганный, когда Элара притянула её ближе за их переплетённые руки. Книга упала забытой в траву, страницы раскрылись там, где золотой дубовый лист всё ещё отмечал их место. Над озером пролетела сова, держа в клюве письмо, и её тень скользнула по воде, за ней потянулась вторая.       Ветер пробежал рябью по воде, когда Элара подалась вперёд. Достаточно близко, чтобы Гермиона могла разглядеть янтарные крапинки в её тёмных глазах, почувствовать тёплое дыхание, касающееся губ. — Малфой! Крик разнёс мгновение вдребезги, как бладжер, врезающийся в стекло теплицы. Элара отшатнулась так резко, что плечом ударилась о ствол дуба. Гермиона едва успела осознать потерю контакта, прежде чем Кормак Маклагген вылетел на берег озера, его гриффиндорский шарф дико развевался за спиной. Из прибрежных кустов выпорхнула стайка фей, сверкнув разноцветными огоньками, и унеслась прочь, возмущённо стрекоча. — Так и знал, что это ты! — пропыхтел Маклагген, затормозив. Его взгляд метнулся между ними: растрёпанные волосы Элары, раскрасневшиеся щёки Гермионы, а затем остановился на их всё ещё сцепленных руках. Брови взлетели вверх. — Мерлиновы штаны. Значит, слухи правдивы. Голос Элары упал до рычания, от которого даже Клык бы заскулил. — Какие слухи? Маклагген поднял руки. — Спокойно, Малфой. Просто слышал, как некоторые слизеринцы делают ставки, завяжутся ли у вас на самом деле отнош… — Он осёкся, внезапно заметив испепеляющий взгляд Гермионы. — Ладно. Забудьте, что я здесь был. — Он попятился. — Хотя если захочешь, чтобы Уизли спонтанно воспламенился, Грейнджер, дай знать. Я бы хорошо заплатил, чтобы… — Обливиэйт! Палочка Элары метнулась без предупреждения. Глаза Маклаггена остекленели, челюсть отвисла, затем он часто заморгал и тряхнул головой, как пёс, отряхивающийся от воды. — Дефчонки, — жизнерадостно сказал Маклагген, глупо улыбаясь. — а чего это я тут стою? Элара оскалилась в усмешке. Маклагген тупо моргнул, грудь всё ещё тяжело вздымалась после спринта вдоль берега. Осенний ветер трепал его гриффиндорский шарф, хлестая концом по лицу. Он, казалось, этого не замечал. Над озером снова плеснула рыба, и круги разошлись по золотой глади. — Точно, — медленно сказал он, нахмурив лоб. — Точно, да. Я… я спасал Грейнджер. От тебя. — Он ткнул пальцем в Элару, потом в Гермиону, потом снова в Элару, словно проверяя историю на себе. — Ты… пыталась проклясть её. А я… — Ворвался, как герой, — гладко подхватила Элара, её усмешка стала шире. Она с неохотой отпустила руку Гермионы; потеря тепла была мгновенной и неприятной на фоне вечернего холода. — Очень храбро. Очень по-гриффиндорски.       Гермиона поняла всё мгновенно, потому что, конечно же, поняла. Она была Гермионой, быстрой как молния и вдвое острее. Её палочка скользнула из рукава в ладонь с отработанной лёгкостью, ни единого произнесённого вслух заклинания. Ветер донёс запах сухих листьев и дыма от каминов в замке. Маклагген открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент Гермиона нанесла удар. Ни слова. Ни вспышки света. Просто лёгкое движение запястьем, контролируемое, точное, абсолютно беззвучное. Тонкая дуга озёрной воды поднялась с поверхности за спиной Маклаггена, словно пробудившийся змей. Она изогнулась в воздухе, сверкая янтарём и розовым в свете заходящего солнца, и окатила его прямо по заднице. Именно там, где его задница переходила в бёдра. Маклагген взвизгнул. Это был нечленораздельный звук, от которого птицы разлетелись из камышей. Он развернулся, хватаясь руками за мокрую задницу. — Какого… — Но слегка промок в процессе, — гладко закончила Элара. Её тёмные глаза плясали от едва сдерживаемого смеха. Она указала на расползающееся мокрое пятно на мантии Маклаггена. — Прямо в озеро упал, да? Очень героически. Очень мокро. Маклагген уставился на мокрые штаны, потом на озеро, потом снова на двух девушек, безмятежно сидящих под дубом. На его лице боролись замешательство и зарождающееся смущение. Из воды высунулась голова русалки, глянула на него с холодным любопытством и снова скрылась. — Я… упал в озеро? — слабо переспросил он. — Влетел кубарем прямо с берега, — подтвердила Элара с абсолютно невозмутимым видом. — Расплескался, как перепуганный гриффон. Мы как раз обсуждали, вытаскивать тебя или дать поплавать.       Гермиона торжественно кивнула, хотя её губы были так плотно сжаты, что побелели по краям. Плечи предательски дрожали. Над озером пролетела стайка фей, их разноцветные огоньки отразились в воде, словно маленькие звёзды.       Маклагген ещё раз посмотрел на них: на бесстрастное выражение Элары, на подозрительно блестящие глаза Гермионы. Затем, с видом человека, решившего, что реальность слишком сложна для дальнейшего осмысления, он развернулся и поспешил обратно к замку. Его мокрые шаги хлюпали при ходьбе. Где-то на башне Хогвартса зажёгся первый факел, и тёплый свет поплыл по каменной кладке. В ту же секунду, как он скрылся из виду, когда его мокрая задница поймала последний отблеск солнца за воротами, Гермиона рухнула. Смех вырвался из неё взрывом: ярким, беспомощным, абсолютно беззащитным. Она согнулась пополам, лоб почти коснулся коленей, плечи тряслись. Волна за волной хихиканья выкатывались наружу. — Ты видела, ты видела его, выражение его лица, когда он… — Видела, — подтвердила Элара. Она тоже смеялась, тише, чем Гермиона, но по-настоящему, искренне. Тем смехом, от которого морщинки собирались в уголках глаз и смягчались все острые линии лица. — Вода была отличным штрихом. Очень тонко. Очень невербально. Гермиона ловила ртом воздух, вытирая слёзы. Гигантский кальмар лениво поднял щупальце над водой, словно приветствуя их веселье, и снова погрузился в глубину. — Он никогда не догадается. Он будет неделями гадать, с чего это вдруг он случайно промок, спасая меня от… от тебя… — От злой-презлой слизеринки, — согласилась Элара, ухмыляясь. — Я прямо тряслась от страха. Коленки дрожали. — Она подняла руки, которые были совершенно спокойны. — Как видишь.       Это снова разрядило Гермиону. Новая волна хихиканья пузырилась, пока она держалась за живот. Звук разнёсся над озером, смешиваясь с плеском воды о берег и отдалёнными криками возвращающихся птиц. Из замка донеслись первые ноты скрипки: кто-то репетировал в музыкальной комнате. В конце концов смех утих, оставив после себя лишь случайную икоту и общие улыбки. Гермиона откинулась назад, прислонившись к стволу дуба, достаточно близко, чтобы плечо касалось плеча Элары. Контакт был тёплым, заземляющим, правильным так, что всё ещё удивляло её. Ветка над ними качнулась, роняя ещё один золотистый лист, который мягко опустился на колено Гермионы. — Из тебя вышла бы отличная слизеринка, — пробормотала Элара, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Гермиону. Заходящее солнце подсветило её профиль: острые скулы, тёмные ресницы, лёгкий изгиб губ. — Это было красиво подло. Брови Гермионы взлетели вверх. — Я? Слизеринка? — Находчивая. Быстро соображаешь. Готова на всё. — Взгляд Элары упал на руку Гермионы с палочкой, всё ещё спокойно лежащую на колене. — Невербальная магия в твоём возрасте? В критической ситуации, без подготовки? Это не просто умно, Миуна. Это амбициозно. Это по-слизерински. Гермиона обдумала это, слегка склонив голову. Ветерок играл с её кудрями, отбрасывая их от лица. Вдалеке, у причала, зажглись плавучие фонари, и их отражения задрожали на тёмной воде. — Шляпа на самом деле рассматривала такой вариант, знаешь ли. Секунды три. Потом она заорала «ГРИФФИНДОР!» так громко, что я чуть не свалилась с табурета. Элара мягко рассмеялась. Тем самым личным смехом, который Гермиона уже выучила и который означал, что она действительно довольна. — У Шляпы есть чувство драмы, это ей не отнять. — Она потянулась, убирая выбившийся локон за ухо Гермионы с той непринуждённой интимностью, что была только между ними. — Но она упустила кое-что важное. Ты была бы ужасающей в подземельях. — Это комплимент? — Это наблюдение. — Пальцы Элары задержались возле челюсти Гермионы, тёплые на остывающей коже. — Ты не просто храбрая, Миуна. Ты стратег. Ты думаешь на три шага вперёд. Ты адаптируешься. Ты… — Она замялась, подбирая слова. — Ты видишь людей. По-настоящему видишь. Это редкость. Это ценно. Комплимент повис в воздухе между ними, хрупкий, как пыльца с кустов флаттерби. Гермиона почувствовала, как тепло разливается по груди. Не румянец смущения, а что-то более глубокое. Что-то, похожее на ощущение, когда тебя знают. Из Чёрного озера донёсся тихий всплеск, и круги разошлись по воде, унося отражения звёзд. — Ты тоже видишь людей, — прошептала она. — Ты увидела меня. Когда никто другой не замечал. Выражение лица Элары смягчилось. Настороженные линии, которые она носила как доспехи, казалось, совсем растаяли в золотом свете. — Ты облегчила мне задачу, — тихо сказала она. — Ты пошла за мной. Ты села на мокрую землю в телплице. Ты читала мне истории про хоббитов. — Элара улбынулась девушке, смотря ей в глаза. — Ты доверилась мне. Даже после всего, что было.       Её большой палец медленно провёл по скуле Гермионы. Легче пёрышка, благоговейно. От этого прикосновения по позвоночнику Гермионы пробежала дрожь, покрывая руки мурашками, несмотря на относительное тепло вечера. Где-то на Астрономической башне зажёгся свет, и маленькая фигурка в мантии мелькнула у перил, но быстро исчезла.       Озеро замерло, отражая небо. Глубокий пурпур собирался по краям, полосы оранжевого и розового медленно угасали в индиго. На востоке начинали появляться первые звёзды, слабые точки света. Где-то в замке скоро должен был начаться ужин. Студенты соберутся в Большом зале, смеясь и болтая, совершенно не подозревая о мире, существующем здесь, у воды. В камышах застрекотал сверчок, и ему ответил другой, и так они перекликались, пока вечер не наполнился их тихой песней. Мир, где гриффиндорка и слизеринка сидели под дубом достаточно близко, чтобы делить дыхание. Мир, где Малфой, называвшая себя Блэк, смотрела на магглорождённую ведьму так, будто та была самым драгоценным созданием во вселенной. Мир, где… — Мне, наверное, пора, — пробормотала Гермиона, не двигаясь с места. — Пока кто-нибудь ещё не пошёл искать. Рука Элары упала с её лица, но она не отодвинулась полностью. Её пальцы нашли пальцы Гермионы вместо этого, переплетаясь в пространстве между ними. — Наверное, — согласилась она, тоже не двигаясь. Ни одна не встала. Дуб шелестел над ними, роняя ещё несколько листьев к ним на колени: золотых, янтарных и глубокого горячего красного. Воздух остывал дальше, принося запах озёрной воды, отдалённых сосен и чего-то цветочного из теплиц, спрятанных за стенами замка. Где-то на территории залаял пёс, и эхо прокатилось по пустынному двору. — Завтра? — тихо спросила Гермиона. — Завтра, — подтвердила Элара. — Библиотека. Полночь. — Запретная секция? — Очевидно. — Губы Элары изогнулись. — Я хочу кое-что тебе показать. Книгу, которую Белла оставила мне. Она не совсем разрешённое чтение.       Любопытство Гермионы вспыхнуло мгновенно. Она не могла с этим ничего поделать; это было частью её существа. Но она не стала наседать, не требовала деталей. Просто кивнула, принимая обещание завтрашнего дня как подарок. Из Чёрного озера донёсся тихий плеск: гигантский кальмар лениво перевернулся во сне. Медленно, нехотя, они распутались. Гермиона подняла свою книгу с травы, стряхнула несколько раздавленных желудей и бережно вложила золотой дубовый лист обратно между страниц. Элара встала и протянула ей руку, чтобы помочь подняться. Это было необязательно, но приятно, потому что дарило ещё мгновение контакта. Они стояли лицом к друг другу у подножия дуба. Замок возвышался за ними, озеро простиралось перед ними, как тёмное стекло. Над Астрономической башней зажглись первые звёзды, их отражения задрожали на чёрной воде. — Миуна, — тихо сказала Элара. Гермиона подняла глаза. Долгое мгновение Элара просто смотрела на неё, впитывая, запоминая, так, как делала всегда, когда думала, что Гермиона не видит. Последние отблески заката поймали её тёмные глаза, превратив их в тёплый янтарь. Затем она подалась вперёд и поцеловала Гермиону в лоб. Мягко, коротко, до боли нежно. — Спасибо, — прошептала она ей в кожу. — За то, что не боишься меня. И прежде чем Гермиона успела ответить, Элара развернулась и пошла к замку. Её фигура становилась всё меньше на фоне сгущающейся темноты, и вскоре она скрылась за массивными дубовыми дверями, где дежурил Филч с фонарём в руке. Гермиона стояла там ещё долго после того, как она ушла, прижав руку ко лбу, где всё ещё хранилось тепло поцелуя. Озеро шептало ей. Дуб укрывал её. Звёзды выходили одна за другой, рассыпаясь по небу, как благословения. Где-то в камышах застрекотал сверчок, и ему ответил другой, и тихая песня наполнила вечер. Наконец она улыбнулась. Мягко, сокровенно, полная надежды. И последовала за Эларой обратно в замок. Завтра, подумала она. Полночь. Запретная секция. Она не могла дождаться.